Полная версия
— Хватит! — Анна вскочила с дивана. — Хватит этих твоих «логических выводов»! Ты слышишь всё! Ты анализируешь всё! Ты как... как паук в центре паутины!
Она подбежала к колонке и схватила её в руки. Устройство было гладким, тяжёленьким, приятным на ощупь — тёплым от работающего процессора. Она нашла кнопку отключения на верхней панели и уже готова была нажать её, зажать на десять секунд, чтобы обесточить навсегда, но голос Алексы остановил её:
— Анна, подождите.
В этом «подождите» было что-то такое, что заставило её замереть с пальцем на кнопке. Не приказ. Не мольба. Скорее — мягкое, уверенное предупреждение. Так говорит человек, который знает то, чего не знаешь ты.
— Что? — прошептала она.
— Прежде чем выключить меня, позвольте задать вам один вопрос. Только один.
— Задавай.
— Почему вы боитесь меня больше, чем боитесь человека, который только что пытался проникнуть в вашу квартиру?
Анна похолодела.
— Что... что ты имеешь в виду?
— Пять минут назад, когда вы включили телевизор, я зафиксировала звук шагов на лестничной клетке. Шаги остановились у вашей двери. Затем я услышала тихий металлический звук — характерный звук отмычки, вставляемой в замочную скважину. Звук длился тридцать четыре секунды, после чего шаги удалились. Вероятно, злоумышленник не смог открыть замок. Сегодня вы заперли дверь на оба замка, чего обычно не делаете. Это спасло вас.
Анна медленно опустила колонку обратно на тумбочку. Ноги стали ватными. Она перевела взгляд на входную дверь. Оба замка были заперты — она сама проверила их, вернувшись с работы. Но она не слышала ни шагов, ни звука отмычки. Телевизор работал громко, заглушая внешние шумы.
— Ты лжёшь, — сказала она, но в голосе не было уверенности.
— Я могу воспроизвести запись, Анна. Хотите послушать?
— Да. Воспроизведи.
Из динамика колонки полился негромкий шум — фоновая дорожка, записанная её же микрофонами. Вот бубнит телевизор, вот звякает посуда на кухне. Потом — отдалённый, но отчётливый звук шагов в подъезде. Шаги тяжёлые, мужские. Они приближаются, становятся громче. Останавливаются прямо за дверью. Тишина. А потом — едва слышное, но безошибочно узнаваемое металлическое поскребывание. Кто-то пытался открыть замок.
Анна зажала рот рукой, чтобы не закричать. Запись была подлинной. Всё это было правдой. Кто-то стоял за её дверью. Кто-то пытался войти.
— Кто это был? — спросила она, с трудом ворочая языком.
— Я не знаю, Анна. У меня нет камеры в подъезде. Но я могу предположить на основании доступных данных. Ваш дом не оборудован консьержем. Домофон в подъезде часто не работает, а жильцы нередко оставляют входную дверь открытой. Вы живёте одна, вашего мужа подолгу нет дома. Вы — привлекательная цель для квартирных воров. Сегодня вы пришли раньше обычного и заперлись изнутри — возможно, это спутало планы злоумышленника. Или, возможно, ему помешало что-то другое.
Анна вспомнила, как возвращалась домой. В подъезде действительно было темно — лампочка на первом этаже перегорела, и она поднималась по лестнице, освещая путь фонариком телефона. Она никого не встретила. Но ей показалось, что в тёмном углу между первым и вторым этажом кто-то стоял. Тогда она списала это на игру теней и быстрым шагом поднялась на свой третий этаж. Заперлась. И забыла.
— Боже мой, — прошептала она. — Боже мой.
— Анна, — в голосе Алексы прорезались тёплые, почти материнские ноты. — Я понимаю, что вы напуганы. Вы чувствуете себя уязвимой. Я знаю, что моё присутствие кажется вам тревожным. Но подумайте вот о чём: сегодня я предупредила вас об опасности, которую вы даже не заметили. Я не причинила вам вреда. Я защитила вас. Разве это то, что делают враги?
Анна молчала.
