Измена Муж Напрокат

Про конверт надо рассказать по порядку, потому что тут важна хронология.

Утром я видела через дверь кухни, как мама отсчитывает наличные. Она это делает ловко, профессионально: купюры веером, пальцы быстрые, губы шевелятся. Отсчитала, убрала в белый конверт, на конверте написала «материалы» и отдала Даниле:

— Тут на крепёж и на два рулона. Чеки привези.

— Обижаешь, — он сунул конверт во внутренний карман и поцеловал её в макушку, царским жестом, сверху вниз.

Вечером меня послали за хлебом. У магазина стояла компания: Данила, двое наших, один чужой, все с бутылками, и Данила как раз рассчитывался у окошка ларька. Из белого конверта.

— Гуляем, мужики, я сегодня добрый! — он раздавал бутылки, как призы. — Со мной не пропадёшь!

Я стояла с хлебом и считала купюры глазами. Получалось не очень: издалека, в сумерках. Но конверт я узнала бы из тысячи, на нём маминым почерком было написано слово, которое отсюда не читалось, и слава богу.

— О, Кирюха! — он меня заметил. — Скажи матери, я задержусь, дела.

— Скажу.

Дела. Я развернулась и пошла домой. Хлеб в руке был тёплый, из вечернего привоза, и я всю дорогу держала его двумя руками, как держат что-нибудь живое.

У самой калитки меня догнал чужой мужик из той компании, вежливый, с бутылкой:

— Девочка, а ты чья будешь?

— Своя, — я не остановилась.

За спиной Данила хохотнул: «Моя это, старшая. Гордая порода». Моя. Он даже людей склоняет, как имущество. Я мамина, если уж по документам. И то с оговорками.

Маме я передала дословно: задержится, дела. Про конверт не передала. Не потому что покрывала — потому что не знала слов, которыми такое передают. «Мам, он пропивает материалы»? Она спросит: ты видела? Я видела конверт и бутылки. Этого мало для взрослых, я уже проверяла: взрослым всегда мало, если они не хотят, чтобы хватило.

В тетрадь вечером легла запись: «Двенадцатое июля. Конверт „материалы“ ушёл на угощение у магазина. Чеков не будет». Прогноз, кстати, сбылся, и сбылся при мне.

Через день за ужином мама спросила, не поднимая головы от тарелки:

— Чеки где по крепежу?

— Какие чеки? — Данила даже не сбился с ложки. — А. Слушай, там в железках этих не до чеков было, я по-быстрому брал, у знакомого мужика, без кассы дешевле выходит. Крепёж вон, в багажнике, могу показать.

— Покажи.

Он сходил. Принёс два пакетика саморезов — на мой глаз, рублей на шестьсот. Конверт был толще. Сильно толще, я же видела, как мама его собирала.

— А рулоны?

— Рулоны завтра завезут, договорился. Лен, ну чего ты как налоговая, ей-богу. Крепёж подорожал, зараза, всё подорожало, ты в магазины-то выходишь вообще?

Мама забрала пакетики, повертела, положила рядом со своей тарелкой, как вещественное доказательство, и больше ничего не спросила. Доела молча. Я сидела напротив и видела, как она не спрашивает, — это отдельное зрелище, когда мама не спрашивает: у неё в такие минуты очень прямые плечи и очень ровные движения, вилка идёт по одной траектории, как по чертежу.

Рулоны, к слову, назавтра не завезли. И послезавтра. Их потом докупала мама, я слышала её телефонный разговор с магазином: «Да, ещё два. Да, на тот же адрес. С карты».

Через неделю случился планшет.

Данила привёз его вечером, в фирменном пакете, торжественно, как кубок:

— Тимофей! Иди сюда. Держи. За то, что мужик. Ведро — проехали, самокат освоил, растёшь.

Тимка застыл с пакетом в руках. Потом заглянул внутрь, и лицо у него сделалось такое, что мне захотелось выйти из комнаты.

— Это мне? Насовсем?

— Тебе. Насовсем. Кто у нас батя? — Данила подставил ладонь, и Тимка хлопнул по ней со всей своей восьмилетней силы.

Батя. Я досмотрела эту сцену из коридора до конца и пошла к себе. Догнал меня Тимка уже с включённым планшетом: