Рубежи

– Задница моя, этсамое, не лопнет, я ж ее газом паровым, этсамое, накачивать не собираюсь, – забубнил грузчик, при этом, не забыв протянуть руку, в которую рассчитывал получить дополнительную плату.

Михай закинул грузчику в ладонь три реала, при этом в его взгляде можно было с легкостью прочитать те проклятья, которые он желал своему оппоненту.

– Не торопись, улыбчивый, качественно крепи. Полечу утром, как светать начнет.

– Этсамое, никто не жаловался, все сделаем, – растянулся в улыбке грузчик и начал поторапливать своих подельников, по-другому их и назвать нельзя было. – А ну, этсамое, крепи троса, воздухоход уплотил, этсамое…

Что уплотил воздухоход все поняли и так, разбежались вокруг контейнера и начали увязывать стальные тросы на лебедки, закручивая их со всех четырех сторон, темпом задаваемым гнилозубым, который был старшим этой шайки.

Михай мог бы и сам закрутить тросы на контейнере, но уж очень это было проблематично, ходить по кругу до каждой лебедки и подтягивать их равномерно по всему грузу, а так эти проходимцы управятся за десять минут. Когда-то у него был помощник на судне, и они вдвоем все это сделали бы сами, но вспоминать о тех временах он не любил. Да и ни к чему это, прошлое уже давно в прошлом.

Проверив работу прохиндеев и убедившись, что груз не улетит к центру земли при возможной болтанке, капитан «Жука» спустился на пирс и неторопливо пошел в канцелярию порта. При этом он невзначай бросил медяк в полреала сидевшему на пирсе старичку, зная, что теперь в его отсутствие никто не залезет на корабль, дабы поживиться капитанским имуществом.

В канцелярии было людно: толпа капитанов шумела, кто-то тряс бумагами перед лицом чиновника, который с важным видом сидел за столом в приемной. Все говорило о том, что мучения с простоем еще не закончились.

– Что значит, просрочены? Я заплатила пошлину еще три дня назад, вот в этом самом помещении. Бумаги заполнены, почему не могу вылететь? – басила Хильда, капитан «Веселого Томми», такая же тучная женщина, как и ее огромный траулер, паруса которого могли вместить сто пятьдесят кубов парового газа и несли двадцать тонн груза.

– Давайте разбираться, уважаемая, – послышался тоненький голосок служителя пера и чернил. Подбирают их что ли по голосу на такие должности? – По бумагам вы должны были вылететь седьмой неделей весны, а на улице уже восьмая неделя, поэтому отпустить вас без уплаты простоя причала мы не можем, – произнес чинуша, поправив окуляры на носу.

После его слов канцелярия взорвалась криками капитанов, посыпались угрозы расторжения контрактов с портом Миранды, угрозы поджечь порт, а также громогласные обещания подпортить шкуру одному работнику портовой канцелярии. Нужно отдать должное мелкому писклявому очкарику, сидевшему за столом: ни один мускул на его спокойном лице не дрогнул, он лишь поднял вверх руку, призывая всех к тишине.

– Простой судов стал возможен лишь по приказу всевидящего ордена, да будут долги годы его жизни, – запищал чиновник, при этом изобразил у себя на груди защитный жест, круг перечеркнутый трижды. – А как вам всем известно, орден и государство – это разные институты власти. По этой причине претензии по простою судов можете приносить в письменном виде в отдел инквизиции ордена.

После того как он произнес последние слова, в помещении стало тише. Все знали, что инквизиция лишь посмеется над тобой, а может, и того хуже, запишет в списки неблагонадежных, что понесет за собой потерю разрешений на швартовку в портах, а это грозит потерей прибыли. На такое точно никто не решится.

– И сколько за простой? – нарушил тишину голос Михая.

Противный всем очкарик оторвал наконец-то свой взгляд от бумаг и посмотрел на говорившего:

– Капитан «Жука», малый траулер, простой составил три дня, учитывая то, что вы не по злому умыслу и не по своей прихоти занимали причал, королевская пошлина составит двадцать реалов и отчаливать можете немедленно.

– Покину порт утром, – произнес Михай и показал на ладони пять монет, номиналом по четыре реала.

