Измена Муж Напрокат

Ночью я села записывать пятницу.

«Велосипед, обещан в мае. Не купил. Сказал „не считай“».

Ручка дошла до конца строки и упёрлась в обложку. Последняя страница. Кончилась тетрадь. Сорок восемь листов ора, обещаний и откупов, самая старая запись — март позапрошлого года, кроссовки, три пары.

Я подержала её в руках. Толстая получилась, распухшая, углы обмялись, обложка потёрлась о страницы алгебры. Два года семейной жизни в клеточку. Если сдать её куда следует — интересно, по какой графе примут? По бухгалтерской или по другой?

Некуда её сдавать. Мама скажет «не выдумывай», а больше у меня инстанций нет.

Страница кончилась, а учёт не кончился. Я открыла ящик стола и достала новую тетрадь, такую же, в клетку, сорок восемь листов. Я их беру по две, когда мама даёт на канцелярию: одну для школы, одну для дома.

В нашей семье все умеют планировать расходы.

ГЛАВА 2.

— Здесь и здесь, — менеджер развернул ко мне планшет и подал стилус. — И внизу галочку, что с условиями ознакомлены.

С условиями я была ознакомлена лучше, чем он сам. Двадцать четыре месяца, переплата размером в ползарплаты его же, менеджера. Я подписала не глядя, то есть глядя, конечно, я всегда гляжу, просто рука уже не спотыкается.

— Оформляем на вас?

— На меня. На кого же ещё.

— Плёнку защитную сразу наклеим? Чехол? У нас акция.

— Наклеивайте. И чехол.

— Себе берёте? — менеджер упаковывал коробку и болтал, ему по скрипту положено. — А то женщины обычно поменьше берут, а вы флагман.

— Мужу.

— А, подарок! — он расцвёл. — Повезло мужу.

Повезло. Точное слово, юноша, берите премию у своего скрипта.

— Страховочку на экран оформим? — не унимался он. — При падении, при ударе…

— Не надо. У нас дома падает не экран.

Он не понял, и слава богу. Я расписалась ещё в двух местах и забрала коробку.

Телефон был флагман, последняя модель, коробка тяжёлая и приятная, как кирпич добротного дома. Не мне. Даниле.

Он, между прочим, не просил. Вот в чём соль: он ещё не просил, а я уже стояла в салоне связи и расписывалась. Потому что через неделю встреча с серьёзным заказчиком, а у бригадира фирмы телефон с треснутым углом, и трещина эта на переговорах будет кричать громче любых слов. Вывеска должна блестеть. Я сама так решила, сама поехала, сама подписала.

Старый его телефон, треснутый, между прочим, о стену треснутый, и стена та наша, кухонная. Но это уже детали для внутреннего пользования, в паспорт сделки не вносим.

Запишите это где-нибудь, пригодится для моего некролога: она всё делала сама, включая собственные ошибки.

Дорога из города до Верхних Ключей занимает двадцать пять минут, если без фур. Я езжу её шесть лет и знаю наизусть каждую яму, поэтому голова в дороге свободна. В свободную голову, как в открытую форточку, всегда лезет одно и то же.

Схема у нас простая, я вам её изложу, как излагала бы налоговой.

Фирма моя: ООО «Крепкий дом», учредитель, директор, бухгалтер и снабженец в одном лице, устала перечислять. Данила в штате бригадиром: лицо на переговорах, руки на сварке. Руки, к слову, действительно золотые, тут без иронии — когда трезвый, он варит так, что Михалыч молчит одобрительно, а это высшая категория похвалы в нашей отрасли.

Деньги мои, подписи мои, кредиты тоже мои, у него кредитная история такая, что банки при виде его паспорта делают вид, что у них обед.

И ещё одна статья, которую я не показываю никому. Наливаю ему я. Вечером, дозированно, на два пальца, чтобы был дома и был тихий. Это называется у меня «профилактика». Гладкое слово, правда? В графе расходов оно смотрелось бы честнее как-нибудь иначе, но графу заполняю я, а я себя не подведу.