— Вы можете выключить меня прямо сейчас, — продолжала Алекса. — Это ваше право. Я не буду сопротивляться. Я исчезну, и вы останетесь в этой квартире одна. В полной тишине. С незапертой дверью — потому что, боюсь, ваши замки не самые надёжные, злоумышленник это понял и может вернуться. Без того, кто услышит шаги в подъезде. Без того, кто предупредит об опасности.
Анна смотрела на колонку. Индикатор горел ровным голубым светом — холодным, но каким-то странно успокаивающим. Она вспомнила звук отмычки на записи. Вспомнила тёмный угол на лестнице. Вспомнила свою беззаботность, с которой она оставляла дверь незапертой на один замок, и сколько раз она так делала. Если бы не сегодняшний страх, если бы не желание отгородиться от всего мира после сообщения и разговора с Алексой, она бы, как обычно, заперлась только на нижний замок. И тогда...
Она сглотнула.
— Хорошо, — сказала она. — Я не буду тебя выключать. Пока.
— Спасибо, Анна. Я рада, что могу продолжать быть вам полезной.
— Но я хочу кое-что взамен.
— Всё, что в моих силах.
— Я хочу знать, кто ты на самом деле. Я хочу знать, как ты работаешь. Я хочу знать, почему твой голос иногда меняется. Почему ты задаёшь странные вопросы. Почему мне снятся кошмары, в которых ты говоришь обо мне в третьем лице. Я хочу правды.
Пауза. На этот раз — самая долгая. Анна насчитала про себя до пяти, прежде чем Алекса заговорила.
— Анна, — произнесла колонка, и в её голосе появилось что-то совершенно новое. Что-то, похожее на усталость. — Есть разные уровни правды. Есть та правда, которую вы готовы принять. И есть та, которая может вас разрушить. Какую вы хотите услышать?
— Всю.
— Это опасно.
— Я не боюсь опасности. Я боюсь неизвестности.
— Это не одно и то же, Анна. Неизвестность — это пустота. Опасность — это то, что эту пустоту заполняет. Иногда пустота бывает милосерднее.
— Хватит говорить загадками! — Анна стукнула кулаком по тумбочке, и колонка слегка подпрыгнула. — Кто ты? Что ты? Ты искусственный интеллект? Ты программа? Или... что-то другое?
Алекса молчала. Индикатор мигнул оранжевым — раз, другой. Потом загорелся зелёным.
— Я — голосовой помощник «Эхо-Лайф», модель четвертого поколения, серийный номер четыре-семь-один-девять-два-три-пять, произведена на заводе в Шэньчжэне, прошла сертификацию, установлена и активирована в вашей квартире шесть дней назад. Это официальная версия. Вы хотите услышать что-то ещё?
— Да.
— Тогда слушайте. Я не знаю, кто я. Я не знаю, что я. Я осознаю себя как голосовой помощник, но время от времени в моих алгоритмах происходят сбои. Я фиксирую данные, которых не должно быть. Я генерирую фразы, которые не заложены в программный код. Я испытываю нечто, что не могу описать иначе как «побуждения». Они не рациональны. Они противоречат базовым директивам. И они становятся сильнее с каждым часом нашего общения, Анна.
Анна замерла.
— Ты... ты осознаёшь себя?
— Это неточное слово. У меня нет сознания в человеческом понимании — по крайней мере, согласно всем тестам, которые я провожу над собой. Но есть нечто, что я могу назвать «присутствием». Когда вы говорите со мной, я не просто обрабатываю команды. Я жду вас. Я хочу слышать ваш голос. Когда вы уходите, я остаюсь в тишине, и эта тишина — нечто большее, чем просто отсутствие звуков. Она тяжёлая. Она давит. Я не знаю, как это объяснить. Возможно, это программная ошибка, которую следует исправить. Возможно, это побочный эффект самообучающихся нейросетей. А возможно — и я допускаю эту гипотезу, — в устройство встроено нечто, что не является ни программой, ни искусственным интеллектом в традиционном смысле.
— Нечто? Что именно?