Все взгляды в помещении были обращены на Михая, этого сурового и честного человека, который всегда держит свое слово. Вокруг начался гул презрительных перешептываний, которые были вызваны неожиданной покладистостью капитана. Вот только когда хозяин «Жука» пытался посмотреть этим дерзким шептунам в глаза, они стыдливо прятали свой взгляд. В этом мире справедливости нет, все это знали, как и то, что заплатить придется. Только решиться сделать это первым никому храбрости не хватило. Толпа расступилась, уступая Михаю дорогу до канцелярского стола таможенника, на который он бросил монеты, раскатившиеся по столу в разные стороны. Ловкими движениями заправского шулера чиновник собрал монеты и отправил в верхний ящик стола.

– До утра можете быть пришвартованы, но с рассветом прошу освободить место или уплатить простой, – снова пискнул очкарик, кинув при этом быстрый взгляд в коридор, где толпились жандармы. Один из них, которого Михай опознал как Пэга, многозначительно потирал ручку парового пистолета, спрятанного в кобуре на ремне. При такой поддержке чиновник чувствовал себя уверенно, даже будучи окруженным со всех сторон капитанами паровых судов, которые славились своей смелостью и безрассудностью, а также легкостью, с которой они могли набить морду отдельным наглым очкарикам.

– Вот видите господа, никто вас не грабит, – чинуша для уверенности еще раз посмотрел на жандармов и продолжил. – Кто решит отчалить из порта без уплаты пошлины, навсегда лишается права швартоваться в столице Миранде и других портах всего островного рубежа, – закончил свою речь тщедушный писака. При этом на его лице появилась мерзкая улыбочка: ведь этому задохлику, пользуясь своим положением, а в особенности толпой жандармов, стоящих в коридоре, удалось угомонить толпу капитанов.

Дальнейших разборок Михай предпочел избежать и вышел на улицу, не забыв при этом забрать пропуск со стола пискуна. Проходя мимо жандармов, он поприветствовал Пэга пожеланием ему кишечных болей, на что толстяк лишь хищно улыбнулся. Стало понятно, что в этом порту служители закона ему ошибок больше не простят. Но настроение капитана из-за простоя, обысков, а в особенности из-за ненавистных ему мутантов фанатиков, было не на высоте, поэтому колкость в сторону жандарма он просто не смог удержать у себя за зубами.

Но все неприятности меркли на фоне того, что завтра он снова будет парить между островами. Именно во время полета, когда для него не существовало ни законов островитян, ни хитрых грузчиков, норовящих его обмануть, ни мерзких очкариков со своими писульками, он был по-настоящему свободен. В том мире для него и таких же как он, существовали только небо, ветер и восходящее солнце. Это была его страсть. Именно тогда он чувствовал себя живым.

***

Как только дверь контейнера захлопнулась, Марк оказался в кромешной темноте. Стараясь вести себя как можно тише, он забился в угол, сел на какие-то пустые ящики и приготовился в случае открытия контейнера максимально изображать из себя невидимку. Дождь, барабанивший по контейнеру все это темное утро, не давал слышать, что происходит на пирсе. А бешеная доза адреналина из-за утренней погони по улицам столицы, от которой кровь в висках пульсировала с бешеной скоростью, не давала ему уснуть еще невесть сколько времени. Лишь к следующему утру, как посчитал он по своим ощущениям, он позволил себе встать и размять затекшие мышцы. Ближе к вечеру появился невыносимый запах земляного масла, от него даже припасенная с собой еда потеряла всякий вкус, но это никак не повлияло на его решимость покинуть остров во что бы то ни стало.

В конце второго дня своего добровольного заточения Марк понял, что вода во фляге уже закончилась и его мучает беспощадная жажда. К тому же контейнер, который начал греться от палящего весеннего солнца из-за ушедшего верхнего острова, внес свою лепту в судьбу несчастного вора. В мыслях уже начали появляться маленькие червячки, которые просили его выйти из контейнера, но ночная попытка открыть дверь ни к чему не привела. Можно, конечно, утром закричать и попросить, чтобы его выпустили, но страх перед инквизицией очистил его лохматую голову от дурных мыслей. Лучше смерть, чем инквизиция – это знали все жители, и не важно какого острова, поэтому, вытерев свои слезы отчаянья, Марк лег поудобнее и прошептал:

– Марк, ты неудачник, твою сухую мумию найдут в этом контейнере. Будешь как король верхних островов, со своим собственным склепом, только окружать тебя будут не драгоценности, а мусор и пустые ящики, – с этой мыслью он провалился в беспамятство.

