Прагматичные гости, или поворот оверштаг

- Как вы можете защищать это византийское варварство? – вопрошали англичане.

- Никакое варварство мы не защищаем. Но у вас нет никаких прав добиваться от независимых государств односторонних уступок. Ваши цели – цели чисто меркантильные – прекрасно известны нам. И мы их не разделяем ни в какой мере.

- Николай желает заграбастать себе Турцию, и вы собираетесь ему в этом помогать?

- Ваша страна взнуздала Турцию, и ездит на ней верхом, как на коне. Британский посол в Стамбуле пишет фирманы, под которыми султан только ставит свою подпись.

- Это ложь и инсинуации!

- Это непреложные факты, отрицать которые глупо. Однако даже не в том дело, а в том, что мы не позволим принуждать себя ни к какому произвольному действию по чужой воле.

- Я всё понял, вы поддерживаете всецело Николая, а всё остальное – словесные увёртки для маскировки действительных намерений.

Этот разговор, помимо прочего, имел и ряд важных последствий. Так, в Ростове окончательно и бесповоротно убедились, что иметь никаких серьёзных дел с британцами и французами, не считая чисто торговых соглашений, попросту невозможно. Любое политическое или военное согласование с ними либо увязнет в огромной липкой массе совершенно ненужных деталей, либо окажется настолько общим, расплывчатым и ни к чему не обязывающим, что смысла особого заключать такой договор попросту нет. И даже если договорённости будут, что называется, выглядеть железобетонными, ничто не мешает в нужный момент просто заявить, что они недействительны, или иную хитрую уловку придумать. Всё, чтобы максимально обезопасить свои интересы и ни за что не отвечать.

Что с этим делать? А в качестве ответной меры решили – поступать точно так же. Раз позиции официального Ростова вообще никак не учитываются, то нужно стремительно изменить подход: ни в коем случае не угождать и не подлаживаться, а просто следовать ранее принятому курсу, чтобы получить хороший результат. Хотят получить перспективные технологии и просто товары? Значит, пусть добиваются, договариваются, идут, в свою очередь, на уступки, чтобы не было игры в одни ворота.

Но вместе с тем назрело и совсем иное решение, резко повернувшее официальный курс. Ранее предлагавшееся намерение – тайно вложиться в строительство Суэцкого канала через подставных лиц – отвергли.

- Незачем заниматься такой конспирацией без всякой необходимости, когда можно и нужно поступить более толково. Кому этот самый канал нужен? Египту. Следовательно, он и будет заказчиком, и совладельцем, наряду с нами. А впутывать в это дело Соединённые Штаты, тем более Англию с Францией не стоит. Пусть стоят в сторонке и наблюдают… да нам же с египтянами пополам и платят за использование канала. А то, что использовать будут, это и гадать не требуется, их же судовладельцы и грузоотправители своё правительство без соли съедят, вздумай оно запрет издать.

- Это что же получается? – Спросил немного обеспокоенно начальник военной разведки, - Вся операция отброшена?

- Нет, конечно. И сама идея ваша с подставным акционерным обществом неплоха очень даже. Но – для иного, не для глобальных действий, а для ваших разведывательных шагов. Пусть будет отличное прикрытие, если что, а вот в мировую политику лезть всё-таки исподтишка не следует. Там надо или выступать открыто, или тихо молчать в стороне.

Но, разумеется, прежде чем что-то такое решить, предстояло договориться не с одним Египтом. Серьёзной преградой являлась позиция Турции, а также маячивших за ней Англии и Франции. Пока эти субъекты не соизволят дать согласия на свободный проезд, ни о каком начале обычного строительства на Суэце речи быть просто не может. Конечно, оставалась возможность – силой проложить себе дорогу, однако именно этого делать категорически не следовало пока, потому что в таком случае претендовать на статус действительного миротворца и полностью нейтральной державы не получалось.

6 июня 1854 года раннее утро в тихом пригороде Берлина началось не с кофе, а с серьёзных взглядов – лица собравшихся людей были хмуры и сосредоточены. Да, для военных это вроде бы вполне обычное состояние… вот только повод, по которому они сейчас совещались, очень даже необычен оказался. Генералы и военные чиновники обсуждали – не что иное, как радио. Естественно, его появление внушало большие надежды, а вот то, что это мощное и эффективное средство всецело находится в чуждых руках, вызывало огромные опасения. И не только в том плане, что предполагаемый противник теперь сможет вызвать, например, подкрепление, или сообщить о внезапной атаке, даже будучи полностью окружённым и изолированным.

Не менее серьёзный повод для беспокойства высказал один из высокопоставленных военачальников, отличившийся ещё на излёте наполеоновских войн – собственно, именно тогда его карьера и пошла ощутимо в гору. Он заявил:

- Господа, очень худо то, что теперь нас можно услышать – и даже чуть ли не увидеть – на любом совещании. Где бы мы не разместились, никогда нельзя быть уверенными теперь, что все звучащие слова за несколько мгновений доберутся до Ростова, или до тех столиц, с коими в Ростове пожелают поделиться этим мощнейшим шпионским средством. И обнаружить это, вдобавок, у нас нет почти никакой возможности, разве что случайно…

Начальник генерального штаба немного подумал, а затем заявил:

- Когда-то давно, стоило появиться заразной болезни в какой-нибудь местности, и сразу появлялось распоряжение – не выносить из неё какие-либо вещи и даже не торговать там, не пронеся предварительно подозрительные предметы через огонь. Я советовался в университете, мне посоветовали уже – на всех важных встречах не вносить ничего, что бы перед этим не подержали бы в разогретой печи. Каждому прибывающему на такие обсуждения впредь придётся основательно выкупаться, а затем сменить всю одежду и обувь, прежде чем войти в зал или даже полевую палатку.

В тот же самый день в Ставрополе собрались руководители железных дорог со всей переброшенной территории. Им предстояло решить сразу несколько значимых проблем – например, перераспределить подвижной состав в соответствии с новыми условиями работы – и, более того, решить, как именно его доставить в нужные места. Впрочем, часть вагонов и паровозов предстояло использовать даже за формальной границей.

Решение переоснастить железную дорогу Москва – Петербург выглядело авантюристичным и нелепым на первый взгляд. Когда о нём объявили, с мест раздались возгласы:

- Что же это получается, мы для этих помещиков будем транспорт улучшать?

На что последовал не менее чёткий ответ:

- Не для помещиков, а по необходимости. Только представьте, какие перспективы открываются, когда мы будем держать в руках ключевую артерию, соединяющую столицу с остальными землями. Да получится буквально верёвки вить из них!

- Но зачем всё переделывать и столько работы проводить? Нельзя ли просто локомотивы и вагоны использовать?

- Нет, нельзя. Если наши поезда погонять месяц по этой линии – в том виде, в каком она пребывает сейчас – то все пути проще окажется построить заново, чем отремонтировать.

И вот, 8 июня 1854 года первая группа строителей прибыла в нужное место. Её стоянку сразу окружили войсками – на всякий случай, чтобы избежать несанкционированных контактов с местными жителями. Впрочем, это обстоятельство ничуть не беспокоило никого, и даже являлось вполне предсказуемым шагом. Как и другое непременное условие, поставленное перед доставкой самих локомотивов – перекрасить их, нанеся герб. Что ж, раз так, можно пойти навстречу такой претензии: в конечном счёте каждый человек всё понимает, и главное – чтобы машины приносили пользу, а не простаивали без дела.

А вот у влиятельных лиц в Англии имелись свои заботы, и не только в плане того, как защититься от предполагаемой военной угрозы. Они обсуждали – всё в тот же день, и даже в то же самое время – как переменить схему работы своей разведки. Основной вопрос стоял так: скопировать ли основную структуру, имевшуюся у непрошеных визитёров, или же постараться создать что-то своё. Как водится в таких случаях, мнения разделились. В различных собраниях, решавших политические вопросы, закипел ожесточённый спор:

- Вы предлагаете отступить от наших традиций, тем самым ослабив страну, хотите рабски подражать иностранцам.

- Нет, это вы упорствуете напрасно. Как мы будем следить за зарубежными странами и убережём свои секреты, если оставим всё как есть? Нет, пришла пора серьёзных перемен, и нужно думать о том, что поменять, чтобы предотвратить худшее.

9 июня 1854 года капитан Рукавишников шагал по песчаному берегу – ведя за собой очередной патруль. Возглавлял его командир заставы лично не просто так: обстановка выглядела очень тревожной. Появилась информация, что англо-французская коалиция всё же направляет войска в Варну. Сползание к войне неостановимо, неумолимо продолжалось, и становилось ясно, что слабый контингент может в любой момент оказаться между двух огней.

«Ясно», думал офицер, «иного и ждать не приходится – ведь мотивы вражды слишком существенны, чтобы её можно было так просто взять и отменить. Максимум перекроят некоторые планы военных действий обе стороны, чтобы их противник не мог читать их как открытую книгу, да сдвинут сроки атак, вот и всё. Для Парижа по-прежнему важен престиж, для Лондона – необходимость сохранять своё доминирование в Турции и на Ближнем Востоке в целом. Что ж, нам остаётся только ждать и готовиться».

Возвращаясь из своего обхода, капитан с изумлением заметил вблизи пункта расположения прекрасно знакомые силуэты. Как оказалось, пока он был в патруле, для усиления группировки прибыла танковая рота. Её командир сразу же сообщил в ответ на вопрос, почему теперь начинают перебрасывать тяжёлые вооружения:

- Опасность растёт, и ограничиться теми мерами и силами, которыми предполагали обойтись изначально, не выйдет. Раз предстоят серьёзные бои, нужно готовиться отражать вражеские атаки. Крупные силы пехоты направить сюда пока не можем – приходится их держать и на северной границе, и на юге, где турки пошаливают иногда. Потому вот так решили – не числом, так огневой мощью взять.

О том, как турки «пошаливают», Рукавишников и сам прекрасно знал. Только на его участке в какой-то момент, несмотря на все меры предосторожности, позавчера башибузуки ухитрились просочиться, а затем обстреляли автоцистерну, сожгли несколько домов и повалили плакаты с предупреждением о недопустимости пересечения охраняемой границы. Да, их довольно быстро окружили, и частью уничтожили, частью взяли в плен, но нельзя было рассчитывать, что нападения на Дунайские княжества прекратятся. Несколько веков османы привыкали считать эти земли своими, пусть и подчинёнными не официально, а по вассальной присяге, но всё же…

Вот поэтому переброска дополнительных сил сразу обрадовала капитана. Он начал даже прикидывать, куда какой отряд могут направить, но в итоге бросил такие размышления: всё равно, пока не появится приказов, о дальнейших шагах командования можно только гадать.

А вот о чём гадать не следовало, что он понимал отчётливо, так это то, что отряды коалиции непременно попробуют атаковать Севастополь. Просто уже потому, что именно там находится столь неприятная для британцев стоянка флота. Не сокрушив её – или хотя бы не перенеся боевые действия на собственно российскую территорию в принципе – английская дипломатия не могла бы добиться вступления в войну Австрии и Швеции. Собственно, теперь у неё оставалось куда меньше шансов на это, чем в реальной истории, однако же надежды переломить развитие событий оставались.

И в тот же самый день гремели выстрелы не только на Дунае, но и в Берлине. Себастьян Лекорню, преподаватель школы в Меце, был убеждённым приверженцем своего императора, и считал, что Франция действительно заслуживает большего, нежели те рамки, в которые её ввели по итогам Венского конгресса. Когда произошло «Событие», Лекорню первоначально не поверил в те неясные смутные слухи, которые добирались до него. А вот как только окончательно убедился, что всё это не враки, то стал внимательно изучать всё, что удавалось узнать о ближайшем – и даже отдалённом – будущем своей страны.

Прочитанное не понравилось ему настолько, что Себастьян в первую ночь после того, как узнал о самых тяжёлых испытаниях, приготовленных как будто для Франции, практически не спал. Уроки он проводил на следующий день вяло, с чугунной, раскалывающейся головой. Однако же игнорировать представившиеся факты было невозможно, как и примириться с ними.

Одно лишь имя Себастьян Лекорню твердил то и дело, когда рядом не было других людей. Он вспоминал его – своего теперь самого ненавистного врага – погружаясь в сон и просыпаясь, начиная обед или ужин, просто идя по улице. Раздобыть револьвер не составило благонамеренному обывателю особого труда, как и пересечь с ним границу, взяв короткий отпуск в школе. Единственное, о чём впоследствии жалел Себастьян, так это о том, что он только ранил будущего канцлера...

Это покушение, конечно, не прибавило любви и обожания между Пруссией и Францией. Более того, взаимоотношения между этими странами стремительно ухудшились, причём с немецкой стороны громко раздавались голоса о «двух оккупациях» со стороны Франции (в 1918 и 1945 годах). Между тем, эти разногласия имели и позитивную сторону: из-за распрей выступить единым фронтом оказалось невозможно, и все призывы к официальному Берлину и Вене присоединяться к коалиции остались без ответа.

Коалиционная армия накапливалась в Варне, и маялась там без дела. Не было даже возможности отправить экспедиционный отряд на север для стычек с отступающими казацкими силами, ввиду отсутствия самих этих казаков. Холера явилась со всей своей сокрушительной мощью в первые же дни «варненского стояния», и казалась каким-то совершенно беспощадным палачом, истреблявшим всё и вся.

Среди солдат – и даже среди офицеров – в союзных войсках начались разного рода пересуды. Сводились они к одному простому тезису: «зачем мы здесь, что сможем сделать теперь, когда все наши карты открыты?». Высшее командование – английское и французское – хранило ледяное молчание довольно долго. Наконец, 10 июня 1854 года появляется приказ – готовиться к посадке на корабли. К тому моменту холера перекинулась уже с армии ещё и на флот, что изрядно снижало шансы на успех высадки, но делать было нечего, оставалось лишь идти вперёд.

Призывая солдат и матросов «решительно и стойко идти вперёд, сражаться за правое дело против азиатского деспотизма», Раглан и Канробер, Сент-Арно, Гамлэн и Дондас не упустили необходимости развеять серьёзнейшие возражения, мол «эта атака так же обречена, как и известная нам». Упор делался на два момента – что место высадки будет изменено, и что сама она начнётся раньше, следовательно, больше шансов нанести удар по неподготовленному противнику.

До всего этого не было особенного дела полковнику Бланшетту – одному из немногих сравнительно подготовленных британских командиров, а не типичному покупателю офицерского патента. Полковник готовился сугубо к выполнению своей задачи: высадке полка на отведённом участке и его дальнейшим действиям. Между тем, свои самые сокровенные мысли Бланшетт рискнул доверить своему дневнику, о котором никто не знал. Там была оставлена, к примеру, следующая запись:

«Этому врагу доверять нельзя. Ни под каким предлогом и видом. Петербургские канцелярии и штабы думают, что теперь мы отступим ввиду необыкновенных обстоятельств, и, вероятно, не ведут настоящей подготовки к столкновению. Именно это и есть наш шанс – ударить там и тогда, где и когда нас ждать не будут, быстро сокрушить неприятельские силы, принудить их беспорядочно отступать. Только после этого можно вести речь о каких-либо переговорах, обязательно на наших условиях».

То же самое примерно, пусть и в иных выражениях, обсуждалось и в тылу. Типичной точкой зрения тех дней среди высших чиновников в Англии и Франции стало такое суждение:

«Никакие гарантии этой новой непонятной страны не имеют ни малейшего значения. Она в любой момент может снять свою условную завесу с Дуная, сговорившись с Санкт-Петербургом, и тогда императорская армия опять получит свободу рук в действиях против Турции. Больше того, она резко усилится, и с каждым месяцем её силы станут только возрастать во всё большей степени. Поэтому необходимо как можно скорее атаковать противника и вывести империю из игры хотя бы на несколько лет. Лишь в этом случае её поползновения будут надёжно остановлены, а о соперничестве с нами и вовсе позабудут».

Глава 7. Громыхает гроза

По улицам Новороссийска поздно вечером 10 июня 1854 года ехали несколько грузовиков – они направлялись в район порта. Туда выдвигалась группа топографов, которым предстояло вести съёмку, чтобы наметить контуры будущего строительства. Внезапное происшествие, случившееся в апреле, потребовало срочно создать полноценную военно-морскую базу; хотя боевых кораблей пока было очень мало, не оставалось сомнений, что эта ситуация изменится, и тогда без военной гавани обходиться уже будет нельзя. Следовательно – рассудили военачальники – чем скорее начнётся стройка, тем лучше; в идеале года через три выстроить уже надёжную инфраструктуру. Потому на складах уже резервировали места для стройматериалов, прикидывали предварительно, сколько строителей понадобится, какое количество спецтехники и инструмента нужно отправить на объекты.

