Астрология как номотетическая наука. Том I: Астрология как прикладная статистика

Ещё одним важным критерием научности, который можно применить к вычислительной астрологии, является её интернациональная проверяемость. Расчёты, выполненные в Вавилоне, могли быть проверены в Египте или Греции, и совпадение результатов подтверждало их объективность.

Как отмечает историк науки Александр Джонс в работе «Астрономия и астрология в эллинистическом мире»10, передача астрономических знаний между цивилизациями была возможна именно потому, что эти знания были выражены на языке математики, понятном независимо от культурного контекста.

Критика Карла Раймунда Поппера, при всей её важности, не учитывает того обстоятельства, что астрология исторически выполняла функцию, аналогичную функции современной науки: она создавала математические модели времени, позволявшие обществу планировать свою деятельность.

Как справедливо указывает философ науки Томас Кун в своей знаменитой работе «Структура научных революций»11, научное знание не возникает на пустом месте, оно формируется в рамках определённых традиций, которые Кун называет «парадигмами». С этой точки зрения, календарно-астрологические системы древности можно рассматривать как первые научные парадигмы, в рамках которых работали поколения наблюдателей и вычислителей.

Различие между вычислительной и интерпретативной компонентами астрологии имеет не только теоретическое, но и практическое значение для нашего исследования. Мы не можем изучать вавилонские эфемериды как историко-научный феномен, если будем рассматривать их исключительно как часть гадательной практики. Точно так же мы не можем понять, почему календарные системы возникали независимо в разных цивилизациях, если будем видеть в них только продукт мифологического мышления. Необходимо признать, что развитие астрономических наблюдений и математических методов имело собственную логику, лишь частично связанную с интерпретативными схемами.

Современный исследователь древних календарных систем Клайв Рагглз в монографии «Древняя астрономия: энциклопедия археоастрономии»12 предлагает различать «астрономию позиционную» и «астрономию культурную». Первая занимается точным определением положений небесных тел и лежит в основе навигации, хронометрии и земледелия. Вторая наделяет небесные явления культурными смыслами. Рагглз отмечает, что в древних цивилизациях эти две астрономии сосуществовали, но не сливались, и для исследователя важно уметь их различать.

Применительно к астрологии это различение означает, что мы должны изучать её математические методы как часть «позиционной астрономии», не смешивая их с культурными интерпретациями, которые относятся к «астрономии культурной». Такой подход позволяет избежать двух крайностей: с одной стороны, отрицания научной ценности астрологических вычислений на том основании, что они использовались в культурном контексте, который нам сегодня кажется чуждым, а с другой — приписывания этим вычислениям метафизического значения, которого они сами по себе не имеют.

Важно понимать, что переход от «прото-науки» к современной науке не был линейным и не означал простого накопления знаний. Многие достижения древних календарных систем были утрачены и затем заново открыты. Как пишет историк науки Дэвид Пингри в исследовании «Наследие вавилонской астрономии»13, европейская наука эпохи Возрождения во многом стояла на плечах вавилонских гигантов, но часто не осознавала этого, поскольку знания передавались через арабских посредников, а первоисточники были забыты. Это замечание важно, поскольку оно показывает, что астрология как хранительница математических методов сыграла роль, которую трудно переоценить.

Критерий фальсифицируемости, предложенный Карлом Раймундом Поппером, остаётся важным инструментом демаркации, но его применение должно быть более тонким, чем это делалось в классической критике астрологии. Мы не можем отвергать вычислительную астрологию как ненаучную только на том основании, что её интерпретативная часть не удовлетворяет критерию научности. Это было бы подобно тому, как если бы мы отвергали физику из-за того, что её философские интерпретации не являются научными. Физика остаётся наукой независимо от того, какие философские выводы делают из неё те или иные мыслители.

Точно так же вычислительная астрология — методы расчёта положений планет и построения календарей — остаётся научным достижением независимо от того, какие интерпретации приписывались этим расчётам в разных культурах. Как отмечает историк науки Джеймс Эванс в работе «История и практика древней астрономии»14, астрономия древних была не менее математичной, чем современная, просто её математика была иной, она использовала арифметические прогрессии там, где мы используем тригонометрию, но это не делает её менее научной.

Применяя эти соображения к нашему исследованию, мы можем сформулировать следующий методологический принцип: астрология в её вычислительной части является прото-наукой, то есть исторической формой научного знания, которая предшествовала современной науке и внесла в неё существенный вклад. Изучение этой прото-науки требует от нас не отказа от современных критериев научности, но их историзации, то есть понимания того, что научность — это не раз и навсегда заданный набор признаков, а развивающееся понятие, которое менялось на протяжении истории человечества.

Немецкий историк науки Армин Гезер в работе «Возникновение науки в древности»15 предлагает различать «науку как систему знаний» и «науку как социальный институт». Первая существует в любом обществе, где есть систематическое знание, проверяемое практикой. Вторая возникает только в Новое время. С этой точки зрения, астрология в её вычислительной части является наукой как системой знаний, хотя и не была наукой как социальным институтом в современном смысле.

Такое понимание позволяет нам рассматривать древние календарные системы как полноправные объекты истории науки, не пытаясь ни модернизировать их, приписывая им черты современной науки, ни объявлять их чистой эзотерикой, не имеющей никакого отношения к научному познанию. Это особенно важно для нашего исследования, поскольку мы будем обращаться к трём великим календарным традициям — египетской, мезоамериканской и месопотамской — и нам нужен методологический инструментарий, позволяющий оценить их научное содержание без предвзятости.

Важно также отметить, что сам Карл Раймунд Поппер в поздних работах смягчил свою позицию по отношению к астрологии, признав, что его критика была направлена не столько против астрологии как таковой, сколько против того способа аргументации, который использовали её апологеты. В работе «Реализм и цель науки»16 он писал, что проблема астрологии заключается не в её предмете, а в отсутствии критического отношения к собственным утверждениям. Это замечание важно, поскольку оно показывает, что при изменении подхода астрология может стать объектом научного изучения.

В контексте нашего исследования мы будем придерживаться именно такого критического подхода: мы не будем принимать астрологические утверждения на веру, а будем проверять их там, где это возможно, и честно указывать на границы нашей проверки.

Там, где мы имеем дело с вычислительными методами, мы будем применять критерии математической точности. Там, где мы обращаемся к интерпретативным схемам, мы будем изучать их как культурный феномен, не приписывая им статуса научных истин. Такой подход, как мы надеемся, позволит нам избежать как некритической апологетики, так и столь же некритического отрицания.

Подводя итог, можно сказать, что критерии научности, разработанные Карлом Раймундом Поппером и его последователями, являются важным инструментом для нашего исследования, но они требуют исторической конкретизации. Астрология в её вычислительной части удовлетворяет критерию фальсифицируемости, поскольку расчёты положений планет могут быть проверены и опровергнуты. Более того, она является прото-наукой, то есть исторической формой научного знания, которая предшествовала современной науке и внесла в неё существенный вклад. Именно это вычислительное ядро будет находиться в центре нашего внимания на страницах первого тома.

Историография вопроса: ключевые исследователи и школы

История изучения астрологии как научного феномена насчитывает не одно столетие, однако лишь в двадцатом веке сформировалась дисциплина, которую можно назвать научной историей астрологии, свободной как от апологетики, так и от просвещенческого высокомерия. Эта дисциплина сложилась на пересечении нескольких областей знания: классической филологии, истории математики, археологии и археоастрономии. Её становление связано с именами учёных, которые сумели преодолеть культурные барьеры и подойти к изучению древних календарно-астрономических систем с позиций строгой научной методологии, не впадая при этом ни в эзотерический мистицизм, ни в позитивистское отрицание ценности древнего знания.

Среди основателей этой традиции особое место занимает Отто Эдуард Нойгебауэр, австрийский и американский историк математики и астрономии, чьи работы о вавилонской математической астрономии стали фундаментом для всех последующих исследований в этой области. В своём главном труде, переведённом на русский язык под названием «Точные науки в древности»17, Нойгебауэр убедительно показал, что вавилонская астрономия достигла уровня математической строгости, сравнимого с уровнем европейской науки эпохи Возрождения. Он писал: «Вавилонские учёные создали математическую теорию движения планет, которая по своей изощрённости не уступает теории Птолемея, а в некоторых аспектах превосходит её» (С. 112).

Нойгебауэр был не просто историком, но и математиком, что позволяло ему читать клинописные тексты в оригинале и понимать внутреннюю логику вавилонских вычислительных методов. Его работа по расшифровке и анализу селевкидских астрономических таблиц, изданная в сотрудничестве с Абрахамом Саксом в многотомном издании, остаётся непревзойдённой по тщательности и глубине анализа18. Именно Нойгебауэр установил, что вавилонские астрономы использовали две различные математические системы — Систему А и Систему Б — для расчёта движения планет, что свидетельствует о существовании развитой методологической рефлексии.

Важнейшим вкладом Нойгебауэра было также установление факта, что астрология в её гороскопической форме возникла в эллинистический период как результат синтеза вавилонской математической астрономии и греческой философии. В работе, посвящённой истории древней астрономии19, он показал, что ранние гороскопы, дошедшие до нас на папирусах, представляют собой не столько гадательные тексты, сколько технические документы, фиксирующие уникальную временную координату человека. Эта работа Нойгебауэра создала методологическую основу для отделения вычислительной астрологии от её интерпретативных наслоений.

Не менее значимым для понимания глобального характера древних астрономических знаний является труд Джорджо де Сантильяны и Герты фон Дехенд «Мельница Гамлета: эссе о мифе и структуре времени»20. Эта книга, вышедшая в 1969 году, представляет собой уникальное исследование, показывающее, что сложные астрономические знания, включая понимание прецессии равноденствий, были распространены по всему миру задолго до их формального открытия Гиппархом. Авторы, опираясь на огромный мифологический и этнографический материал, демонстрируют, что многие мифологические сюжеты являются зашифрованными описаниями астрономических явлений.

Де Сантильяна и фон Дехенд, оба ученики Нойгебауэра, применили его методы не к математическим текстам, а к мифологии, что позволило им сделать поразительные открытия. Они показали, что в мифах различных народов мира присутствует единая система астрономических кодов, восходящая к общему источнику. Как пишут авторы во введении к своей работе21: «Мифы — это не просто сказки, это сложные технические тексты, описывающие структуру времени так, как её понимали древние» (С. 23). Их работа стала классикой археоастрономии и продолжает вызывать дискуссии среди исследователей.

Следует отметить, что подход де Сантильяны и фон Дехенд неоднократно подвергался критике за склонность к гипертрофированным обобщениям и недостаточную строгость в обращении с источниками. Как справедливо отмечает историк науки Джеффри Ллойд в своей работе «Миф и наука в древних цивилизациях»22, «Мельница Гамлета» содержит множество блестящих догадок, но далеко не все они могут быть подтверждены прямыми текстологическими данными. Тем не менее, ценность этой работы заключается не в бесспорности её выводов, а в постановке вопроса о глобальном распространении астрономического знания, который ранее просто не возникал в исторической науке.

Третьим ключевым исследователем, без которого невозможно представить современную историю астрологии, является Энтони Фрэнсис Авени, американский археоастроном, посвятивший свою жизнь изучению мезоамериканских календарных систем. Его фундаментальный труд «Наблюдатели неба: археоастрономия древних цивилизаций»23 стал первым систематическим изложением археоастрономии как научной дисциплины. Авени не только описывает календарные системы майя, но и показывает, как эти системы были встроены в архитектуру и ландшафт мезоамериканских городов.

Особое значение для нашего исследования имеют работы Авени, посвящённые Дрезденскому кодексу — одному из немногих сохранившихся рукописных документов майя, содержащему подробные астрономические таблицы. В статье, опубликованной в журнале «Archeoastronomy»24, Авени убедительно показал, что точность венерианских таблиц майя сопоставима с точностью вавилонских эфемерид, что свидетельствует о независимом, но равноценном развитии математической астрономии в Старом и Новом Свете. Авени пишет: «Майя достигли в расчётах движения Венеры такой точности, что их ошибка составляла менее одной десятой процента»25 (pp. 35).

Авени также внёс существенный вклад в понимание 260-дневного цикла (цолькина), который долгое время оставался загадкой для исследователей. В своей монографии «Empires of Time»26 он предложил гипотезу, согласно которой цолькин возник как отражение периода беременности человека, а также как результат наблюдений за зенитными прохождениями Солнца в тропической зоне. Эта гипотеза, хотя и не является общепринятой, демонстрирует методологический подход Авени, стремящегося находить естественно-научные объяснения древним календарным феноменам.

