22 урока: Тот кто не верит. Колода не прощает неверия

22 урока: Тот кто не верит

Колода не прощает неверия

Анжелика Вячеславовна Кених

© Анжелика Вячеславовна Кених, 2026

ISBN 978-5-0069-9141-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

«22 Урока: тот, кто не верит»

ПРЕДИСЛОВИЕ ОТ АЛИСЫ

Эта книга — не роман. Не выдумка. Не сон.

Я пишу эти строки, зная, что ты, читатель, скорее всего, не поверишь ни единому слову. И правильно сделаешь. Я тоже не верила. Смеялась над подругами, которые гадали на Таро. Называла карты «мусором для инфоцыган». Думала, что всё это — психосоматика и самовнушение.

Колода выбрала меня именно за это.

За неверие.

За усмешку.

За то, что я считала себя умнее.

Теперь я знаю: карты — не предсказывают будущее. Они его создают. Или разрушают. Или забирают тех, кто посмел усомниться.

Я прошла двадцать два урока. Каждый оставил след — на теле, в памяти, в душе. Я потеряла подруг, почти потеряла брата, забыла вкус шоколада и голос матери. Но я выжила. И сломала цикл.

Или мне только кажется?

Если ты держишь эту книгу в руках, возможно, колода уже нашла тебя. Не бери её в руки. Не смотри на карты. Если она уже в твоём кармане — читай дальше. Моя история не спасёт тебя. Но, может быть, предупредит.

Цикл не остановить. Но его можно понять.

Алиса.

Найдено на блошином рынке «Стекляшка» в чёрном кожаном футляре.

Часть 1. Дурак

Дурак — это не тот, кто не знает. Дурак — тот, кто смеётся над пропастью, не видя её глубины. Первый урок: доверие. Последний: смирение. Между ними — двадцать одна ступень в никуда.

— из голоса Шута

ГЛАВА 1. ОБЫЧНЫЙ ДЕНЬ

***

Кашель брата прозвучал как выстрел в пустой комнате.

Я открыла глаза за секунду до того, как осознала, что не сплю. Тело сработало быстрее мозга: ноги уже на полу, руки шарили по тумбочке в поисках ингалятора. Темнота в комнате была не просто чёрной — она казалась плотной, как вода, и я чувствовала, как она давит на барабанные перепонки.

— Митя, я иду, — сказала я, и мой голос прозвучал глухо, будто я говорила сквозь вату.

Коридор пах кислым перегаром и старой капустой. Этот запах въелся в обои, в ковёр, в мою одежду. Даже когда мать не пила несколько дней — а она почти всегда пила, просто иногда меньше, — он оставался. Он стал частью квартиры, как трещина на потолке или скрип половиц.

Я не зажигала свет. Знаю где какая половица скрипит. Шестая скрипит, девятая прогибается под ногой. Если наступить на пятую слишком сильно, проснётся соседка снизу — тётя Зина, которая ненавидит нас за то, что мы громко дышим.

Митя сидел на кровати, согнувшись пополам. В темноте он казался призраком — белая пижама, белое лицо, тёмные провалы глаз. Одна рука вцепилась в горло, вторая судорожно хватала воздух.

— Держи, — я сунула ингалятор ему в рот. Мои пальцы дрожали, но голос был ровным. — Раз, два, три. Глубже. Не спеши.

Он вдохнул, закашлялся, выдохнул с каким-то свистом, похожим на крик чайки. Потом ещё раз. Ещё. Через минуту дыхание выровнялось, и плечи его опустились.

— Не говори маме, — просипел он. Голос был как наждак. — Я забыл его вчера в школе.

Я хотела сказать что-то резкое — про то, что он может задохнуться во сне, что мне придётся вызывать скорую, что я устала бояться за него каждую ночь. Но слова застряли в горле.

Не его вина, что мать не проверяет рюкзак. Не его вина, что отец ушёл.

— Ладно, — сказала я. — Но в следующий раз сам будешь объяснять фельдшеру, почему ты синий.

Митя виновато улыбнулся, и я погладила его по голове. Волосы были мягкие и спутанные, пахли детским шампунем. «Детский» — значит, со вкусом клубники, хотя сам шампунь куплен в прошлой зарплате в магазине у дома за сто двадцать рублей.

На кухне горел тусклый свет. Лампочка мигала уже месяц, и я знала, что замена будет стоить триста рублей, которых нет.

Мать спала на диване.

