Прагматичные гости, или поворот оверштаг

- Как именно?

- Изучайте «современный» английский и французский в совершенстве. Знакомьтесь с зарубежным законодательством, с судебной и деловой практикой в интересующей нас строительной и финансовой сфере – нужные материалы для вас подготовят. И так далее.

Внезапно один из офицеров спросил:

- А если англичане те же попробуют использовать «специалистов по организации неприятностей»? Они ведь на такие штуки мастера великие, когда юридически не подкопаться и предъявить официальные претензии нельзя.

У министра, как оказалось, был ответ и на этот вопрос подготовлен.

- Уже готовится к отправке за рубеж ещё человек тридцать – наших совместно с военной разведкой.

- Но тридцати человек не хватит…

- А они и не будут бегать с оружием сами. Их задача – для начала – найти какого-нибудь «делового» британца или француза, у которого дела идут неважно. И – сделать ему интересное предложение, «поменять профиль». Он будет набирать молодых крепких людей, потом их на нашей территории обучат, вооружат, снабдят амуницией и всем необходимым. Далее вы заключаете с ним договор, а он к вам этих «сторожей» и присылает.

- И в чём же интерес этого человека?

- Да хотя бы в том, что заказы у него будут всегда, независимо от состояния биржи. Ну и в том ещё, конечно, что такая охрана вообще нарасхват будет, конечно.

Один из офицеров заметил:

- Это получается весьма многообещающий инструмент, пригодный далеко не только «лоуренсов аравийских гонять», но и во многих других случаях.

- Вы всё поняли верно.

В тот же самый день и час, совещалось руководство военно-воздушных сил. Обсуждение начал командующий ВВС – и сразу с радостной для всех своих подчинённых новости:

- Как только что мне сообщили, принято принципиальное решение – не только не сокращать авиацию, но и совершенствовать её по мере сил. По крайней мере, к 1860 году на аэродромах появятся новые типы бомбардировщика, разведчика, транспортника и многоцелевого вертолёта, а к 1862 году перевооружение должно быть завершено.

- Мда, а я боялся, что наш род войск сочтут слишком дорогим и предпочтут обычные наземные силы, - протянул командир одной из авиадивизий.

- Наоборот, именно в этой необычной обстановке, когда нет никакого противодействия в воздухе – и не предвидится как минимум в ближайшие 20–30 лет, очень важно использовать этот инструмент со всей возможной энергией. Более того, указано, что истребительные подразделения даже сократят всего лишь вдвое, а интенсивность учебных полётов у них со следующего года вообще возрастёт на 15%. Потому как нужно быть готовыми ко всему, вплоть до того, что противники создадут собственные воздушные силы раньше, чем мы рассчитываем.

- Или нас перешвырнёт туда, где без истребителей никак не обойтись будет, - вставил другой командир.

- И это, конечно, тоже.

Совещание продолжалось после этого уже в приподнятом настроении. Распределяли и тасовали – какие части куда перебросить. Размышляли, как организовать снабжение аэродромов в новых условиях. Увы, надвигалась серьёзная проблема – могло не хватить ряда запчастей (из-за отсутствия специальных сплавов и мест их производства), а также особых технических жидкостей. Химики уже приступили, конечно, к разработке аналогов, готовились предприятия, которые выпускали бы такую продукцию, но первые результаты ожидались не раньше чем через 6–8 месяцев.

Командование армейской авиацией Воронежского военного округа предложило даже ввести поощрения для пилотов и техников, которые будут экономить эти ценнейшие ресурсы. Главком ВВС одобрил такую инициативу, но не преминул предупредить:

- Это ни в коем случае не должно снижать боеспособность частей и ухудшать безопасность полётов. Отвечаете головой.

Все понимали, что «ответ головой» никак не фигура речи, а самая прямая реальность.

Завершил обсуждение важных тем главнокомандующий новым заданием:

- Только что, как мне сообщили, сняты ограничения на разведывательные полёты за пределами советской территории. Более того, дано указание – произвести несколько демонстративных вылетов над близкими окрестностями Санкт-Петербурга – на небольших скоростях, на эшелонах 700–1000.

- Снижаться до километра и менее – чтобы всё это заметили? – догадались некоторые из присутствующих.