Четвёртым столпом современной археоастрономии является Маршалл Клагиетт, американский египтолог и археоастроном, посвятивший свою жизнь изучению астрономических знаний древних египтян. Его главный труд «Древний Египет: астрономия, архитектура и календарь»27 представляет собой исчерпывающий анализ египетских календарных систем, от додинастического периода до эпохи Птолемеев. Клагиетт показал, что египетский сотический календарь, основанный на гелиакическом восходе Сириуса, был не просто религиозным установлением, а точным инструментом хронометрии, необходимым для управления сельским хозяйством и государственной администрацией.

Особенно важными для нашего исследования являются работы Клагиетта, посвящённые ориентации египетских храмов и пирамид. В статье «The Orientation of Egyptian Temples»28 он на основе статистического анализа более ста пятидесяти храмовых комплексов показал, что их ориентация подчиняется строгим астрономическим закономерностям, а не случайным или чисто символическим соображениям. Клагиетт пишет: «Египетские архитекторы обладали точными методами ориентации сооружений по сторонам света и по положению небесных тел, что предполагает наличие развитой геодезической традиции» (pp. 18).

Клагиетт также внёс существенный вклад в понимание египетской системы деканов — тридцатишести десятидневных периодов, каждый из которых был связан с определённой звездой. В своей статье «Calendars and Years in Ancient Egypt»29 он показал, что деканы были не просто удобным способом деления года, но отражали реальные наблюдения звёздного неба в разные сезоны. Эта работа Клагиетта позволяет понять, как из чисто практических потребностей хронометрии вырастала система, ставшая прообразом будущих зодиакальных делений.

Наряду с этими классическими исследованиями, существуют работы, которые, при всей их внешней наукообразности, смешивают археоастрономию с оккультизмом и эзотерикой. К числу таких трудов относится, в частности, книга Роберта Бьювэла и Эдриана Гилберта «Мистерия Ориона: тайна пирамид»30. Авторы этой работы утверждают, что расположение пирамид Гизы в точности повторяет расположение звёзд Пояса Ориона, что, по их мнению, свидетельствует о существовании высокоразвитой цивилизации в глубокой древности.

Критический анализ этой и подобных ей работ показывает, что их авторы часто прибегают к селективному цитированию данных, игнорируя факты, противоречащие их гипотезам. Как убедительно показывает египтолог Кейт Спенс в статье «Ancient Egyptian Chronology and the Astronomical Orientation of Pyramids»31, корреляция между расположением пирамид и звёздами Пояса Ориона имеет место, но она объясняется методами ориентации, использовавшимися египетскими архитекторами, а не мистическим планом, переданным от исчезнувшей цивилизации. Спенс показывает, что смещение ориентации пирамид во времени соответствует скорости прецессии равноденствий, что доказывает, что строители ориентировались по реальному небу, а не по умозрительной схеме.

Другой пример смешения науки и оккультизма представляют собой работы, посвящённые так называемому «коду майя» и пророчествам о конце света в 2012 году. Несмотря на то, что специалисты по мезоамериканской культуре, такие как Сьюзен Милбрейт32, многократно указывали на ошибочность подобных интерпретаций, популярная литература продолжает тиражировать эзотерические спекуляции, выдавая их за результаты научных исследований. Милбрейт пишет: «Майя не предсказывали конца света в 2012 году — это миф, порождённый непониманием их календарной системы» (pp. 245).

В контексте нашего исследования важно уметь отделять верифицированные данные от спекулятивных построений. Критерием такого отделения является, во-первых, работа с первичными источниками — клинописными таблицами, папирусами, кодексами, архитектурными сооружениями, а не с их вторичными интерпретациями. Как подчёркивает ассириолог Франческа Рочберг в исследовании «Небесные писцы»33, любая научная работа по древней астрономии должна начинаться с текстов, а не с гипотез о тайных знаниях.

Во-вторых, научный подход требует учёта всего корпуса данных, а не только тех, которые подтверждают заранее принятую гипотезу. Как отмечает историк науки Ной Свердлов в работе «Вавилонская астрономия и её наследие»34, селективное цитирование источников — главная методологическая ошибка, отличающая эзотерические построения от научного исследования. Свердлов показывает, что в вавилонских текстах присутствуют как точные вычисления, так и ошибочные предположения, и только рассмотрение всех данных позволяет восстановить реальную историю развития знания.

