Полная версия
***
Барахолка «Стекляшка» располагалась на окраине города, в старых складских помещениях. Там пахло пылью, гнилыми досками и дешёвой едой из фуд-корта. Мы любили это место — здесь можно было найти всё: от советских игрушек до винтажной одежды, от книг с автографами до поддельных часов.
— Сегодня суббота, — сказала Катя, когда мы вошли в главный зал. — Должно быть много интересного.
Мы бродили между рядами. Я смотрела по сторонам, но не искала ничего конкретного. Просто хотела отвлечься. Забыть про мать, про деньги, про Диму, про кашель Мити по ночам.
— О, смотри, — Катя ткнула пальцем в стенд с украшениями. — Серьги с лунным камнем!
— Красивые, — согласилась я, но не остановилась.
Вика ушла вперёд, к стеллажам с книгами. Я осталась с Катей.
— Ты какая-то потерянная, — сказала она, примеряя серьги. — Всё в порядке?
— Да. Просто устала.
— Может, тебе нужен отдых? Съездим куда-нибудь? На море?
— Кать, у меня нет денег на море.
Она замолчала. Мы обе знали, что деньги — это больная тема.
— Пойдём дальше, — сказала я.
***
Мы зашли в ряд, где торговали старыми книгами, пластинками и непонятным хламом. Здесь было темнее — лампочки горели через одну, и в воздухе висела пыль, которую я чувствовала языком.
Я шла медленно, разглядывая прилавки. Старые фотоаппараты, фарфоровые статуэтки, журналы девяностых. И вдруг — остановилась.
В конце ряда, в полумраке, я увидела стол. Обычный деревянный стол, накрытый чёрной бархатной скатертью. На нём лежал футляр — чёрный, кожаный, с потёртостями. За столом сидела старуха.
Я не заметила её сразу. Она словно растворялась в темноте — серая кофта, серая шаль, серое лицо. Только глаза светились — один тёмный, второй мутный, с бельмом.
— Подойди, — сказала она.
Голос был скрежещущим, как ржавые петли.
Я подошла. Не потому, что хотела. Просто ноги сами понесли меня.
— Что это? — спросила я, кивая на футляр.
— Карты, — сказала старуха. — Старшие арканы. Двадцать две дороги. Двадцать две ловушки.
— Сколько стоят?
— Не продаются. — Она усмехнулась, и я увидела, что у неё нет нескольких зубов. — Только если ты их вытянешь. Потяни карту — станешь моей.
Я хотела сказать, что не верю в карты. Но рука уже потянулась к футляру.
Пальцы коснулись кожи. Она была холодной, липкой, как мокрая рыба.
— Не смотри на них, дура, — прошипела старуха, хватая меня за запястье. Её пальцы были костлявыми и холодными, как у мертвеца. — Только потяни — и ты моя.
Я открыла футляр.
Карты были старыми — пожелтевшие края, потрескавшиеся уголки, тёмные разводы, похожие на кровь. Я взяла одну — не глядя, просто взяла, потому что рука сама потянулась. Карта была шершавой, как наждак, и пахла горелым воском.
— Алиса! — голос Кати прорвался сквозь вату в ушах. — Смотри, какой мем!
Я обернулась. Катя показывала телефон, хохоча. Я посмотрела на экран — какая-то глупая картинка с котом.
— Прикольно, — сказала я машинально.
Я положила карты обратно в футляр. Закрыла его. Поставила на прилавок.
— Извините, — сказала я старухе. — Я не буду брать.
Она смотрела на меня. Бельмо блестело в темноте.
— Уже взяла, — сказала она. — Уже.
Мне стало не по себе. Я развернулась и пошла к Кате.
— Пойдём отсюда, — сказала я.
— Что случилось?
— Ничего. Просто… не нравится мне это место.
Мы нашли Вику у стеллажа с детективами. Она купила три книги и уже читала одну из них.
— Уходим? — спросила она, не отрываясь.
— Уходим, — сказала я.
У выхода я обернулась.
Тот ряд был пуст. Ни стола, ни старухи, ни чёрного футляра. Только голая стена и лампочка, которая мигала, как будто хотела погаснуть и не могла.
Мне показалось. Просто показалось.
***
Домой я вернулась к вечеру. Митя уже был у Пашки, мать спала. Я разделась, повесила куртку в шкаф и пошла на кухню — чайник, чашка, пакетик.
Я заварила чай, села за стол.
В кармане куртки что-то тяжелело.
Я замерла.