Она лежала на боку, поджав колени к животу, и выглядела как свёрнутая гусеница. Рядом на полу валялась пустая бутылка из-под водки — «Пять озёр», дешёвое пойло, от которого наутро раскалывается голова и немеют пальцы. Ей сорок пять, но морщины вокруг рта и желтизна белков делают её похожей на семидесятилетнюю.

Я не знаю, когда она стала такой. Или, может, она была такой всегда, просто я не замечала, пока не научилась различать стадии опьянения по дыханию.

Сейчас дыхание было тяжёлым, с присвистом. Иногда она вздрагивала — будто кто-то бил её по лицу невидимой рукой. Мне говорили, что это нервы. Я думала, это совесть.

Я убрала бутылку в мусорное ведро, накрыла мать пледом. Она не проснулась.

Чайник закипел. Я заварила себе пакетированный чай — на вкус он напоминал подогретую воду из-под крана с намёком на траву. Села за стол и посмотрела на свои руки.

Они дрожали.

Я не знала, от чего — от недосыпа, от голода или от того чувства, которое не отпускало меня уже несколько лет. Чувства, что всё идёт не туда. Что я опаздываю. Что я должна быть где-то ещё, делать что-то ещё, но я здесь, в этой кухне, с этой лампочкой и этим чаем, и я никуда не денусь.

Мне двадцать один год. Я должна учиться, влюбляться, путешествовать. Вместо этого я считаю копейки до зарплаты и боюсь, что однажды не услышу кашель Мити.

В ванной я умылась ледяной водой. Зеркало запотело, и моё лицо расплылось в белом тумане — тёмные волосы, собранные в пучок, синие круги под глазами, тонкие губы. Я выглядела на тридцать.

— Ты справишься, — сказала я своему отражению. Оно не ответило.

***

Митя собирался в школу медленно, как будто каждое движение стоило ему усилий. Я застегнула его куртку, поправила воротник, затянула шнурки. Он смотрел на меня снизу вверх своими большими глазами, и в них была такая благодарность, от которой у меня сжималось сердце.

— Ты сегодня заберёшь меня? — спросил он.

— Сегодня пятница, — сказала я. — У меня смена до восьми. Придётся идти самому. Ключи под ковриком.

Он кивнул, но я видела, что ему страшно. Наш район не самый опасный, но и не самый безопасный. Вечером там собираются компании парней с бутылками пива и громкой музыкой. Я просила Митю сидеть дома и никому не открывать. Он обещал.

Дорога до его школы занимала пятнадцать минут пешком. Мы шли мимо серых панельных домов, мимо голых деревьев, мимо мусорных баков, переполненных так, что крышки не закрывались. Небо было низким, свинцовым, и давило на голову, как мокрая тряпка.

— Алис, — сказал Митя, когда мы проходили мимо художественного магазина. — А ты могла бы не ходить на эту работу? Ты же рисовать хотела.

Я остановилась.

Витрина магазина была заставлена мольбертами, кистями, красками. В центре стоял набор акварели — «Невская палитра», сорок восемь цветов, профессиональная. Ценник — пять тысяч рублей. Рядом — мольберт, складной, буковый, шесть тысяч.

Я смотрела на них, и внутри что-то заныло. Глухо, тупо, как зубная боль.

— Рисование не кормит, — сказала я. — Пошли, опоздаешь.

Митя не спорил. Он только крепче сжал мою руку, и я почувствовала его пальцы — холодные, тонкие, как спички.

У школы он обернулся.

— Ты заберёшь меня? — спросил он снова.

— Я же сказала — сам. Ключи под ковриком.

Он кивнул и пошёл к дверям. Я смотрела ему вслед, пока он не скрылся за поворотом. Потом развернулась и пошла на работу.

***

Кофейня «Кофеин» находилась на первом этаже торгового центра. Стеклянные двери, пластиковые стулья, искусственный свет, от которого болели глаза. Я работала там уже полтора года — сначала бариста, потом администратором. Зарплата — двадцать две тысячи плюс чаевые, которые Олег, управляющий, делил между всеми, но почему-то большая часть доставалась ему.

Олег встретил меня у входа.

— Опоздала на две минуты, — сказал он, не здороваясь. Его голос был скользким, как рыба. — Хочешь лишиться премии?

— Извините, — сказала я, глядя в пол. — Брат заболел.

— Твои семейные проблемы не касаются бизнеса. — Он шагнул ко мне, и я почувствовала запах его дешёвого одеколона — резкий, химозный. — Хотя, если будешь любезнее, я могу закрыть глаза на опоздания.

Он произнёс «любезнее» так, что мне захотелось вымыть руки.

— Я поняла, — сказала я. — Пройду за стойку.