Правда, уехав назад, один из водителей грузовиков, на которых прибыли топографы, вынужден был сразу же отправиться к директору автохозяйства. И – сообщил с видимым сожалением:

- Движок менять нужно. Не тянет уже, особенно в гору и под нагрузкой.

- Да знаю я! – сердито отозвался директор, - вот только откуда я тебе запчасти возьму? В море удочкой наловлю, что ли?

В самом деле, спустя 2–3 месяца после перемещения отовсюду начались жалобы: то в одной, то в другой организации приходилось «ставить на прикол» всё новые автомобили, причём только оттого, что для них не находилось сменных деталей и расходников. И стало понятно – в числе первостепенных дел теперь должно быть начало выпуска автомобилей, потому что вскоре обойтись одним лишь производством составных частей для них не получится; машины начнут выходить из строя, катастрофически изнашиваясь.

Правда, никто не знал ещё даже, где будет создано новое предприятие. Если одни предлагали разместить его во Владикавказе, то другие считали необходимым создать производство в Воронежской области, и у каждой стороны имелись свои аргументы. Если южный вариант потенциально упрощал доставку грузов морем (когда понадобится получить сырьё извне или отправить запчасти далеко за границу), то северный позволял опереться на большой потенциал промышленного города – там легче было найти и подходящие помещения, и оборудование, и специалистов.

А тем временем противостояние разгоралось всё сильнее. Посовещавшись, английские и французские военачальники однозначно постановили, правда – воздержаться от действий в восточной части Чёрного моря, как и в Азовском, поскольку это было слишком опасно. Но вот намерение атаковать на севере, нанести тяжёлый удар по Российской империи, только окрепло. И что характерно, немаловажную роль тут сыграли сведения о последующих событиях, из которых вычленили главное для себя. В Лондоне и в Париже, в меньшей степени в других центрах Европы, говорили про «неоспоримое подтверждение русских экспансионистских устремлений». Так именовали там теперь установление контроля над Средней Азией в 1860–1880-х годах – которое оценивалось даже не по самому собственному значению, а по тому, насколько близко, с их точки зрения, была опасность для британских интересов.

Поэтому-то 12 июня и началась посадка войск на корабли, которые должны были перевезти их из Варны через море, к северному берегу. На командующих уже явственно давили из столиц, чтобы те как можно скорее одержали решительную победу. Из того, что в ходе войны, как он описывался в «тех» источниках, удалось добиться только очень блёклого и посредственного результата (с чисто военной точки зрения, если сопоставить приложенные усилия, масштаб потерь и достигнутые успехи), сделали вывод простой и незамысловатый: следует как можно раньше перейти к активным действиям, а не ждать непонятно чего, оставаясь в прежнем лагере.

Закономерно, раз требовалось в кратчайшие сроки устроить генеральное сражение, то все варианты высадки, сколько-либо отдалённые от самого Севастополя, отвергли. Решено было произвести морской десант в том примерно месте, где позднее должен был возникнуть посёлок Кача. И, надо сказать, что присутствовал во всей этой спешке ещё и сугубо личный мотив. Сент-Арно вознамерился лично руководить сражением, которое определит исход борьбы в целом – раньше, чем неумолимая болезнь доконает его. Поставить, так сказать, красивую точку в карьере полководца.