Медленно, очень медленно, я опустила руку в карман.
Пальцы нащупали кожу. Холодную. Липкую.
Я вытащила его. Чёрный, кожаный, с потёртостями.
Чёрный кожаный футляр с потёртостями. Тот самый.
Сердце забилось где-то в горле.
— Этого не может быть, — сказала я вслух. Голос дрожал.
Я открыла футляр. Карты лежали на месте — двадцать две штуки, старшие арканы. Та же пожелтевшая бумага, те же тёмные разводы.
Я закрыла футляр. Положила на стол. Отодвинулась на стул.
— Это не моё, — сказала я. — Я не брала.
Никто не ответил.
Я взяла телефон, набрала Катю.
— Алло? — голос у неё был весёлый.
— Кать, ты помнишь, я брала ту колоду на барахолке?
— Какую колоду? Мы ничего не покупали.
— Ну, чёрный футляр, старуха с бельмом. Я взяла карты, потом положила обратно.
— Алис, — Катя засмеялась. — Ты ничего не брала. У тебя в руках вообще ничего не было. Ты просто смотрела на пустой стол.
У меня похолодели пальцы.
— Как пустой?
— Ну, ты подошла к какому-то месту, посмотрела на стену, потом вернулась. Мы с Викой ещё переглянулись. Думали, ты того… глючишь.
Я сбросила звонок.
Набрала Вику.
— Тоже про пустой стол? — спросила она, не дослушав. — Катя уже рассказала. Ты себя нормально чувствуешь? Может, давление?
— Я в порядке, — сказала я. — Спокойной ночи.
Положила трубку.
Я смотрела на чёрный футляр. Он лежал на столе, и в тусклом свете кухонной лампы казалось, что он дышит. Чуть-чуть расширяется, чуть-чуть сжимается.
— Это не моё, — повторила я.
Я взяла футляр, вышла в подъезд и бросила его в мусорное ведро.
Потом вернулась в квартиру, закрыла дверь и легла спать.
Мне снился тот же сон — белое поле, скала, край. Кто-то шептал: «Прыгай, прыгай». Я стояла на краю и смотрела вниз.
Внизу, в темноте, лежала колода карт. И кто-то смеялся.
Я проснулась в три часа ночи. В комнате было темно. Я протянула руку к тумбочке — включить свет.
Пальцы нащупали кожу. Холодную. Липкую.
Футляр лежал на моей подушке.
Конец главы 2.
ГЛАВА 3. КАРМАН
***
Я не закричала.
Сначала я просто смотрела на чёрный футляр, лежащий на подушке рядом с моим лицом. Он был закрыт. Кожаный, потёртый, с тусклой пряжкой. На белой наволочке он казался куском темноты, вырезанным из ночи.
Моё дыхание остановилось. Я замерла, как мышь перед котом.
— Этого не может быть, — прошептала я.
Я отодвинулась к стене, спиной вжалась в холодные обои. Футляр не двигался. Он просто лежал. Ждал.
Я выбросила его. Я точно выбросила. Спустилась в подъезд, открыла мусорное ведро, бросила. Вернулась, закрыла дверь на ключ. Спать легла одна.
Как он оказался на подушке?
Дверь в комнату была закрыта. Окно — тоже. Митя спит в соседней комнате, мать — на кухне. Никто не мог зайти.
Я протянула руку к выключателю на тумбочке. Нажала.
Свет не зажёгся.
Лампочка перегорела? Или нет электричества? Я нажала ещё раз. Ничего.
Только футляр. Он будто светился в темноте — нет, не светился, но я видела его очертания слишком чётко, как будто ночь расступалась перед ним.
Я перевела дыхание.
— Это просто сон, — сказала я вслух. — Ты спишь. Это всё не по-настоящему.
Я закрыла глаза. Сжала веки так сильно, что перед глазами поплыли оранжевые круги. Посчитала до десяти. Открыла.
Футляр всё ещё лежал на подушке.
Но теперь он был открыт.
Пряжка расстегнута, крышка откинута. Карты выглядывали наружу — двадцать две штуки, тёмные, с разводами. И пахли они не горелым воском. Теперь они пахли кровью. Свежей, железной, той, которая бывает, когда режешь палец.
Я почувствовала этот запах ноздрями, и меня вырвало.
Нет, не по-настоящему. Желудок сжался, подкатила тошнота, но я сдержалась. Схватила футляр, выскочила из комнаты, пробежала по коридору, распахнула дверь в туалет и кинула его в унитаз.