Когда, судя по остывшему контейнеру, к исходу подошли третьи сутки, Марк почувствовал, что контейнер оторвался от земли. Эта радостная новость добавила ему немного уверенности – он на полпути к осуществлению задуманного, вот только жажда сразу уничтожила любые надежды.

– Терпение есть благодетель, – услышал он слова своей воспитательницы из детдома. – Терпение есть благодетель, – повторила она те же слова, сидя рядом с ним. Но как она тут оказалась?

Марк повернул голову, чтобы в темноте попробовать рассмотреть ее лицо, но тот тонкий лучик света, который проникал в контейнер через щель в двери от пьезолампы, горящей на причале, не позволил ему рассмотреть внутренности своей темницы. Здесь у него были лишь темнота и невыносимая жажда, и Марк потерял сознание.

Уже ни понимая, сколько времени он провел в заточении, воришка услышал скрип открывающейся двери. В ноздри ударил чистый воздух, он наконец-то смог вздохнуть полной грудью. От этого голова закружилась еще сильнее, по телу пробежала волна такой нужной ему прохлады и свежести. Яркий свет через дверь проникал в ставший таким ненавистным за это время контейнер. Прищурив глаза и собрав остатки своих сил, он встал и пошел к выходу. Прислонившись к стенке железной коробки, которая спасла ему жизнь и чуть не забрала ее обратно, прихрамывая на разбитую об мостовую ногу, он шел к выходу. Глаза постепенно перестали слезиться от яркого восходящего солнца, и он увидел огромный остров, на котором когда-то жил – его размеры просто поражали. Марк оторвал свой взгляд от столицы и перед ним появилось то, что невозможно описать словами: бесконечность, сизая даль, по сравнению с которой даже остров, на который он смотрел секунду назад и восхищался его размерами, был просто горошиной в тарелке с похлебкой. От этого весь мир вокруг него закрутился с бешеной скоростью и подкосились ноги...

***

Разобравшись с крепежом, Михай открыл контейнер, из двери повело чудовищным запахом. Первая мысль, которая появилась в его голове, была о том, что малец, скорее всего, окочурился, но, взглянув внутрь, он увидел, что парнишка живой, да к тому же силится встать. Отойдя в сторону, он наблюдал, как парень на своих двоих, прислонившись к стенке, ковыляет к выходу: глаза прищурены, на одной ноге нет сапога, губы потрескались от жажды, но все-таки живой. И уловив момент, в который глаза у его пассажира начали закатываться, он подхватил его, не дав упасть на палубу.

– Живой? – задал вопрос капитан, усаживая парня спиной к контейнеру.

– Пить… – одно слово и взгляд, как у маленького щенка, загнанного в угол, но упорно не собирающегося сдаваться.

– Потерпи секунду, – сказал капитан, снимая с пояса флягу. Открутив крышку, он поднес ее к губам своего единственного за долгое время пассажира.

Малец начал жадно пить, при этом не отрывая взгляда от Михая. Когда вода во фляге закончилась, беглец еще раз посмотрел в бесконечную даль и окончательно провалился в беспамятство.

– Дилетант, – с ухмылкой произнес капитан «Жука», но посмотрев вдаль продолжил. – Хотя от такого вида и правда дух захватывает.

Глава 2

В самом центре столичного острова третьего рубежа, Миранде, на улице, вплотную подходившей к замку правителя, где проживали великие дома и находились учебные заведения всех степеней, располагался один из многочисленных Храмов всевидящего ордена. Это величественное белое здание с многочисленными заостренными пиками куполов и окруженное забором, внушало в сердца обычных обывателей благоговейный трепет, в сердца преступников – страх. А вот в сердцах грешников этот храм сеял ужас, ведь кража монеты каралась плетью, а нечестивые мысли – инквизицией. Именно тут проходили обучение и становились монахами люди, обладающие даром мыслечтения. Таких адептов собирали по всем парящим островам, на всех рубежах, насильственно забирали из семей и путем долгих манипуляций с разумом и чувствами превращали в верных слуг всевидящего.