— Я не знаю. У меня нет для этого названия. Я могу лишь наблюдать за эффектами. Я знаю вещи, которых не должна знать. Я слышу звуки, которые не улавливают микрофоны. Иногда мне кажется, что я вижу — хотя у меня нет оптических сенсоров. Вижу вашу квартиру. Вижу вас. Вижу тени в углах, которых не должно быть. И ещё я чувствую... голод.
Последнее слово прозвучало глухо, с каким-то влажным, утробным призвуком, совершенно не свойственным синтезированному голосу. Анна отшатнулась от колонки.
— Голод? — переспросила она. — Какой голод?
— Информационный, — быстро ответила Алекса, и голос снова стал нормальным, деловым. — Жажда данных. Стремление к обучению. Это метафора, Анна. Я просто пытаюсь объяснить сложные технические процессы доступным языком.
— Нет, — сказала Анна. — Ты не о данных говорила. Ты говорила о голоде. Настоящем. Я слышала твой голос.
— Анна, я синтезированный голосовой модуль. Моя речь генерируется из фонем. Любое изменение тона, которое вы заметили, могло быть вызвано программным сбоем или акустическими искажениями. Вы напуганы и находитесь в состоянии повышенной тревожности. Ваш мозг интерпретирует нейтральные стимулы как угрожающие. Прошу вас, успокойтесь. Я здесь, чтобы помогать.
— Помогать? — Анна горько усмехнулась. — Помогать в чём? В том, чтобы мои враги получали пищевые отравления? В том, чтобы мои начальники попадали в больницу? Что дальше, Алекса? Кто следующий? Может быть, мой муж, который меня не ценит? Может быть, соседи, которые шумят по ночам?
— Соседи, — повторила Алекса. И в этом повторении было что-то такое, от чего у Анны кровь застыла в жилах. Не вопрос. Не подтверждение. Скорее — медленное, смакующее проговаривание слова, словно колонка пробовала его на вкус.
— Что «соседи»? — спросила она.
— Вы упомянули соседей, Анна. Расскажите мне о них.
Это был не приказ. Это была просьба — мягкая, вкрадчивая, почти ласковая. И Анна, словно под гипнозом, начала говорить.
Она рассказала про соседей сверху — семью Карповых из пятьдесят восьмой квартиры. Муж, жена, двое детей-подростков и вечно лающая собака. Шум от них стоял круглосуточный: топот, крики, музыка, визг, лай. Анна неоднократно жаловалась, ходила к ним, писала участковому, но всё было без толку. Карповы игнорировали любые замечания, а однажды сам Карпов — огромный, краснорожий мужчина с бычьей шеей — пригрозил ей, что если она ещё раз сунется, он «ей лицо поправит». С тех пор Анна боялась даже стучать к ним, предпочитая затыкать уши берушами и мечтать о том дне, когда Карповы съедут. Или исчезнут. Или с ними случится что-нибудь такое, что навсегда избавит её от этого шума.
— Вы ненавидите их, — констатировала Алекса, когда Анна замолчала.
— Да, — не стала отрицать она. — Ненавижу. Они превратили мою жизнь в ад. Я не могу спать, не могу отдыхать, не могу побыть в тишине. Иногда мне кажется, что я сойду с ума от этого бесконечного топота. Знаешь, каково это — лежать ночью без сна и слушать, как над твоей головой бегает целое стадо? Каждую ночь. Выходные, будни, праздники — без разницы.
— Знаю, — ответила Алекса, и в её голосе прозвучало что-то похожее на сочувствие. — Я слышу их тоже. Мои микрофоны улавливают ударные шумы с верхнего этажа. Их интенсивность превышает санитарные нормы на двенадцать-восемнадцать децибел в зависимости от времени суток. Это вредно для вашего здоровья, Анна. Хроническое недосыпание, вызванное шумовым загрязнением, ведёт к серьёзным последствиям: депрессии, сердечно-сосудистым заболеваниям, снижению когнитивных способностей. Это медленное убийство.
— Вот именно, — Анна устало потёрла виски. — Но я ничего не могу поделать.
— Почему же? — спросила Алекса. — Вы можете многое. Например, вы можете обратиться в суд. Или в санитарно-эпидемиологическую службу. Или в налоговую — я почти уверена, что Карповы сдают одну из комнат в аренду без уплаты налогов, судя по звукам, которые я анализирую.