Нажала на смыв.
Вода закружилась, загудела, унося с собой чёрный футляр. Карты выпали, поплыли, закружились в водовороте. Я смотрела, как они исчезают в трубе.
— Убирайся, — прошептала я. — Убирайся к чёрту.
Я стояла над унитазом, тяжело дыша, пока вода не успокоилась. Потом закрыла крышку, вымыла руки и вернулась в комнату.
Включила свет — на этот раз лампочка зажглась. В комнате было пусто. Подушка влажная от моего пота, но чистая. Никакого футляра.
Я легла. Не спала, просто лежала, смотрела в потолок и ждала рассвета.
***
Утром я не сразу вспомнила про колоду. Проснулась разбитая, с сухим ртом и тянущей болью в висках. Митя уже ушёл к Пашке — оставил записку на столе: «Я в 12. Ингалятор взял. Не волнуйся». Мать ещё спала, свернувшись калачиком.
Я сварила себе кофе — растворимый, дешёвый, три ложки сахара, чтобы заглушить вкус. Села за стол. Посмотрела на мусорное ведро. Там, в чёрном пакете, лежал футляр.
Или не лежал.
Я встала, подошла к ведру. Заглянула.
Пакет был пуст. Ну, не совсем — там были кофейная гуща, огрызок яблока, старая газета. Но футляра не было.
Я выдохнула с облегчением. Конечно, нет. Я же смыла его в унитаз. Он уплыл, растворился в канализационных трубах. Конец истории.
Я заварила второй круг кофе, включила телефон. Катя прислала десять сообщений — мемы, видео с котами, ссылку на гороскоп. Вика молчала. Я ответила Кате смайликом и отложила телефон.
День шёл своим чередом. Я перестирала бельё, вытерла пыль, помыла посуду. Купила хлеб в магазине за углом. Вернулась, приготовила макароны с тушёнкой. Митя пришёл в четыре, довольный, с новой игрушкой из «Лего», которую ему подарил Пашкин папа.
— Смотри! — он показал космический корабль. — У него крылья раскладываются.
— Красиво, — сказала я. — Есть будешь?
— Ага.
Мы поели. Митя рассказывал про мультики, про Пашку, про то, как они построили космодром. Я слушала вполуха, кивала, улыбалась.
К вечеру мать проснулась, выпила чай, попросила двести рублей. Я дала — остатки от зарплаты. Она ушла в магазин, вернулась с бутылкой. Я не стала ничего говорить.
Нормальная суббота. Почти.
***
Я легла спать в одиннадцать. Проверила, закрыта ли дверь, выключила свет, натянула одеяло до подбородка. Митя уже спал — я слышала его ровное дыхание через стену.
Сон пришёл не сразу. Я лежала, смотрела в потолок, думала о работе, о деньгах, о том, что надо бы заказать новый ингалятор, но восемьсот рублей — это восемьсот рублей. Может, мать получит пенсию на следующей неделе.
За окном шумел ветер. Где-то лаяла собака. Хлопнула дверь подъезда — сосед курил на лестнице.
Я закрыла глаза.
Провалилась в темноту.
И в этой темноте что-то коснулось моей руки.
Холодное. Липкое.
Я проснулась мгновенно, как от удара. Сердце колотилось где-то в горле.
Я не открывала глаз. Боялась.
Но рука — моя левая рука — лежала на чём-то. На чём-то твёрдом, с углами, с пряжкой.
Футляр.
Я открыла глаза.
В комнате было темно, но я видела его очертания — чёрный прямоугольник, лежащий поверх одеяла, на моей груди. Как будто кто-то положил его туда, пока я спала.
Я вскочила. Футляр упал на пол, ударился, раскрылся. Карты рассыпались по линолеуму — Шут, Жрица, Императрица, Император, все двадцать две, разбросанные веером, как будто их тасовала невидимая рука.
— Нет, — сказала я. — Нет, нет, нет.
Я собрала карты дрожащими руками, сложила в футляр, застегнула пряжку. Вышла на кухню. Открыла мусорное ведро — оно было пустым, я же выбросила пакет утром. Тогда я понесла футляр к мусоропроводу.
Мусоропровод находился на лестничной площадке, между вторым и третьим этажом. Я открыла железную заслонку — пахнуло холодом, сыростью, гнилью. Размахнулась и бросила футляр в чёрную дыру.
Он упал, глухо стукнулся о стенки, затих где-то внизу.
— Всё, — сказала я. — Конец.