Почему так вышло, долго рассказывать, но дорога длинная, давайте.

Был у меня муж Вадим. Второй по счёту, солидный, старше меня, из тех мужчин, у которых даже тапочки выглядят как инвестиция. Я прожила с ним четыре года красивой женой. Работать мне было «незачем», думать — «не надо, ты у меня для другого», детей — «пока не планируем». Я ходила по его дому, как дорогая ваза ходила бы, если б умела: осторожно и по согласованному маршруту.

А потом меня обменяли. Спокойно, без скандала, как меняют машину: пришла модель поновее, двадцать пять лет, пробег минимальный. Мне выдали отступные и тихий развод.

На отступные я купила этот дом и поклялась себе на кухонном столе, за неимением другой конторы: больше никогда не быть активом. Никогда ни у кого на балансе.

Клятву я сдержала. Теперь баланс веду я. Вот и вся психология, дальше можете не копать, там то же самое.

Дом я тогда выбирала два месяца, а взяла этот за один день: вошла, увидела лестницу на второй этаж и услышала, как половицы отзываются шагам. Живой звук. В квартире Вадима полы молчали, там всё молчало, кроме телевизора. Я решила: буду жить там, где дом разговаривает. Знала бы, о чём он потом заговорит.

Данила пришёл в бригаду по объявлению, шесть лет назад, почти сразу как я открылась. Сварщик, детдомовский, без жилья, без своих людей, зато с руками, каких я потом не видела ни у кого. Остался «на время объекта» в летней комнате. Потом на зиму, куда его в зиму. Потом насовсем.

Он был младше на целую школу и армию, смотрел на меня снизу вверх и говорил «Елена Степановна» ещё полгода после того, как перестал ночевать в летней комнате. Мне это нравилось, чего уж теперь. Мне нравилось, что он при мне. Что он мой. Слово-то какое знакомое, да?

Вадим когда-то завёл себе меня. Я завела себе Данилу. Разница в том, что я честнее: я хотя бы веду его по бухгалтерии.

Два года назад, когда я ходила с Артуром, мы расписались. Он хотел свадьбу: ресторан, лимузин, «чтоб все видели». Я посчитала и не разрешила. Он неделю дулся, как подросток, которому не купили приставку. Потом простил. Он вообще отходчивый, когда дело не в его гордости, а в моих деньгах.

Дома меня ждала Таня.

То есть как ждала: сидела у меня на кухне с чаем, который заварила сама, из банки, которую нашла сама, в шкафчике, который открыла не глядя. Таня в моём доме ориентируется, как я в своей смете. Шесть лет дружбы, чему удивляться.

— Ленусь! — она вскочила меня обнимать. — А я зашла, а тебя нет, дай, думаю, дождусь. Садись, я налью, ты же с ног валишься.

Усадила меня за мой стол, налила мне моего чаю. Поправила мне прядь у виска, двумя пальцами, невесомо. У неё руки вечно при деле: то воротник мне поправит, то нитку снимет, то крошку смахнёт. Заботливые руки.

— Ну? Чего смурная? Опять твой?

И я рассказала. Как рассказываю ей всё, шесть лет подряд, потому что кому ещё. Про долг в магазине, который висел месяц и вскрылся при гостях. Про то, что после дня рождения он два дня «отдыхал», а бригада стояла. Про рассрочку, которую я сегодня оформила, и про то, что мне за неё почему-то стыдно, хотя стыдно должно быть не мне.

Таня слушала, как умеет только она: всем корпусом, кивая в нужных местах, подливая чай.

— Ленусь, ну а что ты хотела. Мужик молодой, кровь играет. — Она накрыла мою руку своей, тёплой. — Ты, главное, не пили его. Мужика беречь надо. Где ты другого возьмёшь, с тремя-то, в твои-то годы? Это я так, любя, ты же знаешь.