Олег хмыкнул, но отстал.

За стойкой я выдохнула. Руки всё ещё дрожали. Я нажала кнопку кофемашины, и она загудела, заглушая звуки зала — разговоры, звон чашек, кассовый аппарат. Я любила этот звук. Он был ровным, монотонным, и в нём не было ничего личного.

К десяти часам пришла первая волна посетителей. Офисные работники, студенты, мамочки с колясками. Я улыбалась, делала капучино, латте, эспрессо. Мои руки двигались автоматически — молотый кофе, тампер, рычаг, пар. Глаза смотрели на пенку, но не видели её.

В двенадцать пришёл клиент, который попросил мой номер телефона.

— Вы очень красивая, — сказал он, сверкая золотым зубом. — Может, кофе после работы?

— Это запрещено правилами, — ответила я.

— Какими правилами?

— Техники безопасности.

Он не понял шутки, но отстал.

Олег подозвал меня к себе через час. Я подошла, думая, что он снова будет делать замечание. Но он молчал, разглядывая меня с головы до ног.

— Знаешь, Алиса, — сказал он наконец, — ты могла бы выглядеть получше. Клиенты любят глаза, а не синяки под ними. Подкрашивайся, что ли.

— У меня нет денег на косметику, — ответила я, глядя в пол.

— Могли бы быть, если бы ты была… любезнее.

Он произнёс это с такой интонацией, что к горлу подступила тошнота. Рядом стояла коллега Настя, она делала вид, что протирает кофемашину, но я видела, как она слушает. Ей было стыдно за меня. Или за себя. Я не знаю.

— Я поняла, — сказала я и вернулась за стойку.

Настя через минуту подошла и прошептала: «Ты держись. Он козёл». Я кивнула. Мне хотелось плакать, но слёз не было. Только усталость.

***

В обеденный перерыв я вышла в парк. Катя и Вика уже сидели на скамейке у фонтана — Катя в розовой шапке с помпоном, Вика вся в чёрном, с кольцом в носу и книгой «Психология смерти» на коленях.

— Принесла? — спросила Катя, глядя на мой пакет.

— Просроченные сэндвичи с курицей, — сказала я. — Олег сказал выбросить, но я подумала, что вы не побрезгуете.

— Я побрезгую, — сказала Вика, но сэндвич взяла.

Мы жевали молча. Сэндвичи были сухие, с твёрдым хлебом и резиновым сыром. Но это была еда.

— Олег опять домогался? — спросила Катя, жуя.

— Как обычно. Сказал, чтобы была любезнее.

— Напиши жалобу в трудовую.

— Бесполезно, — сказала Вика. — У нас в морге начальник тоже козёл. Но я ему подложила в стол дохлую крысу. Действует безотказно.

Я засмеялась — впервые за день. Смех вышел хриплым, как будто я не пользовалась им давно.

— Кстати, — Катя достала телефон и начала листать ленту. — На барахолке «Стекляшка» новые развалы. Говорят, можно найти винтажное Таро. Для прикола, погадать на парней.

— Таро — это мусор для инфоцыган, — сказала Вика, даже не поднимая головы от книги. — Хотя… если честно, я видела в морге одну женщину. У неё в руке была карта «Смерть». Лежала на груди, прямо поверх савана. Может, совпадение, а может, её заказали.

Я поёжилась. Ветер подул сильнее, и листья с деревьев посыпались на землю, как мёртвые бабочки.

— Я в это не верю, — сказала я. — Всё это психосоматика. Самовнушение. Если человек верит, что карты предсказывают будущее, он начинает подгонять события под предсказание.

— Умная какая, — усмехнулась Вика. — А как объяснишь женщину с картой «Смерть»?

— Совпадение. Или её убили те, кто хотел, чтобы это выглядело как ритуал.

— Ты слишком рациональна для этого мира, — сказала Катя. — Когда-нибудь это тебя погубит.

Я не знала тогда, что она окажется права.

***

Вечером, когда я вернулась домой, мать уже проснулась. Она сидела на кухне с кружкой чая — чёрного, крепкого, с тремя ложками сахара. Руки её тряслись.

— Дай сто рублей, — сказала она, не глядя на меня. — Спина болит.

— Ты вчера всё пропила, — сказала я, ставя сумку на пол. — Мите нужен новый ингалятор. Он стоит восемьсот.

— Ты как отец, — мать подняла на меня глаза. Они были мутными, с красными прожилками. — Вечно учишь. Он ушёл, и ты уйдёшь. Никому ты не нужна, поняла? Никому.