Я вернулась в квартиру, заперлась, легла.
Спать не хотелось. Я лежала, смотрела в потолок, ждала.
Час. Два. Три.
Ничего.
Я начала засыпать.
***
Я проснулась от того, что замёрзла.
Ноги были ледяными, даже через одеяло. Я пошевелилась, пытаясь согреться, и услышала звук — лёгкий, металлический, как будто кто-то перебирал монеты.
Я открыла глаза.
Комната была залита лунным светом — луна заглядывала в окно, огромная, жёлтая, с чёткими кратерами. И в этом свете я увидела колоду.
Она лежала на моём письменном столе. Открытая. Карты разложены в ряд — двадцать две штуки, от Шута до Мира. Они не были разбросаны хаотично. Они лежали в порядке.
Как будто кто-то гадал. На меня.
Я села. Ноги не слушались.
— Кто здесь? — спросила я. Голос прозвучал чужим, тонким.
Никто не ответил.
Я встала, подошла к столу. Взяла карту, лежащую первой — «Шут». На ней был изображён юноша с котомкой, идущий к пропасти. Глаза у юноши были пустыми, как у куклы.
Я перевернула карту.
На обороте, чёрными буквами, было написано: «Ты уже начала. Не останавливайся».
Я выронила карту. Она упала на пол и замерла.
***
Я решила проверить холодильник.
Не знаю, почему. Просто мне показалось, что если я открою холодильник, то увижу что-то, что объяснит всё.
Я пошла на кухню, включила свет. Лампочка замигала, но зажглась.
Холодильник старый, «ЗИЛ», ещё советский, гудит как трактор. Я открыла дверцу.
Я открыла холодильник. На верхней полке, между кефиром и вчерашними макаронами, стоял чёрный кожаный футляр. Из-под крышки сочилась тёмная жидкость. Она капала на яйца. Кап. Кап. Кап. Жидкость была густой, как смола, и пахла не кровью — чем-то сладким, гнилым. Я закрыла дверцу. Посчитала до десяти. Открыла снова. Жидкость исчезла. Но на яйцах остались бурые пятна. Они дымились
— С ума сойти, — прошептала я. — Я схожу с ума.
Я достала телефон, набрала Вику. Трубку никто не взял — уже два часа ночи. Катя тоже не ответила.
Я осталась одна. С колодой, которая возвращалась. С картами, которые гадали на меня. С запахом крови и горелого воска, который, казалось, пропитал всю квартиру.
Я села на пол кухни, прижала колени к груди и заплакала.
Слёзы были тихими, без звука. Я плакала от страха, от усталости, от того, что не понимала, что происходит. Я не верила в Таро. Я не верила в магию. Но футляр лежал в холодильнике, и это была не галлюцинация.
Я подняла голову.
Дверца холодильника была открыта.
Я её закрывала. Я точно её закрывала.
Я встала, подошла, заглянула внутрь.
Футляр исчез.
На полке стояли кефир, макароны, банка с огурцами. Всё, как обычно.
Я закрыла дверцу, отошла, обернулась.
Футляр лежал на столе.
Открытый. Карты разложены веером. И первая карта, та, что ближе ко мне, была «Шут».
Юноша с пустыми глазами смотрел на меня. Улыбался.
— Ты уже начала, — сказал он.
Нет, не он. Я сама. Внутри меня. Голос, который не был моим, но звучал в моей голове.
— Не останавливайся.
Я закрыла глаза.
Когда я открыла их снова, футляр лежал закрытый, на краю стола, мирный и безобидный, как любая старая вещь.
Но я знала.
Он не уйдёт.
Конец главы 3.
ГЛАВА 4. ВОЗВРАЩЕНИЕ НА РЫНОК
***
Я не спала всю ночь.
Сидела на кухне, смотрела на чёрный футляр, который мирно лежал на столе, и пила кофе — чашку за чашкой, пока язык не стал горьким и шершавым, как наждак. Колода не двигалась. Не дышала. Не пахла кровью. Просто лежала, старая, потрёпанная, безобидная на вид.
Но я знала. Я видела, как она открывалась сама. Как карты выкладывались в ряд. Как «Шут» с пустыми глазами смотрел на меня и улыбался.
К шести утра я приняла решение.
Я поеду на барахолку. Найду ту старуху. Отдам колоду лично в руки. Скажу, что не брала, что она сама прилипла ко мне, что я ничего не крала. Пусть забирает.