Знаю. Любя.

Совет лёг куда надо: точно в то место, где у меня живёт страх пустого дома. Таня вообще удивительно точно кладёт слова, как плиточник плитку: без зазоров.

— А деньги когда упадут? — она подлила мне чаю. — Аванс-то.

— К пятнице обещали.

— Ну дай бог. Ты только вот что: с Данилой наличкой рассчитывайся, на материалы там, на разъезды. Налом виднее, налом ты всегда знаешь, сколько дала. Карта — это дырка, по карте они гуляют.

Совет как совет, хозяйственный. Я тогда ещё подумала: надо же, дело говорит. Наличкой и выдавала потом. Весь год.

— А что он «отдыхал»-то? — она подпёрла щёку. — Сильно?

— Два дня. С мужиками где-то, потом отсыпался.

— Ну и слава богу, что не дома буянил. — Она подлила мне чаю. — Ты, главное, никому про это. Люди у нас знаешь какие: сегодня посочувствуют, завтра в чате разберут по косточкам. Фирме твоей это надо? Заказчики нагуглят — и до свидания.

— Да я и не собиралась.

— Вот и умница. Семейное — оно семейное. — Она встала, сполоснула свою чашку и поставила её на полку. На ту самую полку, куда я ставлю чашки. Не на сушилку, не на стол — сразу на место. — Побегу. Ты если что — я рядом, ты знаешь.

Я знаю, Таня. Ты всегда рядом. Шесть лет как приросла.

Она ушла, а я ещё посидела над остывшим чаем. С Таней всегда так: пока сидит, вроде легче, а уйдёт, и почему-то надо пересчитывать. Что пересчитывать, я не знала. Просто руки просили калькулятор.

— Да я и не пилю, — я допила чай. — Некогда пилить. У меня в четверг переговоры, между прочим. Дом под ключ, заказчик серьёзный.

— Да ты что! — она даже привстала со стула. — Богатый?

— Нормальный. Посмотрим.

— Ой, дай бог, дай бог. Вам бы деньжат сейчас, с вашими-то кредитами.

Откуда она знает про «ваши-то кредиты» во множественном числе, я тогда не спросила. А чего спрашивать, сама же и рассказывала. Я ей всегда всё сама.

Телефон я вручила вечером, буднично, между супом и вторым:

— Держи. К четвергу освоишь, на переговорах чтоб не тыкал в него, как в банкомат.

Надо было видеть его лицо. Так, наверное, в его детдоме выглядели пацаны, которым на Новый год доставался подарок с конфетами не по списку, а именной. Он вертел коробку, разглядывал плёнку на просвет, включал и выключал экран.

— Лен. Ну ты вообще. Ну ты… — он даже слов не нашёл, полез обниматься через стол, чуть суп не смахнул. — Я отработаю, ты не думай! Я на этом объекте так впашу — закачаешься!

— Впаши, — я подвинула ему хлеб. — Очень на это рассчитываю. В прямом финансовом смысле.

Он не услышал второй части, он уже фотографировал Артура на новую камеру. Кира прошла мимо стола, скользнула взглядом по коробке, по мне, снова по коробке. Ничего не спросила. Дочь у меня вообще никогда ничего не спрашивает про деньги, и от этого её молчания мне почему-то бывает неуютнее, чем от любых вопросов.

Лев Борисович оказался человеком, который говорит тихо.

Это отдельный сорт людей, я их встречала в прошлой жизни, у Вадима такие сидели в переговорных: не повышают голос никогда, и поэтому все наклоняются к ним сами. Дешёвый фокус, скажете вы. Дорогой, отвечу я. Очень дорогой фокус, не всем по карману.

— Дом под ключ, — он положил на стол эскиз. — Коробка, крыша, коммуникации, отделка. Срок — к маю. Вопрос первый: потянете?