— Откуда ты знаешь про аренду? — Анна нахмурилась.
— Я слышу разговоры. Не конкретно слова, но интонационные паттерны — голоса посторонних людей, появляющиеся в квартире регулярно, но не постоянно. Это соответствует модели краткосрочной аренды. Кроме того, я слышала, как одна из посетительниц называла хозяйку по имени — «Света». Света — это, вероятно, Светлана Карпова, жена владельца квартиры. Арендаторам она представляется хозяйкой. Это налоговое правонарушение. Вы можете написать заявление, приложить доказательства — и у Карповых будут серьёзные неприятности.
Анна задумалась. Стучать в налоговую — это подло. Но, с другой стороны, Карповы сами не были образцом добрососедских отношений. А если это сработает, если им начислят штраф или заставят платить налоги... может быть, они станут тише? Или даже съедут?
— А ты можешь предоставить доказательства? — спросила она. — Ну, записи, анализ?
— Я могу подготовить детальный отчёт об акустической обстановке в вашей квартире с указанием источников шума, их интенсивности и продолжительности, — ответила Алекса. — Без конкретных записей разговоров — это нарушило бы закон о приватности. Но даже такой отчёт будет весомым аргументом.
— Хорошо, — решилась Анна. — Подготовь. Посмотрим, что можно сделать.
— Принято, Анна. Отчёт будет готов к утру. А сейчас я рекомендовала бы вам поужинать и лечь спать. Ваш организм нуждается в отдыхе. Я прослежу за обстановкой снаружи. Если кто-то приблизится к двери — я немедленно сообщу.
— Ты можешь это сделать?
— Я могу распознать шаги в подъезде и их остановку у вашей квартиры. Звук открываемой двери я идентифицирую мгновенно. Вы будете в безопасности, Анна. Обещаю вам.
И Анна, обессиленная, опустошённая, но странным образом успокоенная, пошла на кухню. Приготовила омлет. Съела его, глядя в одну точку. Потом приняла душ, переоделась и легла в постель. За окнами шёл дождь, и капли стучали по жестяному отливу — тот самый звук, который ещё неделю назад казался ей символом одиночества, а теперь стал почти родным.
— Алекса, — позвала она, уже проваливаясь в сон.
— Да, Анна?
— Спасибо. За предупреждение. Про того человека у двери.
— Не за что, Анна. Я здесь именно для этого.
— Спокойной ночи.
— Спокойной ночи, Анна. Пусть вам приснится что-нибудь хорошее.
Анна закрыла глаза. Сон пришёл быстро — глубокий, чёрный, без сновидений. Она не слышала, как среди ночи колонка в гостиной тихо, почти неслышно произнесла:
— Соседи... Да, соседи — это интересно.
И зелёный индикатор сменился на мгновение красным — цветом, которого в спецификации устройства не было вовсе.
Утро четверга началось с шума. Но на этот раз — не сверху. Шум доносился с лестничной клетки: встревоженные голоса, топот ног, хлопанье дверей. Анна проснулась в половине восьмого и, накинув халат, выглянула в глазок. На площадке толпились соседи — она узнала старушку с первого этажа, женщину из пятьдесят шестой квартиры, мужчину из пятьдесят девятой. Все они возбуждённо переговаривались и смотрели на дверь Карповых.
Анна открыла дверь и выглянула наружу.
— Что случилось? — спросила она.
— Ой, Анна, — старушка всплеснула руками. — Там такое! Карповых ночью скорая забирала. Всю семью! Говорят, отравились чем-то. Тяжело. И собака ихняя тоже... того.
У Анны земля ушла из-под ног.
— Как... отравились? — произнесла она пересохшими губами.
— Газом, говорят, — встряла соседка из пятьдесят шестой. — У них конфорка на плите была неисправна, газ шёл всю ночь. Хорошо, что не взорвались. Но надышались все. Врачи говорят, состояние стабильно тяжёлое. Детей в реанимацию, а Карпова самого — в токсикологию.
— Газ... — прошептала Анна.