- Именно так. Уже в ближайшее время, как вы понимаете, до Зимнего докатятся сведения о том, что что-то не так. Наглядная демонстрация очень облегчит задачу собирающейся сейчас в дорогу делегации, позволит убедить, что мы не взбунтовавшиеся крепостные или кто там ещё, а действительно из 1949 года.

И уже вскоре, вечером 18 апреля 1854 года, над Петербургом, Ораниенбаумом, Петергофом, Гатчиной, Царским Селом и другими пунктами Санкт-Петербургской губернии, а также Новгородской, Псковской, Тверской губерниями – заметили необычные явления. Какие-то непонятные штуки, с рычанием и грохотом, пролетали в небесах. Ясно было только одно – это не воздушные шары, не птицы…

Появились было слухи о драконах, но продержались они очень недолго. Скоро стало известно, что ряд офицеров, да и иные наблюдатели, у кого оказались под рукой зрительные трубы, распознали явно механический облик мнимых «чудовищ» и характерный металлический блеск. Само собой явилось предположение весьма жуткое – что это какое-то новое британское оружие. Нашлись, правда, скептики, и не в таком уже малом числе, которые заявляли, что даже и англичанам не под силу построить этакие штуки, добирающиеся, судя по направлению полёта, аж из Турции и с Балкан, или вообще из Персии с Индией. Однако сомнениям противопоставлялся зачастую неразрешимый для скептиков вопрос – что же это тогда такое?

Естественно, кроме предположения о драконах или английских происках, появились мгновенно и ряд других причудливых мнений, выглядевших более или менее обосновано. Так, некоторые люди объявили, что это какой-то особый род атмосферной иллюзии. Другие, и в первую очередь, медики, предполагали скорее массовое помешательство. Во врачебных кругах по этому поводу разгорелась даже ожесточённая дискуссия, и противники тезиса о психической аномалии выдвигали сразу четыре контраргумента:

- события начались резко и без явной причины;

- никаких других отклонений в поведении и суждениях «больных» нет;

- слишком уж много людей подвержено этому заблуждению;

- и, наконец, то, что «феномен» наблюдается даже через оптические приборы.

Но, разумеется, были в ту пору и те, кто не думал об англичанах, оптических иллюзиях или даже помрачениях ума. Им виделось в происходящем нечто гораздо более жуткое. Некоторые настойчиво повторяли, что «недаром началась война – то уже вышел конь рыжий, и всадник на нём уже снял мир с земли, чтобы убивали друг друга». А в московской Рогожской слободе некоторые проповедники зашли ещё дальше: они уверяли, что «то действительно был дракон – большой красный дракон с семью головами и десятью рогами», и что «в ближайшие ночи он, как и предсказано, увлечёт с неба третью часть звёзд и повергнет их на землю».

Естественно, при таких кривотолках начались кое-где сумятицы: отдельные люди – и даже в городах порой! – отказывались платить положенные сборы, подчиняться требованиям установленных властей и проявлять к ним должное почтение. До того ли тут, когда весь мир летит в пропасть… Столь же естественно, что таковых стали водворять в каталажки и подвергать надлежащему наказанию шпицрутенами и батогами. Однако же главного – доискаться, откуда пошли ненужные странные речи – сбивающимся с ног полицейским удавалось далеко не всегда.

К прискорбию, даже и некоторые низшие чины полиции, а также отдельные служащие 12-14, а порой и более высоких классов, проявили в те часы и дни тоже изрядное легкомыслие. Оставляли они дела свои, покидали службу и уходили неведомо куда. Так, коллежского регистратора Елисеева – прежде добропорядочного и отличавшегося беспорочной службой жителя Замоскворечья – отыскали только спустя три месяца в каком-то староверском скиту в глухом уголке Тульской губернии. Долго потом судачили и о поступке драгунского подполковника Беклемишева, который вдруг решил, что ему снизошло откровение, позволяющее проповедовать совершенно новую веру.

Обо всём этом, правда, не знали ещё на территории СССР. Однако же резонно, пусть и по своим соображениям, решили вступать в контакт как можно быстрее. Ключевой довод был таков:

- Вот сейчас мы показали пролёт самолётов. Нужно пользоваться эффектом немедленно. А то, чего доброго, передаваемая конными курьерами весть о мнимом бунте опередит наше появление. Это было бы позором.

Потому – ещё не успела эскадрилья, посланная «обозначить присутствие», долететь до границы Санкт-Петербургской губернии, а на аэродроме в Шаршках уже раскручивали винты четыре Ли-2. Делегация отправлялась в рейс не с пустыми руками – в самолёты загрузили немало вещей. Там были и сборники документов по начавшейся только что войне, и небольшой мотоцикл с запасом бензина, и карманные фонари, и консервы, и другие интересные вещи.

Первоначально была мысль взять с собой побольше разного стрелкового оружия, чтобы продемонстрировать его. Однако консультанты из числа историков напрочь забраковали такую идею. Они настояли, что стоит брать не вооружение, а образцы парадной формы – именно то, что больше всего по вкусу императору. А пистолеты, винтовки и прочее создадут ненужный ореол воинственности.

Садиться перед самым дворцом – всё-таки не стали. Как заявил командир авиаполка, планировавший операцию:

- Зачем эти дешёвые цирковые эффекты? Садиться надо на ближайшей свободной площадке, а не рисковать угробить пилотов, пассажиров и сами машины.

Поэтому посадка производилась на Марсово поле. Его длины кое-как хватило, несмотря на весь опыт пилотов, чтобы оттормозиться при посадке. Солнце клонилось к закату, и тени уже начали удлиняться, когда машины снизились и выпустили шасси; как только первый самолёт оказался на высоте двадцати метров, в казармах расположенного рядом Павловского полка трубы запели боевую тревогу.

Солдаты окружили незнакомцев густой цепью – но держались на почтительном расстоянии, взяв всех вышедших из самолётов на прицел. Они ещё только успели выстроиться кое-как, а издалека, от Михайловского замка и из казарм на Фонтанке уже выдвигались спешно подкрепления. В это же самое время наблюдавшие необычное зрелище на расстоянии метров 700 офицеры поднимали тревогу и в самом Зимнем дворце.

Через пару минут по соединявшей дворец и Марсово поле Миллионной улице помчался всадник, которому поручили выяснить, что всё-таки происходит. Вслед за ним быстрым шагом выдвинулись ещё несколько караульных с той же целью. Прошло ещё около минуты, прежде чем торопившийся всадник остановился у самого оцепления и спешился; его конь раздражённо фыркнул, как всегда бывает после быстрого бега. В этот же самый момент другой всадник помчался куда-то вдаль – вероятно, чтобы привести ко дворцу ещё больше подкреплений.

… Переговоры проходили чрезвычайно тяжело. Причём, вопреки обычному положению вещей, основные трудности возникли даже не в самом начале, а ближе к середине. Сначала неизвестных нарушителей спокойствия хотели было отправить в Петропавловскую крепость, но обнаруженные при них вещественные доказательства и сами самолёты заставили изменить это решение.

Ошеломляющие известия о перемещении во времени огромной территории приняли не сразу. Гостей даже осматривал лейб-медик, который заключил, что они трезвы и вроде как не похожи на сумасшедших. Точку поставил полевой телефон, по которому два офицера Павловского полка – один на Марсовом поле, другой на входе во дворец – обменялись приветствиями. И всё было бы хорошо, но…

Всплыл – не мог не всплыть – июль 1918 года. Сразу после этого делегация на несколько дней осталась наедине с мелкими чиновниками министерства иностранных дел. И только 23 апреля – видимо, получив наконец доклады с мест и убедившись окончательно, что договариваться придётся – принимающая сторона вновь вернулась к диалогу.

Да, доклады с мест были получены. Но ещё более весомым фактором стала стремительно разгорающаяся – и притом в крайне неблагоприятном направлении движущаяся – война. Вместе с сообщениями Меншикова – всё это выглядело уже откровенно угрожающе. Потеря ряда южных губерний, Кавказа, Кубани, низовьев Волги и сама по себе могла стать катастрофой, а уж теперь-то и тем более. Ничего не оставалось, кроме как пытаться сократить ущерб и скорее возместить его.

А для этого требовалось – для начала – признать статус кво. В 18 часов вечера 23 апреля утвердили предварительные соглашения о пограничной линии и о взаимном признании. Вместе с тем, от полноценных посольских отношений Петербург корректно, но жёстко уклонился, ограничившись пока обменом единственными представителями и их помощниками.

- Как-то пришла мне в голову одна мысль, – заметил в беседе среди своих один из делегатов. – Выглядит это крайне неприятно: свалились из ниоткуда, покорёжили и обкорнали страну, подрываем самим присутствием её обороноспособность.

- Да, поддержал его другой. Сколько тех же рекрутов теперь не будет набрано в войска, сколько важнейших сельскохозяйственных угодий они потеряли. Но ничего поделать с этим мы, увы, не могли бы при всём желании.

К огромному облегчению всех сколько-то видных сановников, никаких особенно радикальных требований на переговорах не прозвучало. Более того, делегаты согласились обеспечить снабжение действующей армии и пропускать маршевые части через свою территорию. С точки зрения официального Петербурга, это был громадный дипломатический успех и прорыв изоляции. А в аристократических салонах даже заговорили о том, что всё, на самом деле, не так уж и плохо идёт. Высказывалась надежда, что удастся со временем побудить неожиданных визитёров перейти от умеренно-доброжелательного нейтралитета к более активной позиции. Одни перебирали возможных кандидатов в послы, которые могли бы добиться этого, а другие и вовсе порывались сами броситься и «открыть глаза на подлое коварство врагов и бескрайние мучения балканских славян».

Однако наиболее дальновидные и сообразительные – те, кто были в курсе всех подробностей, а не только самых общих слов и отдельных обрывков информации – понимали отчётливо, какой вихрь испытаний ждёт Российскую империю в самое ближайшее время. Единственная надежда высокопоставленных военных теперь была связана исключительно с «аджарским вопросом».

- Турки обязательно пожалуются, что «эти» их землю оттяпали. Джоны и Жаки сгоряча кинутся вперёд и будут, конечно, побиты. А уж самих турков как-нибудь побьём, всегда ведь громили.

И только некоторые высказывали резонное опасение:

- Так ведь в Европе сразу в столь невероятное известие не поверят. Нас же и обвинят в случившемся, конечно.

Только во второй половине дня 24 апреля, после долгих согласований и совещаний, наконец, появилась окончательная редакция высочайшего манифеста. В нём кратко и необычно для таких документов сухо констатировалось сложившееся положение дел. И – выражалась уверенность в том, что все подданные как один, стойко и нерушимо, будут противодействовать любым враждебным проискам. Завершался документ вполне традиционно – упованием на высшую милость.

Около трёх часов пополудни заправленные доставленным на грузовиках топливом самолёты отправились в обратный путь. Почти весь груз остался в Петербурге, а на юг, кроме основной части делегации и официального имперского представителя, вылетели ещё и несколько офицеров – с заданием лично ознакомиться с армией и флотом непрошеных гостей, чтобы составить о них непредвзятое впечатление, хотя бы самое общее.

Тем временем, 23–25 апреля до европейских столиц добрались, наконец, первые смутные известия о «захвате Аджарии». Никто не сомневался, ни военные, ни журналисты, ни светская публика, кто именно тому виной.

- Мало им показалось Дунайских княжеств, шипели повсюду. Теперь уже и за саму Турцию принялись. Вот и вся цена уверениям в своих благих намерениях!

Даже когда 25–27 апреля 1854 года пришли дополнительные подробности произошедшего – несколько быстроходных парусников доставили новые сведения и отчёты турецкого командования, уверенность только окрепла.

- Действуют, значит, под откровенно фальшивым, никогда не существовавшим флагом, - судачила публика. – Вот это вся низость византийского коварства!

А между тем, как только на севере забрезжили хоть какие-то контуры соглашения, 24 апреля утром советская делегация вылетела из Кутаиси в Стамбул. Там реакция на появление неведомых летающих машин поначалу соответствовала петербургской. Однако, как только диван убедился – окончательно и неоспоримо – к вечеру того же дня, что всё сообщённое является истиной, как настроение из настороженно-тревожного сразу стало откровенно враждебным.