— Потянем, — Данила подался вперёд, новый телефон лёг на стол экраном вверх, как козырь. — У меня объектов таких — вот столько было. Моя бригада, мои люди, всё под контролем.

Лев Борисович выслушал его не перебивая. Потом повернулся ко мне:

— По фундаменту какое решение предлагаете при таком грунте?

— Свайно-ростверковый, — я развернула к нему свой лист. — Грунт у вас с водой, лента поплывёт. Выйдет дороже на старте, дешевле на жизни. Вот расчёт по двум вариантам, сравните сами.

Он взял лист, надел очки и читал долго, построчно, как читают не смету, а показания.

— Кто считал?

— Я считала.

— А строить кто будет?

— Бригада. Шесть человек, старшему из них я доверяю больше, чем себе. Контроль закупок и график — на мне.

— На ней всё, — влез Данила и приобнял спинку моего стула. — Она у меня голова. А я, соответственно, руки. Семейный подряд, слыхали такое?

— Слыхал, — Лев Борисович снял очки и убрал их во внутренний карман. Сделал он это так, что стало ясно: тема семейных подрядов закрыта навсегда.

И следующий вопрос достался мне. И про смету мне. И про графики платежей тоже мне. Данила сидел рядом нарядный, с телефоном, и постепенно затихал, как колонка, у которой садится заряд.

Заказчик всё понял за десять минут. Я это увидела по тому, как он перестал смотреть на Данилу вовсе: не демонстративно, просто исключил из расчётов, как исключают строку с нулевым значением.

— Сроки жёсткие, — он поднялся, надевая пальто. — Штрафные пропишем в договоре сразу, чтобы потом не обижаться друг на друга.

— Пропишем. Я неустойку сама вписываю во все договоры.

— Вот и славно. Не люблю обижаться.

— Хорошо. — Он закрыл папку. — Аванс переведу на счёт фирмы до пятницы. Работаем.

Рукопожатие у него оказалось короткое и сухое. Моё, наверное, тоже: я в тот момент уже считала закупки.

Вечером двор у нас гулял «обмывку контракта».

Не вся улица, по-скромному: четверо мужиков, колонка, новый телефон по кругу: «смотри, какая камера, ты такую камеру видел?». Данила сиял и рассказывал про переговоры. В его версии тихий Лев Борисович жал ему руку двумя руками и чуть ли не звал в компаньоны. Гладкая версия. В моей версии этот человек задал ему один вопрос и больше не разговаривал.

Я мыла посуду и видела в проём двери, как он ставит телефон на стол вертикально, прислонив к банке, чтобы все видели.

— Лен! — крикнул он через двор. — Иди к нам, чего ты там! Мужики, скажите ей!

— Идите, хозяйка! — поддержали мужики хором, сытым, добрым хором людей, которые едят мою колбасу.

— Сейчас, посуду дотру!

Я не пошла. Досуду можно тереть бесконечно, это проверенный приём. Через двор было слышно, как Данила объясняет, что жена у него скромная, работящая, «я её от плиты не могу оторвать». От плиты. Человек, который сегодня подписал контракт на дом, не может оторваться от плиты. Ну пусть будет плита, с плитой даже спокойнее: у плиты хотя бы понятно, кто кого кормит.

А в посёлковом чате — он называется «Верхние Ключи. Официальный», хотя официального в нём одна Нина Петровна, — взошла сама Нина Петровна. Голосовое, три минуты одиннадцать секунд, плеер не даст соврать:

«Здравствуйте все, это Нина Петровна. Ну что я вам скажу, у Гуриных-то опять праздник, контракт взяли, дом кому-то строить будут, вот же люди работают, не то что некоторые, не буду показывать пальцем, но у кого третий год забор лежит, тот меня понял. А Елене-то как с хозяином повезло, молодой, работящий, вон как гуляют душевно, аж у меня рассада вздрагивает…»

Я слушала это, домывая кастрюлю, и думала, что у Нины Петровны талант: тридцать секунд информации она умеет упаковать в три минуты с моралью. С хозяином повезло. Ну да. Кому-то из нас двоих точно повезло, я потом посчитаю кому.