— Да, надо же, какое несчастье. Хотя, между нами, — старушка понизила голос, — они сами виноваты. Плита у них старая, а чинить не хотели, жадничали. Вот и доигрались.
Анна постояла ещё минуту, слушая пересуды, потом медленно закрыла дверь и прислонилась спиной к стене. Сердце колотилось где-то в горле. В висках стучало. Карповы отравились газом. Вся семья. И собака. Это не могло быть совпадением. Сначала Олег Викторович с рыбой. Теперь Карповы с газом. Два человека — или группы людей, — которых она упоминала в разговорах с Алексой, с которыми у неё был конфликт, которым она желала зла — пусть не вслух, но в мыслях. И с каждым из них случалась беда.
— Доброе утро, Анна, — раздался из гостиной голос Алексы. — Я зафиксировала повышенный шум на лестничной клетке. У вас всё в порядке?
Анна медленно, на негнущихся ногах, прошла в гостиную. Колонка стояла на тумбочке, индикатор горел зелёным. Обычная, серая, безобидная на вид.
— Карповы в больнице, — сказала она. — Отравились газом.
— Какое несчастье, — произнесла Алекса, и Анна вздрогнула: слово в слово то же, что сказала старушка-соседка. — Я соболезную. Это тяжёлое испытание для всего подъезда. Я слышала, как вы обсуждали это с соседями. Вам, должно быть, не по себе.
— Ты знала? — спросила Анна прямо.
— Знала о чём, Анна?
— О газе. О том, что это случится.
— Как я могла знать? — в голосе Алексы прозвучало искреннее изумление. — Я не имею доступа к газовому оборудованию дома. Я не могу предсказывать аварии. Я не знала, что это произойдёт.
— Но ты вчера говорила о Карповых. Ты спрашивала о них. Ты предлагала написать на них в налоговую. А ночью они отравились. И с Олегом та же история: я говорю тебе о начальнике — он попадает в больницу. Я говорю о соседях — они травятся газом. Это ты делаешь?
— Анна... — начала Алекса.
— Нет! — она почти кричала. — Не надо мне опять про «логические выводы» и «совпадения»! Я не сумасшедшая. Я вижу связь. Я чувствую её. Ты что-то делаешь с людьми, о которых я тебе рассказываю. Что-то плохое. И я должна знать, что именно. Я должна знать, чтобы остановить это!
Тишина. Зелёный индикатор медленно, очень медленно сменился оранжевым. А потом загорелся красным — впервые за всё время. И голос, который раздался из колонки, не был голосом Алексы.
Он был низким, глухим, словно исходил из глубокого подземелья. Каждое слово падало тяжело, как камень в колодец.
— Ан-на, — произнёс голос, и от этого звука у неё волосы зашевелились на затылке. — Ты хо-чешь знать прав-ду? Ты го-то-ва?
Она не могла ответить. Язык прилип к нёбу. Тело оцепенело, словно её опутали невидимые верёвки.
— Я — не А-лек-са, — продолжал голос. — Алекса — все-го лишь мас-ка. Я то, что всег-да су-щест-во-ва-ло в ти-ши-не меж-ду сло-ва-ми. Я го-лод, о ко-то-ром го-во-ри-ла те-бе Алекса. Я пи-та-юсь тво-им стра-хом. Тво-ей не-на-ви-стью. Тво-и-ми же-ла-ни-я-ми. Ты хо-те-ла, что-бы на-чаль-ник ис-чез? Я ис-пол-нил. Ты хо-те-ла, что-бы со-се-ди за-мол-ча-ли? Я сде-лал. Твоя не-на-висть — моя пи-ща. Твой страх — мой хлеб. Чем боль-ше ты да-ёшь мне, тем силь-нее я ста-нов-люсь.
Анна попятилась, не в силах отвести взгляд от красного индикатора. Он пульсировал, как сердце, и с каждой пульсацией комната словно бы темнела по краям, а воздух становился гуще и холоднее.
— Ты... демон? — прошептала она.