Естественно, обо всём этом, о деталях переговоров даже – немедленно узнал британский посол Каннинг. Он и стал первым англичанином, которому довелось вживую увидеть новых визитёров, и даже недолго побеседовать с ними, хотя так толком ничего и не понял. Затем посол сразу заверил Решид-пашу, что Турция сможет по-прежнему рассчитывать на всемерную английскую поддержку, и немедленно кинулся строчить объёмное сообщение в Лондон. В нём уже содержалась чуть более близкая к реальности версия происходящего.

«Санкт-Петербург от отчаяния сделал ставку на особо яростных чартистов своих. Те изобрели какие-то летающие штуки в глубокой тайне, и теперь пытаются ими нас и турок запугать».

Хотя делегация и не могла знать, что именно сообщат европейские послы в свои столицы, но провал переговоров был налицо, и как раз это беспокоило больше всего. Ведь как раз мирное урегулирование конфликта являлось основной целью, однако надежды на посредничество почти растаяли.

- Что ж, - заметил один из дипломатов, усаживаясь в кресло самолёта. – Раз не удалось договориться с османами, может быть, хотя бы их покровители окажутся понятливее и сговорчивее…

- Маловероятно, - ответил его собеседник, пристёгиваясь. – Но попробовать, думаю, всё же стоит.

Обратный полёт проходил без происшествий. Однако по прилёту в Батуми делегацию ждал сюрприз. Ещё с воздуха они заметили, что периметр морского порта оцеплен, в нём стоят два пограничных катера, издалека полным ходом приближается военный корабль. А в гавани качается на волнах парусник под французским флагом, по палубе которого расхаживают сотрудники милиции.

Как выяснилось, получившие уведомление о «вторжении» адмиралы союзников отправили пару кораблей обстрелять «этих вконец обнаглевших русских». Поэтому-то один парусник и был захвачен, а второй, как оказалось, затоплен.

- Сейчас поднимать готовимся, отметил комендант района. Нельзя никак такой «подарочек» на рейде оставлять. Все суда днище перепортят.

Это событие вызвало оживлённые разговоры среди делегатов – сразу как только они сели в поезд «Батуми – Ростов».

- Интересно, отдадут ли парусник обратно французам?

- Чтобы его отдать, нужно сначала с самой Францией контакт найти. А она-то, как известно, настроена особо непримиримо как раз, и желает именно что войны.

- Не надо важничать, ключевую работу о нынешней дипломатии не вы один проштудировали перед поездкой. Я тоже знаю, что Наполеону III ах как важно подкрепить свой авторитет хоть каким-то успехом. Вопрос в том, что нашей стране с этим всем делать?

- Известно что, для начала полностью раскрыть себя как есть. Один раз уже помогло же?

- Ну, Санкт-Петербург мы просто поставили перед фактом. Да и, в отличие от него, Париж, Лондон, Берлин и прочие – не находятся отнюдь в отчаянном положении. Более того, сама коалиция сейчас как раз чувствует себя окрылённой, и просто так её не пронять.

Глава 4. Кулисы подняты, а зрители свистят

Суб-лейтенант Жан Лефевр считал себя очень отважным моряком – и, надо признать, не без оснований. Уже десятки раз он бывал в штормах, бывал и на Мадагаскаре, и на Цейлоне. Сейчас же артиллерист пребывал в откровенно смятенном расположении духа. Начиналось-то всё весьма здорово, даже прекрасно!

Лефевр помнил, как блестяще – вместе с остальными – выполнял приказ императора о переходе из Тулона в Архипелаг. Как потом одно появление кораблей союзных флотов вызвало у врага приступ паники, и только что одержавшая блистательную, надо признать, победу над османским флотом эскадра повела себя, как перепуганная лисой курица, спрятавшись в гавани. Конечно, ощущать себя в такой ситуации той самой лисой приятно… но как же тогда проявить свою боевую натуру?

Поэтому суб-лейтенант даже с радостью воспринял известие о внезапном нападении русской армии на какую-то провинцию Adjaria. «Ну и словечки у этих турок, все зубы вывихнешь, пока выговоришь», подумал он. В то, что угроза сколько-то серьёзна, Жан не верил. Да, он понимал – турецкое войско однозначно слабее, и в бою один на один неизбежно проиграет, но ведь именно затем флот сюда и явился, чтобы показать, кто устанавливает правила.

Во время похода, впрочем, думать о предстоящем столкновении Лефевр не стал. Есть ведь и гораздо более приятные мысли: о своём доме, о пропавших полынью и залитых солнцем прованских равнинах, ну и о прочем таком же. Именно такие размышления и согревали его, что было очень даже кстати. Ведь в этом Чёрном море конец апреля – как середина марта в Марселе…

В тот день внезапно спокойное настроение улетучилось в один момент – как только вперёдсмотрящий закричал:

- Пароходы по курсу!

Однако практически сразу же стало понятно – это если и пароходы, то очень странные.

- Где же труба? – вопрошали друг друга напрасно офицеры.

Ответа не было. Более того, никому не удалось даже приблизительно определить вид приближающихся кораблей! Ничего удивительного в этом не было: не могли же сколь угодно толковые французские моряки ранее знать про бронекатера серии МБК…

Но не только в самом виде кораблей было дело. Лефевра, как старшего по артиллерии, капитан спросил:

- Что это за пушки у них?

Жан и сам охотно схватил подзорную трубу, затем около минуты разглядывал палубу ближайшего неизвестного корабля. Потом столько же всматривался в другой. Наконец, вынес свой вердикт:

- По пять орудий на каждом. Причём одно из этих пяти орудий – довольно крупного калибра и может быть очень неприятным, если за ним встанет хороший расчёт. Да, есть ещё по два больших толстых ружья, закреплённых зачем-то (так Лефевр обозначил пулемёты калибра 12,7 мм).

Капитан, взяв подзорную трубу сам, навёл её на наибольшее увеличение, и затем пробормотал:

- Гм, о такой морской форме я даже и не слышал.

В попытке понять, кто же перед ними, все устремили взгляды на флагшток – свой последний шанс. Но и там ждала неудача.

- Что за ерунда?

Старший помощник секунд двадцать морщил лоб, затем неуверенно изрёк:

- Может быть, это корабль какой-то кузнечной гильдии?

Капитан решительно отверг такую версию:

- Где это видано, чтобы кузнечная гильдия владела боевым флотом? И да, если так… Он поднял опять трубу. – То она бы иначе себя обозначила. Цвет, понятное дело, подходит – как раскалённый горн. Но вот сам герб должен быть развёрнут на 90 градусов, чтобы была видна сама ковка. Да и про наковальню забыли отчего-то.

Внезапно с расположенного впереди корабля прозвучала очень громкая речь:

- Внимание! Вы незаконно пересекли государственную границу! Немедленно покиньте наши территориальные воды или следуйте за нами в ближайший порт!

Эти фразы прозвучали сначала на французском – причём все офицеры позднее вспоминали, что краем сознания зацепили какие-то мелкие неправильности произношения – а затем на английском.

Однако в тот момент все, конечно, сосредоточились на самом смысле того, что было им сказано. Точку в попытках разобраться вполне закономерно поставил капитан Френель:

- Адмирал Гамлэн ясно сказал мне перед отправкой, что ближайший берег захвачен армией императора всероссийского. Мы находимся с ним в состоянии войны. Да, у врага два корабля, а у нас один. Да, неприятельские моряки одеты непонятно как. Но всё это уловка, чтобы сбить нас с толку! На этих пароходах – десять орудий, а у нас – двадцать четыре. Слава императору! К бою!

- Слава императору! – взревели разбегающиеся по своим местам моряки.

Неизвестные, между тем, ничего не предпринимали, даже не маневрировали, хотя и находились на опасно близком расстоянии. Правда, их матросы, как заметил мельком капитан Френель, тоже готовились к бою, но это только раззадорило французов.

- Поздно спохватились! Сейчас мы их к Нептуну отправим!

Навели орудия чётко, как на параде, удивляясь, что противник не сделал ещё ни одного выстрела. Впрочем, результат первого же залпа обескуражил. Напрасно Лефевр и Френель с помощником обшаривали взглядом борта неизвестного корабля. На них появились после удара ядрами только едва заметные царапины, хотя должны были быть – глубокие проломы.