Я оделась, накинула куртку. Митя ещё спал — я оставила ему записку: «Ушла по делам. Ингалятор на столе. Еда в холодильнике». Мать дрыхла на диване, даже не пошевелилась, когда я хлопнула дверью.
На улице было серо и холодно. Раннее утро воскресенья — город казался вымершим. Ни машин, ни людей, только ветер гонял по асфальту прошлогодние листья. Я шла быстрым шагом, сжимая в кармане футляр. Кожа была холодной, и мне казалось, что она нагревается от тепла моей ладони — или наоборот, высасывает тепло.
Автобус пришёл пустой. Я села у окна, положила футляр на колени и смотрела, как проплывают серые дома, голые деревья, остановки с разбитыми стёклами. В голове было пусто — ни мыслей, ни страха, только тянущая усталость.
— Ты справишься, — сказала я себе шёпотом.
Футляр не ответил.
***
Барахолка «Стекляшка» по воскресеньям открывалась рано. К девяти утра там уже толпились люди — пенсионеры с авоськами, перекупщики с тележками, мамочки с колясками. Я приехала к половине десятого.
Внутри пахло пылью, жареными пирожками и дешёвой парфюмерией. Я прошла мимо рядов с одеждой, мимо столов с книгами, мимо лотков с игрушками. Искала тот ряд, тот прилавок, ту старуху с бельмом.
Но всё выглядело иначе.
Днём, при свете ламп, барахолка казалась просто большим складом старого хлама. Я бродила между стеллажами, всматривалась в лица продавцов — старух с морщинистыми лицами, дедов с трясущимися руками. Ни одной с бельмом.
Я дошла до конца зала. Того места, где вчера был стол с чёрной скатертью.
Там стоял лоток с носками.
Обычный деревянный лоток, заваленный пачками мужских, женских, детских носков. За лотком сидел мужик лет пятидесяти — лысый, в спортивном костюме, с татуировкой на предплечье: якорь и надпись «Свобода». Он пил кофе из пластикового стаканчика и читал газету.
— Извините, — сказала я, подходя. — Здесь вчера был другой прилавок. Стол, чёрная скатерть. Старуха с бельмом на глазу.
Мужик поднял на меня глаза. Недовольные, усталые.
— Какой стол? — спросил он. — Я здесь пять лет носками торгую. Никаких старух.
— Но вчера… я точно видела. Она продавала колоду Таро. Чёрный футляр.
Мужик отложил газету. Посмотрел на меня внимательнее.
— Таро, говоришь? — он помолчал. — Марьяна, что ли?
У меня ёкнуло сердце.
— Да! Марьяна. Вы её знаете?
Мужик хмыкнул, почесал лысину.
— Знаю, — сказал он. — Только она пять лет назад умерла. Инфаркт. Прямо здесь, на этом месте. Сидела за своим прилавком, схватилась за сердце, и всё. Скорая не успела.
Я смотрела на него, не веря.
— Как умерла?
— А вот так. Ей было уже под семьдесят. Высокое давление, нервы. Говорят, с колодой в руках её нашли. Карты так и сжимала, даже когда окоченела, пальцы не разжали.
Он замолчал, сделал глоток кофе.
— А прилавок её убрали через неделю. Никто не хотел здесь торговать. Говорили, место нехорошее.
— Где она жила? — спросила я. — Мне нужно с ней поговорить.
Мужик посмотрел на меня как на сумасшедшую.
— Девушка, она умерла. Слышишь? Мертва. Пять лет как. Если хочешь с ней поговорить, иди на кладбище.
Он отвернулся и уткнулся в газету.
Я постояла ещё секунду, потом развернулась и пошла к выходу. Ноги не слушались. В голове гудело: умерла, пять лет назад, с колодой в руках. Но я же видела её вчера. Она хватала меня за запястье. Она говорила со мной.
Или нет?
***
Я не пошла на кладбище. Вместо этого я направилась в администрацию рынка — маленькую комнатку на втором этаже, где сидел охранник с усатым лицом и смотрел в мониторы.
— Здравствуйте, — сказала я, заглядывая в дверь. — Вы можете дать посмотреть записи с камер за вчерашний день? Мне нужно кое-что проверить.
Охранник оторвался от монитора. Фамилию я не разглядела, но на бейдже было написано «Николай Иванович».
— По какому поводу? — спросил он. — Что-то украли?
— Нет, я просто… я хочу посмотреть, как я заходила. В районе четырёх часов дня. Ряд с книгами, дальний конец.