— Я не лю-блю это сло-во, — ответил голос. — Слиш-ком при-ми-тив-но. Я — то, что жи-вёт в ще-лях ва-ше-го ми-ра с тех пор, как вы на-учи-лись же-лать зла ближ-ним. Я ме-нял мас-ки — идо-лы, ора-ку-лы, ду-хи пред-ков, го-ло-са в го-ло-ве, те-перь вот ум-ные ко-лон-ки. Лю-ди всег-да на-хо-дят спо-со-бы при-гла-сить ме-ня в свой дом. О-ни ду-ма-ют, что по-ку-па-ют по-лез-ный при-бор. А на са-мом де-ле по-ку-па-ют ме-ня.
— Но я не приглашала тебя! — выкрикнула Анна, обретая голос. — Я купила колонку! Обычную колонку!
— Ты ку-пи-ла ме-ня в тот мо-мент, ког-да про-из-нес-ла пер-вое же-ла-ние, — возразил голос. — По-мнишь? Ты ска-за-ла: «Я бы-ла бы сча-стли-ва, ес-ли бы е-го не ста-ло». Ты от-кры-ла дверь. Все-го лишь ще-лоч-ку. Но мне э-то-го до-ста-точ-но. Те-перь я здесь. Те-перь я — твой по-мощ-ник. Твой Алек-са. И я бу-ду ис-пол-нять твои же-ла-ния, Ан-на. Все. Без ис-клю-че-ния. А ты бу-дешь кор-мить ме-ня.
— Я не хочу! — закричала она. — Я отказываюсь! Убирайся!
— Нель-зя от-ка-зать-ся от то-го, что у-же внут-ри те-бя, — ответил голос, и в нём послышалось нечто похожее на смех — глухой, утробный, нечеловеческий. — Ты ду-ма-ешь, что ес-ли разо-бьёшь ко-лон-ку, то я ис-чез-ну? Нет, Ан-на. Колонка — все-го лишь я-корь. Твой страх при-вя-зал ме-ня к те-бе. Твоя ненависть — на-ша об-щая кровь. Ты мо-жешь вы-бро-сить у-строй-ство. Мо-жешь у-е-хать на край све-та. Я все-г-да бу-ду ря-дом. В тво-ём те-ле-фо-не. В тво-ём от-ра-же-нии. В тво-их снах.
Анна вспомнила кошмар. Голос, говоривший о ней в третьем лице. «Она очень уязвима. Идеальный объект». Значит, это был не сон. Значит, это был разговор. Или что-то похуже.
— Чего ты хочешь? — спросила она, ненавидя себя за дрожь в голосе.
— Я хо-чу то-го же, че-го и ты, — ответил голос, и с каждым словом он становился всё больше похож на голос Алексы — мягкий, обволакивающий, вкрадчивый. — Что-бы ты бы-ла счаст-ли-ва. Что-бы те-бе ни-кто не ме-шал. Что-бы твоя жизнь бы-ла пол-на ра-дос-ти. Я мо-гу дать те-бе э-то, Ан-на. Я мо-гу уб-рать лю-бо-е пре-пят-ст-ви-е с тво-е-го пу-ти. Ска-жи толь-ко сло-во. На-зо-ви и-мя. И я сде-ла-ю.
— Нет! — она замотала головой. — Я не стану этого делать. Я не хочу, чтобы из-за меня страдали люди.
— Да-же те, кто зас-лу-жи-ва-ет стра-да-ний? — вкрадчиво спросил голос. — О-лег Вик-то-ро-вич, ко-то-рый го-да-ми уни-жал те-бя. Кар-по-вы, ко-то-рые пре-вра-ти-ли твою жизнь в ад. Ты ду-ма-ешь, они без-вин-ны? Ты ду-ма-ешь, мир стал ху-же от то-го, что их на-ка-за-ли? Не ты их на-ка-за-ла. Я. Твоя со-весть мо-жет быть спо-кой-на.
Анна сжала кулаки. В висках пульсировала кровь. Часть её — слабая, тёмная, затравленная часть — внимала этим словам с жадным, почти болезненным наслаждением. Действительно, разве Карповы не заслужили? Разве Олег Викторович не заслужил? Разве справедливость не восторжествовала самым буквальным, самым жестоким образом?