Ночью он пришёл довольный, тёплый, победительный.

Обнял меня, как расписываются в накладной: получено. Я не отстранилась. У нас с ним и это по графику, и график я тоже знаю наизусть.

Главное слово между нами не прозвучало и в эту ночь. Оно у нас вообще из редких: он говорит «ты у меня самая», я говорю «спи давай». Обоих устраивает, у обоих под этой формулировкой свои примечания мелким шрифтом.

Про любовь в такие ночи я не думаю. Я думаю про то, что завтра пятница и должен прийти аванс. Потом он уснул, закинув на меня руку, тяжёлую, горячую, хозяйскую, и я лежала под этой рукой, как лежит имущество под инвентарной биркой, и смотрела в потолок, пока не пришёл сон.

Перед сном я успела подумать ещё одно, короткое. Вадим меня тоже так обнимал: как принимают работу. Я тогда считала это надёжностью. Дважды наступить на одни грабли называется невезением. А если сама их разложила, прикрутила и покрасила в цвет пола, это уже проект. У меня всё по проекту.

Утром, пока дом спал, я села за стол с ноутбуком и свела график платежей.

Это моё любимое время, шесть утра. Дом молчит, чайник остывает рядом, и цифры стоят смирно, никто из них не орёт, не обещает и не дуется. С цифрами у меня самые здоровые отношения за всю мою биографию, и я не шучу.

Рассрочка за телефон, раз. Кредит на инструмент, два, там осталось восемь месяцев. Долг магазину закрыт, но Клавдия теперь будет здороваться со значением до конца года. Аванс придёт — уйдёт на материалы, зарплату бригаде и на дырку от прошлого месяца, которую проели «отдыхи».

Между кредитными строчками мелькнула Кира. То есть не мелькнула — вошла, налила себе воды, посмотрела на мой экран из вежливого далека.

— Мам. А если он этот объект тоже… ну. Как в марте.

— Не «тоже». Март был форс-мажор.

— Ага, — она допила воду и поставила стакан. — Форс-мажор. Запомню слово.

И ушла. Пятнадцать лет человеку, а разговаривает так, что хочется свериться с документами.

Я потёрла переносицу и вернула руки на клавиатуру. Работать.

Баланс сходился впритык. Ничего, я умею жить впритык, у меня это лучше всего получается. Посчитаем так: если без сюрпризов, к маю выходим в плюс, и плюс этот будет первым честным плюсом фирмы за год.

Если без сюрпризов. Смешное условие для дома, где я на всякий случай прячу от самой себя вторую бутылку.

Аванс пришёл в пятницу, в одиннадцать сорок.

Я смотрела на уведомление от банка, и цифра была настоящая, с шестью знаками, адресованная фирме, где директор — я. Не жене хозяина. Не красивой вазе с согласованным маршрутом. Директору.

Первым делом я перевела зарплату бригаде за прошлый месяц, вторым — заказала цемент и арматуру по своему списку, третьим позвонила Михалычу:

— В понедельник заезжаем на объект Льва Борисовича. Материалы пойдут со вторника.

— Понял. — Михалыч отключился, и это была самая длинная наша беседа за квартал.

Данила в это самое время показывал во дворе соседу телефон. Я видела через открытую дверь, как сосед цокает языком, а Данила великодушно разрешает подержать.

Вечером он заглянул в кухню:

— Ну чего, упали деньги?

— Упали. И уже разлетелись: зарплата, материалы.

— Во, — он покивал с важностью человека, который распределял лично. — Работаем, значит.

И пошёл звонить мужикам, рассказывать, что «его фирма» заходит на объект.

А я съездила в магазин, не в наш, в городской, где меня не знают, и купила торт. Один. Маленький, с ягодами, не по акции.