В-третьих, научный подход требует признания границ нашего знания. Как справедливо указывает археоастроном Клайв Рагглз в своей «Энциклопедии археоастрономии»35, «археоастрономия имеет дело с фрагментарными и часто неоднозначными данными, поэтому её выводы редко бывают столь же определёнными, как выводы физики или химии». Это не означает, что археоастрономия не является наукой, но означает, что её утверждения должны формулироваться с учётом степени их обоснованности.

Историография вопроса о происхождении и развитии астрологии как научного феномена включает в себя также работы, посвящённые эллинистическому синтезу, в котором встретились вавилонская математика, египетская календарная традиция и греческая философия. Ключевой фигурой здесь является Александр Джонс, американский историк науки, автор фундаментального труда «Astronomies and Cultures in Early Medieval Europe»36. Джонс показал, что именно в эллинистическом Египте произошло формирование того синтеза, который затем был воспринят и развит арабской и европейской наукой.

Важное место в историографии занимают также работы, посвящённые критике астрологии в эпоху Просвещения и её последствиям для научного изучения астрологии. Как отмечает историк культуры Моника Азим в исследовании «Астрология и Просвещение»37, критика астрологии в XVIII веке была направлена не столько против её научного содержания, сколько против её институциональной конкуренции с формирующейся академической наукой. Это замечание важно, поскольку оно показывает, что демаркация между наукой и астрологией имела не только эпистемологические, но и социальные причины.

В российской историографии астрологии и археоастрономии особое место занимают работы Владимира Владимировича Емельянова, ассириолога и историка науки, автора монографии «Вавилонская астрология: наука или магия?»38. Емельянов, опираясь на работы Нойгебауэра и Сакса, убедительно показывает, что вавилонская астрология не может быть сведена ни к чистой науке, ни к чистой магии, но представляет собой сложный синтез, в котором математическое знание сосуществовало с религиозными представлениями. Он пишет: «Вавилонский учёный был одновременно и жрецом, и математиком, и для него не существовало противоречия между этими ролями» (С. 187).

Другим важным российским исследователем является Юрий Александрович Раппопорт, археолог и историк архитектуры, посвятивший свою жизнь изучению хорезмийских календарных памятников. В своей работе «Древние календари Хорезма»39 он показал, что в Средней Азии существовала развитая календарная традиция, сопоставимая по сложности с египетской и месопотамской. Раппопорт использовал методы археоастрономии для реконструкции древних систем хронометрии, что позволило ему сделать выводы, подтверждённые затем независимыми исследованиями.

Значительный вклад в изучение мезоамериканских календарных систем внёс российский этнограф и историк науки Юрий Валентинович Кнорозов, чья расшифровка иероглифической письменности майя открыла доступ к огромному массиву текстов, содержащих астрономическую информацию. В работе «Иероглифические рукописи майя»40 Кнорозов не только предложил метод дешифровки, но и показал, что календарные тексты майя имеют сложную математическую структуру, требующую для понимания не только лингвистических, но и математических компетенций.

Важной составляющей историографии является также критический анализ тех работ, которые, используя археоастрономические данные, приходят к эзотерическим выводам. Показательным примером является критика так называемой «теории палеоконтакта», утверждающей, что астрономические знания древних были получены от внеземных цивилизаций. Как убедительно показывает археолог Кейт Фицпатрик-Мэттьюс в работе «Миф о палеоконтакте»41, все астрономические знания древних могут быть объяснены накоплением наблюдений и развитием математических методов без привлечения гипотезы о внешнем вмешательстве.

Отдельного упоминания заслуживает критический анализ трудов, смешивающих астрологию с националистическими и расистскими идеологемами. Как отмечает историк науки Джеймс Уэбб в исследовании «Оккультные истоки нацизма»42, в XX веке неоднократно предпринимались попытки использовать астрологию для обоснования расовых теорий, что не имеет ничего общего с научным изучением этой традиции. Уэбб подчёркивает, что астрология может быть объектом научного исследования, но сама она не является основанием для научных выводов о природе человека.

Для нашего исследования принципиально важно следовать той линии в историографии, которая представлена работами Нойгебауэра, Авени, Клагиетта и их последователей. Эта линия характеризуется, во-первых, опорой на первичные источники, во-вторых, использованием методов точных наук, в-третьих, признанием сложности и многообразия древних календарных систем. Именно эта традиция позволяет нам рассматривать астрологию не как эзотерическую дисциплину, а как историко-научный феномен, заслуживающий серьёзного изучения.