Я молчала. Я знала, что спорить бесполезно. Знание того, что мать говорит это не со зла, а с похмелья, не делало слова менее болезненными.

Я достала из кошелька двести рублей — свои последние — и положила на стол.

— На, — сказала я. — Но это всё.

Мать схватила деньги и спрятала их в карман халата. Даже не поблагодарила.

Перед тем как уйти в комнату, я вышла в магазин за хлебом. В очереди стояла женщина с мальчиком лет пяти. Он кашлял — точно так же, как Митя. Мать держала его за руку и говорила продавцу: «Мне нужен новый ингалятор, этот сломался». Продавец покачал головой: «Нет в наличии. Только через неделю».

Женщина заплакала. Я смотрела на неё, и внутри закипала злость — не на неё, на мир, где ингалятор стоит восемьсот рублей, а зарплата две тысячи в неделю. Я подошла, сунула ей в руку пятьсот рублей — всё, что осталось до получки.

— Возьмите. Купите в другой аптеке.

Она посмотрела на меня с удивлением и благодарностью. Я развернулась и ушла, не дожидаясь ответа.

Дома я села на кровать и поняла, что у меня нет денег даже на хлеб. Но почему-то не жалела. Митя не умрёт. Это главное.

Я ушла в свою комнату, закрыла дверь и села на кровать.

***

Моя комната была маленькой, но это было моё пространство. Обои в цветочек — я просила поклеить их, когда мне было двенадцать, и с тех пор они не менялись. В углу стоял мольберт — старый, рассохшийся, с пятнами краски. Я купила его на барахолке три года назад за пятьсот рублей. Рядом лежала папка с рисунками.

Я открыла папку.

Там были портреты, пейзажи, наброски. Мити, спящего на диване. Матери, смотрящей в окно. Вида из окна — серые дома, чёрные провода, голубое небо, которое я делала слишком ярким, чтобы оно казалось настоящим.

Я хотела учиться в художественном училище. Подала документы в два, но провалилась на вступительных — не хватило баллов, а платное обучение стоило сто двадцать тысяч в год. У нас таких денег не было.

Поэтому я поступила на заочный маркетинг. Потому что маркетинг кормит. Потому что маркетинг — это работа в офисе, стабильная зарплата и никаких рисков.

Я ненавидела маркетинг.

Но я не говорила этого вслух. Не имело смысла.

На столе лежал учебник «Основы маркетинга» — толстый, с жёлтыми страницами и подчёркнутыми строчками. Я должна была прочитать главу про сегментирование рынка, но вместо этого смотрела на чистый лист на мольберте.

Карандаш лежал рядом. Я взяла его, поднесла к бумаге.

Ничего.

Я не могла рисовать. Не могла заставить руку двигаться. Будто что-то внутри меня заблокировало эту способность, спрятало её под слоем усталости, страха и безысходности.

Я положила карандаш.

В кармане завибрировал телефон. Я достала его — экран светился в темноте. Дима.

Дима — мой бывший. Мы расстались три месяца назад. Он сказал, что я слишком много работаю и мало улыбаюсь. Через две недели я узнала, что он встречается с Катей. Я сделала вид, что мне всё равно. Катя сделала вид, что не знает, что я знаю.

— Привет, — сказал Дима, когда я ответила. Голос у него был весёлый, слегка пьяный. — Скучаешь?

— Дима, ты встречаешься с Катей. Зачем ты звонишь?

— Может, увидимся? У меня концерт завтра. Будет весело. Ты же любила мою музыку.

— Не звони мне больше.

Я нажала «отбой».

Телефон упал на кровать. Я смотрела на него, и внутри росла какая-то пустота — не боль, не злость, а именно пустота. Будто кто-то вынул из меня все чувства и оставил только оболочку.

Я легла, накрылась одеялом с головой и закрыла глаза.

Перед тем как провалиться в сон, я услышала, как в соседней комнате кашляет Митя.

Он кашлял недолго — три, четыре раза, — потом затих.

Я ждала. Секунду. Две. Десять.

Дыхание выровнялось.

Я выдохнула и провалилась в темноту.

Конец главы 1.

ГЛАВА 2. БАРАХОЛКА

***

Суббота началась с того, что Митя разбудил меня в восемь утра, тряся за плечо.

— Алис, вставай. Катя звонит.

Я открыла один глаз. Телефон на тумбочке вибрировал и подпрыгивал, как живой. Экран светился именем «Катя» и фотографией, где мы вместе смеёмся в парке. Та фотография была сделана год назад, до Димы, до всего.