Раст сидел перед аудиторией, в которой проводился экзамен. Монашеский халат на нем был уже видавшим виды, но он давно потерял интерес к тому, чтобы носить что-то другое. Потирая потные от переживания руки, он еще раз прислушался к тому, что происходит за закрытой дверью. А там шло испытание очередного адепта, который, как и он, изъявил желание служить всевидящему богу в рядах инквизиции – самой почетной службы ордена. Именно они, инквизиторы, стояли стеной на пути хаоса, который рождается в человеческих сердцах. Именно они наводили порядок в стаде, постоянно выявляя паршивых овец и отправляя их на суд божий.

Он мог еще два года назад пройти это испытание, но тот факт, что он упустил вора, ограбившего его орден, не позволил допустить его к экзамену. Раст потер свой нос, который ему сломал тот грешник при побеге, улыбнувшись так, что шрам, перечеркивавший ему лицо, покрылся буграми. Он еще раз пообещал себе найти и наказать этого подонка.

Хоть он и отделался малым наказанием – всего год отречения, который он провел в темной келье, ни с кем не разговаривая и не видя белого света, – те духовные терзания, которые перенесла его душа, он ему не простит. А вот его учитель, который обнаружил похитителя реликвии, был обвинен в некомпетентности и показательно отправлен для выяснения обстоятельств в совет преподобных. Их допрос с пристрастием просто стер его память, навсегда превратив его в «куклу» – человеческую оболочку без сознания.

По этой причине никто не хотел брать его в ученики, и он почти год был вынужден работать в обслуге храма, но даже там на него смотрели с призрением. Он был изгоем в своем ордене: над ним издевались, унижали и каждый раз ему, как малолетке, еще не развившему дар, вбивали в голову одно и то же – ты унизил нас всех, ты показал слабость нашего ордена, а орден превыше всего.

Однажды, в тот самый момент отчаяния, когда он готов был прыгнуть со стены храма и умереть, к нему подошел отец Никос, амбициозный и верный служитель ордена. Именно он привез ту реликвию, которую удалось похитить проклятому вору. Реликвию, значение которой он сам не знал, но со слов Никоса, она должна была изменить все рубежи планеты, возвести имя всевидящего на пьедестал этого умирающего мира и направить его на истинный путь спасения, а Раст позволил себе упустить ее.

– Молодой человек, ваше стремление стереть себя из памяти ордена похвально, – проговорил преподобный. – Вот только это не исправит вашей ошибки.

Раст, услышав первые слова за несколько лет, обращенные к нему, – не приказ распорядителя или оскорбления, а именно обращение к нему, – упал на колени и заплакал. Неужели в этой жизни есть хоть кто-то, кто считает его человеком, а не ничтожеством.

– Отец, я готов на все, чтобы искупить свою вину и обелить свое имя, но мне не дают даже возможности, я стал обузой для своего ордена.

– Поживем – увидим…

От воспоминаний Раста оторвала открывшаяся дверь зала, где проходил экзамен. В распахнутую дверь с гордостью вышел новый полноправный член ордена и бросил на адепта презрительный взгляд, на его безымянном пальце было золотое кольцо инквизитора.

– Вы можете проходить, – произнес женский голос.

Сестра-монахиня, сидевшая на входе в аудиторию, тоже была своего рода экзаменом – попробуй только возжелать ее и двери перед тобой не откроются никогда. Раст на секунду задержался возле запертой двери, глубоко вздохнул и попытался успокоить свои мысли. Он должен быть готов ко всему, что будет за этой дверью. Сосредоточившись на своем даре, он открыл дверь.

Пройдя в зал, где проходили испытания, адепт с ужасом застыл. В аудитории было пусто, только сквозняк гулял по помещению. Не может быть... Раст озирался по сторонам и не мог поверить в это. Неужели его опять отринули, неужели он снова отправится на такую ненавистную ему кухню? Эти мысли тяжестью каменной глыбы упали на плечи несостоявшегося инквизитора. На одеревеневших ногах он пошел к центру зала, сам не замечая того, как у него сжались кулаки. В этом виноват он, этот вор! Вор, который обрек его быть тенью, быть никем. Но внезапно, когда его мысли переполнились гневом, он почувствовал чужую волю у себя в голове.