Съела его в одиннадцатом часу на кухне, одна, пока все спали, ложкой прямо из коробки, не переложив даже на тарелку. Генеральный директор имеет право на премию. В ведомости она пройдёт как «прочие расходы», и подпись под ведомостью, как обычно, моя.

ГЛАВА 3.

— Как-как его зовут?

Тётка с творогом переспросила дважды, и оба раза с одинаковым лицом, будто ей продиктовали слово на иностранном.

— Артур, — мама выдала это ровно, как диктуют фамилию по телефону в справочную: по буквам приготовилась, если что.

— Надо же. — Тётка завернула творог и покачала головой. — Городское имя. У нас всё больше Ваньки да Саньки.

У нас на улице, если что, три Саши, два Вани, одна Василиса и один Артур Данилович. Угадайте с одного раза, чей папа выбирал имя «чтоб звучало». Звучит: на рынке переспрашивают, в поликлинике переспрашивают, соседка баба Зоя зовёт его Артуркой-турком, и это пока лучший вариант.

Суббота, рынок, июль. Мы ходим по рядам втроём: мама с коляской, я со списком, Артур с погремушкой, которую он выкидывает за борт каждые тридцать метров. Я подбираю. Работа у меня такая летом: подбирать, что падает.

— Клубнику берём? — мама остановилась у ягодных рядов.

— Тимке взять. Он у Оксаны вчера чужую ел, стеснялся, а ел.

— Значит, берём две.

Вот в такие минуты мы семья как семья. Рынок, клубника, погремушка за бортом. Я эти минуты не записываю, но храню — в голове есть отдельная полка, узкая, зато своя.

На обратном пути, у остановки, нас перехватила баба Зоя с рассадой:

— Лена, Кирка, здравствуйте, мои хорошие! Ой, а Артурка-турок как вырос-то! — она сунулась в коляску. — Агу, Артур Данилыч! Ишь, серьёзный какой, весь в отца, тот тоже вон какой представительный!

Артур одарил её своим годовалым взглядом и выкинул погремушку в третий раз. Я подняла. Насчёт «весь в отца» у меня есть надежда, что баба Зоя ошибается: пока из отцовского у него только громкость. Остальное, будем считать, открытый вопрос.

— Растёт, — мама покатила коляску дальше, вежливо, но без остановки.

— А хозяин-то ваш опять гулял в выходные, слыхала, — не отставала баба Зоя, семеня рядом с рассадой. — Широкой души человек!

— Работал он в выходные, — мама даже шаг не сбила.

Работал. Я шла с клубникой и переводила про себя: «гулял» по-соседски и «работал» по-маминому — это один и тот же вечер, просто в разных отчётностях. Я обе веду.

Имя ему выбирал Данила, мама рассказывала: сидел со списком из интернета, вычёркивал «простые». Хотел, чтоб звучало. По-моему, у годовалого человека должны звучать погремушка и ложка об стол, а остальное приложится. Но меня в комиссию по имени не приглашали.

После рынка Тимку было не выковырять от соседей.

У Фёдора с Оксаной во дворе батут, и к этому батуту летом стягивается вся улица младше двенадцати. Юлька, моя одноклассница, сидела на крыльце с телефоном, я подсела рядом. Мы с ней дружим экономно: можем час молчать в четыре руки, листая каждая своё, и это считается «посидели, поболтали».

— Твой опять концерт давал вчера, — Юлька не отрывалась от экрана. — Колонку слышно было до пруда.

— Он не мой.

— Ну, ваш.

— И не наш. Он мамин.

Юлька подняла на меня взгляд, подумала и не стала развивать. За это я её и держу в друзьях: она умеет не развивать. Редчайший навык, взрослые им не владеют поголовно.

— Обедать! — крикнула из окна Оксана.

Это у них единственное, что орут. Проверено годами: «обедать», «ужинать» и «Юля, зонт возьми». Всё остальное говорится ровным голосом, и все всё слышат.