— Ответь сама, — пробормотала я, зарываясь лицом в подушку.

— Она тебя хочет.

Я взяла трубку.

— Алиса, ты спишь ещё? — голос Кати был бодрым, почти звонким. — Подъём! Сегодня на барахолку, помнишь? Я зайду через час.

Я не помнила. Но спорить не было сил.

— Ладно, — сказала я. — Жди внизу.

Положила трубку и села на кровати. Голова гудела. Мне приснился какой-то странный сон — белое поле, скала, край. Я стояла на краю и смотрела вниз, в темноту, и кто-то шептал мне: «Прыгай, прыгай, не бойся». Я не прыгнула. Но хотела.

Митя уже был одет — синие джинсы, серая кофта с динозавром, кеды на липучках. Волосы он прилизал мокрой расчёской, но они всё равно торчали в разные стороны.

— Ты сегодня с нами? — спросила я.

— Нет, я к Пашке. У него новый «Лего».

— Деньги есть?

— Ага, ты вчера дала сто рублей.

Я хотела сказать, что те сто рублей были на хлеб, но промолчала. Хлеб можно купить завтра.

Мать ещё спала. Я заглянула в комнату — она лежала на том же диване, в той же позе, будто не двигалась всю ночь. Бутылки рядом не было. Может, сегодня будет хороший день.

Я умылась, оделась — джинсы, свитер, куртка. Волосы собрала в пучок, подвела глаза, чтобы не выглядеть как смерть. В зеркале отразилась девушка с бледным лицом и тёмными кругами. Я улыбнулась себе — вышло криво.

***

Катя ждала внизу, у подъезда. Она была в розовом пуховике и белой шапке с помпоном, и вся сияла, как новогодняя ёлка.

— Привет! — она чмокнула меня в щёку. — Выспалась?

— Не очень.

— Вечно ты не высыпаешься. Слушай, а ты слышала новую песню Димы?

Сердце кольнуло.

— Нет, — сказала я.

— Он посвятил её «таинственной незнакомке». Все в комментариях думают, что это про тебя.

— Кать, — я остановилась и посмотрела на неё. — Ты встречаешься с Димой. Зачем ты мне это говоришь?

Она отвела глаза.

— Прости. Я просто… не знаю. Глупо получилось. Мы не планировали. Просто после вашего расставания он был такой потерянный, и я…

— Кать, не надо. Поехали уже.

Мы пошли к остановке. Мороз щипал щёки, воздух был прозрачным и хрустящим, как леденец. На ветках деревьев висели куски старой мишуры — с Нового года, который мы встречали у Вики, пили шампанское и смотрели «Иронию судьбы». Тогда ещё всё было нормально.

***

Вика ждала нас в автобусе. Она сидела на заднем сиденье, вся в чёрном, с книгой на коленях. На этот раз это был не «Психология смерти», а какой-то детектив про маньяка.

— Привет, трупы, — сказала она, не поднимая головы.

— Привет, сама такая, — ответила Катя, плюхаясь рядом.

Я села напротив, у окна. Автобус тронулся, застучал по кочкам.

— Вика, расскажи что-нибудь жуткое, — попросила Катя. — Для настроения.

Вика отложила книгу. Глаза у неё блестели — она любила эти истории.

— Вчера привезли мужика. Лет сорок. Подавился картой.

— Чем? — переспросила я.

— Картой. Игральной. Козырный туз. Застрял в горле, перекрыл дыхание. Скорая не успела.

— Фу, — Катя поморщилась. — Как можно подавиться картой?

— А вот так. Сел ужинать, решил похвастаться фокусом — достал карту изо рта, а она проскочила в горло. Говорят, он гадал на Таро перед этим, хотел съесть карту для прикола.

— Съесть карту? — я не поверила.

— Ну, знаешь, есть такие ритуалы. Вытянул карту — съел — значит, судьбу принял. Идиоты.

Автобус тряхнуло, и я вцепилась в поручень. За окном проплывали серые дома, голые деревья, вывески магазинов. «Продукты», «Аптека», «Всё для дома». Мир был серым, плоским, предсказуемым.

— А ты веришь в Таро? — спросила я у Вики.

— Нет. Это мусор для инфоцыган. Карты не предсказывают будущее, они просто отражают то, что у тебя в голове. Проекция. Самовнушение.

— А женщина с картой «Смерть» в морге? — напомнила Катя.

— Совпадение. Или её убил кто-то, кто знал про карты. Рациональное объяснение всегда есть.

Я кивнула. Мне нравилась Викина рациональность. В мире, где всё шло не так, как надо, она была якорем.