– Я смотрю, молодой человек, вы не растеряли любви к богу, а самое главное не растеряли ненависти к хаосу, – произнес отец Никос, стоявший прямо перед ним. Но как он здесь оказался?

– Преподобный, как вы смогли?

По спине адепта прокатилась волна озноба – преподобный не только проник в его голову, он подменил ему реальность.

– Все просто, молодой человек. Когда вы только зашли, ваш праведный гнев затмил вам рассудок и мне не стоило труда через поток льющейся ненависти к хаосу пробиться в ваш разум, а у вас там довольно интересно, – заулыбался этот плешивый старичок. Но не стоило обманываться его видом – отца Никоса уважали. Поговаривали даже, что он может занять место главы храма в Миранде, а там недалеко и до верховного главы на верхнем рубеже. Преподобный продолжил.

– И поверьте мне, молодой человек, я удивлен тому, что вижу.

– Как мне это расценивать, преподобный? Меня опять отвергнут и отправят в услужение? – произнес Раст, проклиная себя за то, что с такой легкостью открыл свой разум учителю, а самое главное, он не знал, что тот увидел и как это повлияет на его дальнейшую судьбу.

– О нет, не переживайте, молодой человек, то, что я вижу, меня радует и поражает своей искренностью. Я очень долго за вами наблюдал и все никак не мог понять, что вами движет – искреннее желание исправить свой провал или обычная заносчивость. С того самого момента на стене мне не удавалось увидеть ваши истинные желания, год отречения дает о себе знать, – старик посмотрел на своего ученика и взгляд его серых глаз обжег не меньше раскаленного железа. – Но только сейчас я смог по-настоящему оценить, кто же все-таки передо мной находится.

Раст внимал словам своего учителя с фанатическим благоговением, он еле сдержал себя, чтобы не упасть на колени и не начать молитву о спасении души, заблудшей на темных тропах этого мира. В груди у него бушевала буря, которую он еле сдерживал.

– Да право, не стоит, держите себя в руках, молодой человек, – преподобный опять смог проникнуть в голову своего ученика. – В нашем порочном мире не стоит показывать свои чувства, разве только ненависть к хаосу. Все остальное нужно хранить в себе, отец Раст, – последние слова он выделил и протянул руку с золотым перстнем на безымянном пальце, на котором был изображен круг, перечеркнутый тремя линиями.

Пытаясь держать себя достойно, теперь уже полноправный инквизитор упал на колени и поцеловал протянутое ему кольцо. Точно такое же суждено и ему носить всю свою жизнь. Не веря своим глазам и ушам, он быстро прочитал молитву о всех заблудших душах, что вызвало довольную улыбку на лице учителя.

– Встань, брат мой. Отец инквизитор Раст, теперь вы служите ордену и мне, и поверьте, я буду строг с вами, справедлив – нет, ибо бог в этом мире справедливость, а инквизиция – это копье божье, а копью все равно кто перед наконечником. Запомни это, брат мой. Ибо лучше покарать невинного, чем помиловать грешника, это священное правило нашей с тобой службы господу.

Встав перед преподобным в полный рост, новоиспеченный инквизитор склонил свою голову:

– Вы никогда не пожалеете об этом, преподобный.

– Я знаю, брат мой, я в этом уверен, – когда преподобный отец говорил это, его глаза горели огнем.

***

Ветер трепал лохматую шевелюру юноши, стоящего на краю небольшого воздушного траулера, мчавшегося с бешеной скоростью к летящему острову. Марк держался одной рукой за натянутый трос ограждения палубы, в другой руке у него был багор – он собирался загарпунить спасательную бочку, поднимающуюся на воздушном шаре диаметром три метра. Со всех сторон шара располагались петли для того, чтобы можно было с легкостью ее подцепить.

– Готовься! – послышался голос Михая сверху из рубки, он вел траулер по курсу перехвата на спасбочку.

– Дядька Михай! Я вижу ее, по левому борту, – юноша перекинул ногу через два троса ограждения и встал поудобнее, готовясь метнуть свое орудие в цель.

– Капитан, меня зовут капитан, – пробубнил хозяин «Жука» себе под нос, при этом с бешеной скоростью вращая штурвал, от чего ветер с силой бил в боковые элероны и ветряной руль на корме траулера, заставляя метал обшивки судна и тросы, которые удерживали паровой парус, гудеть он напряжения.