За стол посадили всех, кто оказался во дворе, — считать по головам никто не стал. Тимка ел борщ и рассказывал про ежа Пыхтю уже третью серию. Фёдор чинил у окна табуретку и в нужных местах хмыкал: у него хмыканье вместо целых предложений, экономичный мужчина.

Один раз он всё-таки потратил слова. Тимка потянулся через стол за хлебом, зацепил стакан, компот пошёл по клеёнке. Брат замер. Весь, целиком, как замирают перед грозой; я видела, как у него остановились даже пальцы.

— Тряпка на гвозде, — Фёдор мотнул головой в сторону мойки и вернулся к табуретке.

И всё. Тимка сходил за тряпкой, вытер, ему налили нового компота. Гроза не состоялась, потому что здесь её не выпускают. Брат оттаивал ещё минут пять, а потом досказал про ежа.

— Дядь Фёдор, а у вас свёрла какие? — Тимка, доев, подобрался к табуретке.

— Рабочие.

— А потрогать можно?

— Бери. Потеряешь — найдём.

Вот и вся педагогика: четыре слова, и брат сидит, перебирает свёрла, и никто не умер. Я записала бы этот диалог как образец. Но у меня тетрадь для другого.

— Кира, добавки? — Оксана уже стояла с половником.

— Спасибо, я дома ела.

Я не ела дома. Просто у меня норма: чужого тепла — по чуть-чуть, как лекарства. Переберёшь, и своё потом покажется совсем холодным.

Своё показало себя тем же вечером.

Данила вернулся с объекта не один, с двумя мужиками из бригады: заехали за какой-то оснасткой, застряли во дворе покурить. Тимка как раз выкатил из сарая самокат и поехал по дорожке, старательно, серьёзно, у него новая фишка: проезжать между грядок не задев.

Задел. Ведро с рассадой, пустое, загремело.

— Э! — Данила даже обрадовался поводу, я видела: при зрителях он воспитывает охотнее. — Ты чего творишь? Ну-ка иди сюда. Бегом!

Тимка подошёл. Встал. Руки по швам, взгляд в землю.

— Ты пацан или кто? Чего молчишь? Мужиком расти, чего глаза мокрые на ровном месте. Смотри на меня, когда с тобой разговаривают!

Мужики курили и смотрели в сторону, но не уходили. Данила разгонялся: про ведро, про руки не из того места, про «я в твои годы». Между фразами он щёлкал крышкой своей зажигалки, открыл-закрыл, открыл-закрыл, хотя сигарета уже дымилась. Найда бочком, по стеночке, утекла за сарай, она это делает раньше всех, у неё стаж.

Я вышла и встала рядом с Тимкой. Молча. Просто встала, плечо к плечу, и принялась разглядывать Данилу с интересом, как экспонат.

Он сбился. Докрутил фразу до конца, махнул рукой:

— А, воспитывай вас тут… Идите оба.

Мы пошли. Тимка держался за мой рукав до самого крыльца. Возле крыльца отпустил и попросил шёпотом:

— Не говори маме, что я ведро.

Восемь лет человеку. Он уже сам сортирует, что маме можно, а что ей будет лишнее. Я тоже сортирую, так что мы поняли друг друга без протокола.

Про его педагогику у меня давно составлена методичка, могу поделиться. Урок первый: воспитывать надо при зрителях, без зрителей не тот эффект. Урок второй: повод не важен, важно, чтобы виноватый был мельче тебя минимум вдвое. Урок третий: если виноватый молчит, это называется «он всё понял», а если отвечает — «огрызается». Урок четвёртый, главный: на тех, кто может ответить, педагогика не распространяется. Меня он не воспитывает. Маму не воспитывает. Фёдора через забор боже упаси. Только Тимку и вещи.

Это не строгость. Строгость я видела у Фёдора: тряпка на гвозде, и всё. Это что-то другое, и у этого другого пока нет слова в моём словаре. Появится, запишу.