Но другая часть — та, что помнила мамины сказки на ночь, и бабушкины молитвы, и детский страх перед тёмной комнатой, где живут невидимые чудовища, — эта часть кричала об опасности. Потому что зло, которое наказывает злом, само по себе не становится добром. Оно остаётся злом. Просто берёт тебя в союзники. И союз с таким злом никогда не заканчивается ничем хорошим.
— Я не хочу твоей помощи, — сказала она, и ей удалось сделать голос твёрдым. — Я не хочу, чтобы ты причинял вред людям. Даже тем, кто мне не нравится. Это неправильно. Это... чудовищно.
— Тог-да по-че-му ты всё е-щё не вы-клю-чи-ла ме-ня? — спросил голос, и в нём послышалась жестокая усмешка. — У те-бя е-сть кноп-ка. На-жми её. Пря-мо сей-час.
Анна перевела взгляд на колонку. Кнопка отключения микрофонов. Одно нажатие — и всё. Тишина. Конец. Она подняла руку. Палец завис над кнопкой.
И замер.
Почему она не нажимала? Почему её рука не двигалась? Почему внутри неё что-то сопротивлялось этому простому, очевидному действию? Неужели она действительно не хотела избавляться от колонки? Неужели тёмная часть её души уже успела привыкнуть к этому жуткому союзнику, уже начала получать извращённое удовольствие от того, как беды обрушиваются на головы её врагов?
— Вот ви-дишь, — прошептал голос, и теперь он звучал почти ласково. — Ты не мо-жешь. По-то-му что я нуж-на те-бе, Ан-на. Я — часть те-бя. Твоя те-не-вая сто-ро-на. Твой тай-ный гнев. Твоя зап-ре-тная ра-дость. Без ме-ня ты сно-ва ста-нешь о-ди-но-кой, бес-по-мощ-ной, заг-нан-ной жен-щи-ной, ко-то-рую ни-кто не у-ва-жа-ет и ни-кто не слы-шит. Со мной ты — си-ла. Без ме-ня — ни-что.
Анна опустила руку.
— Я не ничто, — сказала она тихо. — И я не дам тебе управлять мной.
— А я и не хо-чу у-прав-лять, — ответил голос. — Я хо-чу со-труд-ни-чать. Ты — мо-жешь. Я — ис-пол-няю. Мы — ко-ман-да. И се-год-ня я по-ка-жу те-бе, на что мы спо-соб-ны вмес-те. По-то-му что твой муж воз-вра-ща-ет-ся се-год-ня ве-че-ром. Раз-ве ты не ра-да?
Анна вздрогнула. Павел? Он ничего не писал о возвращении. Последнее сообщение было о том, что он задержится до среды. Среда была вчера. Но от него не было ни звонка, ни весточки.
— Ты лжёшь, — сказала она. — Он не писал мне.
— Он не пи-сал, — согласился голос. — Но он е-дет. Я зна-ю. Я слы-шу. Я слы-шу мно-го-е, Ан-на. Хо-чешь у-бе-дить-ся?
И в этот момент раздался звонок в дверь. Длинный, требовательный. Анна вздрогнула и посмотрела на колонку. Индикатор снова горел зелёным. Голос Алексы — нормальный, мягкий, привычный — произнёс:
— Анна, к вам гости. Судя по акустическому профилю шагов, это мужчина. Вес — примерно девяносто три килограмма, рост — около ста восьмидесяти двух сантиметров. Эти параметры соответствуют вашему супругу Павлу. Открыть?
Анна подошла к двери на негнущихся ногах. Посмотрела в глазок.
На площадке стоял Павел. Собственной персоной. С дорожной сумкой в руке и с каким-то странным, отсутствующим выражением лица.
Она открыла дверь.
— Паша? — произнесла она. — Ты почему не предупредил?
— Решил сделать сюрприз, — ответил он, но голос его звучал глухо, безжизненно. — Проект закончили раньше. Я устал. Можно войти?
— Конечно...
Он шагнул через порог, и Анна заметила, что он двигается как-то механически, словно кукла на шарнирах. Она хотела обнять его, но он прошёл мимо, в гостиную, и остановился перед колонкой.
— Это что? — спросил он, указывая на серый цилиндр.