На Балтике, казалось бы, ничего не изменилось, ход событий оставался прежним, хорошо известным – эскадра Непира в нескольких местах подходила к берегу, устраивала обстрелы и иногда короткие высадки, но ровным счётом ничего не достигла существенного, ни одного форта, даже второстепенного, взять не удалось. Однако вскоре разница всё же проявилась – во время атаки на Бомарзунд. Гарнизон не стал укрываться в крепости, не стал бросать пушки на внешних батареях – наоборот, разгорелось сражение крайне упорное и ожесточённое. Да, поражение всё равно оказалось неизбежным, и почти все защитники острова полегли в бою, лишь горстка, по большей части тяжело раненых или лишившихся оружия, попала в плен. Но потери французских войск тоже оказались весьма велики – хотя бы оттого, что в первой части столкновения огонь крепостных орудий был вполне результативен, в отличие от другого варианта, в котором снаряды просто не долетали до цели из-за малых калибров артиллерии. И не только в характере битвы дело было, не только в соотношении потерь. Такое развитие событий усилило колебания в Швеции и Норвегии, правительства которых получили убедительное доказательство: ни один клочок суши не станут сдавать без боя. Расширить свои владения, а то и вернуть Финляндию, для Стокгольма казалось вполне соблазнительно… однако цена такого успеха представлялась несоразмерно высокой теперь.

Мало того, в Париже дали своим войскам приказ – сразу после победы в Бомарзунде оставить его и возвращаться скорее в пределы самой Франции. Таскать каштаны из огня для британцев отнюдь не входило в планы Наполеона III, который уже строил амбициозные планы самому стать одним из решающих мировые дела игроков. Ошибки свои, как ему представлялось теперь, он учёл, и мог воистину казаться себе непобедимым – тем меньше могли быть, по мнению императора, уступки по отношению к интересам Лондона.

Тем временем, происходили и мелкие с виду, но весьма символичные события. Так, австрийский таможенный чиновник Алоис Шекельгрубер поклялся, что никогда не будет иметь детей. А младший директор 1-го отделения монетного двора Лев Перовский получил высочайшее указание – всех своих потомков отправлять в привилегированные учебные заведения, наподобие Смольного института. Такой подход казался «сравнительно выгодным».

Спустя несколько дней после бомарзундской эпопеи, убедившись, что взятый было остров союзники полностью оставляют, предварительно уничтожая там все укрепления, а также зная наперёд, что какого-то глобального успеха коалиция всё равно не добьётся, в Стокгольме решили придерживаться строгого нейтралитета и не вдаваться в авантюры; не из-за принципиальности особой, а из-за осторожности.

Однако именно это обстоятельство заставило Париж и Лондон идти ва-банк. В черноморских водах находилась лишь небольшая часть британского флота, и, естественно, этого количества теперь казалось мало. 15 июня Непир получил приказание идти срочно на юг, туда же стягивались английские военные корабли отовсюду, откуда только возможно. В Петербурге, между тем, проявляли пагубное благодушие, полагая, что, раз противнику известно уже, насколько малы шансы на успех, тем более на глубокое развитие успеха, то все манёвры и сосредоточение войск, концентрация флота означают всего лишь способ хитроумного запугивания. Переходить к реальным действиям враги не станут, или ограничатся чисто символическими акциями – такое мнение преобладало и среди министров, и среди генералов и адмиралов.

Поэтому дополнительные приготовления к обороне оказались слабы и малоэффективны. Заранее отправили в Севастополь некоторое количество морских мин системы Якоби, прислали туда два эскадрона кавалерии и несколько артиллерийских батарей дополнительно, попробовали ускорить строительство укреплений. Думали про закупку винтовок системы Бердана и камуфляжной униформы, но эти дела продвигались неспешно и вяло, так что к моменту начала боёв ни новое оружие, ни новая форма ещё не были доставлены к предполагаемой линии фронта.

Как оказалось, все эти шаги безнадёжно запоздали – и при этом создали опаснейшую иллюзию, что вот-вот и ситуация окажется переломлена. Поэтому-то Меншиков и решил попробовать разбить неприятеля на суше, как бы учтя ошибки «прошлого раза». Но то ли он их изучал невнимательно, то ли его переиграли тактически – и оттого высадку всё так же прошляпили, но теперь уже с бравадой, мол, стоит подтянуть побольше сил, и одним ударом с англо-французским отрядом удастся покончить. Соображение более общего плана также стояло за этим: генералы не собирались упускать решающей чести в борьбе с врагом флоту, и именно это соперничество заставляло их всё больше навязывать противнику сухопутную борьбу. Вернее, это они думали, что навязывают, а на деле английские и французские военные с глубоким удовлетворением смотрели, как русские войска идут в прекрасно известную им ловушку.