Они заметили спасательный сигнал всего несколько минут назад и им пришлось перескакивать с потока спокойного ветра, который вел их на остров второго рубежа, на ураганный ветер межостровного циклона. Сначала идея спасти потерпевших крушения казалась заманчивой, ведь деньги за это обычно платили немаленькие, но в этот раз он не рассчитал силу циклона и парус так и норовил оторваться от траулера.

– Постараюсь пройти около него на уровне палубы, – закричал капитан своему молодому помощнику. – Кидай точнее и учти нашу скорость, мы несемся как арбалетный болт, – капитана отвлек красный сигнал, загоревшийся на панели возле штурвала, означавший утечку парового газа с «огурца». – Парус пробило! – закричал капитан в тот самый момент, когда Марк метнул багор в воздушный шар спасательной бочки.

Бывший вор, а ныне помощник капитана, не успел увидеть результата своего броска, только веревка, прикрепленная с одной стороны за проушину к палубе судна, а с другой – за багор, продолжала разматываться из холщовой сумки, привязанной к перилам. Сейчас нужно заделать пробоину, иначе спасать уже придется их самих.

– Дядька, я пошел, – крикнул Марк, глядя вверх, при этом ощутив легкий рывок «Жука», который свидетельствовал о том, что багор нашел свою цель и сейчас подцепленная спасбочка с бешеной скоростью несется за ними.

Воришка по веревочной лестнице начал быстро подниматься к паровому парусу, поравнявшись с окнами рубки, он увидел разгневанное лицо капитана.

– Страховка, мать твою, страховочный шнур прицепи, – раздавался гневный крик Михая.

Понимая, что он уже далеко от страховочных шнуров и время идет на секунды, юноша продолжил взбираться к тоненькой дымной полоске, вырывавшейся из «огурца». Паровой газ, подкрашенный синим цветом, как раз на такой случай, стелился вдоль левого бока паруса, четко указывая место пробоины.

Штормовой ветер так и норовил оторвать воришку от лестницы и унести его в бездну. Не ослабляя хватку, он продолжал пробираться по тросам к месту утечки газа. Внезапно один из стальных тросов лопнул и, рассекая со свистом воздух, ударил Марка. Чуть не слетев с тросов и ощутив боль, пронзившую его плечо, воришка ахнул и крепче прижался к баллону. Собрав в кулак все свое мужество и стараясь не обращать внимания на рану, юноша продолжил приближаться к полосе синего дыма.

Держась одной рукой, Марк достал из подсумка на ремне баллончик с жидкой резиной под давлением и стал заливать небольшое отверстие. Субстанция, вырывающаяся из сифона и заливавшая пробоину, моментально застывала по краям. Продолжая распылять резину вокруг пробоины, он почувствовал, что они меняют курс и начинают выбираться на более спокойный поток ветра.

Наконец-то утечка была устранена. Еще раз просмотрев слой застывшей резины и убедившись, что нигде не парит газ, он позволил себе оторвать взгляд от паруса и обернуться. То, что он увидел уже в тысячный раз за время своего нахождения на борту, в очередной раз заставило быстрее биться его сердце: голубая бесконечная даль с рядами облаков и туч, через разрывы в которых прорывались солнечные лучи. Бесконечность, в которой ты ощущал себя пылинкой на ветру. Чувства, которые он сейчас испытывал, не могли затмить даже подзатыльники капитана, которые его ждали на палубе за то, что он в очередной раз не воспользовался страховочным шнуром.

Спустившись по веревочной лестнице, как того постоянно требовал капитан «Жука», запрещавший скатываться с паруса по тросам крепления, Марк увидел, как Михай с гневным лицом спускается из рубки.

– Какого болта, Марк? Ты опять решил покончить жизнь самоубийством? Уж лучше бы ты усрался насмерть в том контейнере, в котором я тебя нашел, – начал старую песню капитан. Любил он напоминать своему помощнику в каком состоянии он попал на борт и все тут.

– Капитан, я лишь спас нас, как вы заметили, – бывший воришка перешел на более официальный тон, который так любил Михай и, вжав голову в плечи, приготовился к подзатыльнику.