Ода русской деревне. Книга вторая

Следующая атака на Православие началась в 1929 году с наступлением коллективизации. Если в 1920-х были закрыты практически все монастыри, то в 30-х принялись за обычные сельские и городские храмы. Один из руководителей антирелигиозной пропаганды Е. М. Ярославский (Губельман), прославившийся своей агитацией против рождественских и новогодних ёлок, писал: «…одним из убежищ, одним из прикрытий для крестьянина, который не хочет в колхоз… остается религиозная организация с гигантским аппаратом, полторамиллионным активом попов, раввинов, мулл, благовестников, проповедников всякого рода, монахов и монашек, шаманов и колдунов и т. п. В активе этом состоит вся махровая контрреволюция, ещё не попавшая в Соловки, ещё притаившаяся в складках огромного тела СССР, паразитирующая на этом теле» [цитата по 614].

Цветочки закончились, начались ягодки. Принятое 8 апреля 1929 г. Постановление ВЦИК «О религиозных объединениях» продолжило ущемлять права духовенства и верующих. Все, что не было запрещено ранее, теперь запрещалось. Фактически верующим оставили только возможность проводить «отправление религиозного культа» в стенах храма. Никакого имущества, никакой социальной деятельности. Приходы облагались непомерным налогом. Примечательно, что в состав центральной комиссии по религиозным вопросам в основном входили ярые антиклерикалы русской национальности: Красиков, Тучков, Смидович, Пронин, Вишняков… Как видим — никакого еврейского заговора. [615]

Комиссией принимались решения по налогообложению церквей, снятию колоколов, закрытию приходов, уничтожению культовых сооружений. Сначала страну захлестнула «антиколокольная кампания». Стала продвигаться идея переплавки колоколов на нужды индустриализации, в частности для развития электротехнической промышленности на базе колокольной бронзы. Вспомнили к месту и Петра Великого, переплавившего колокола в пушки. Колокола сбрасывали под предлогом, что они мешают слушать радио и оскорбляют религиозные чувства нехристиан. Самые большие потери при исполнении этой акции понесла Москва, где за 1928—1930 гг. было ликвидировано 80 храмов, и с каждого вывозилось по несколько тонн цветного металла. По областям были командированы особые бригады по съемке колоколов под управлением Государственного треста. Ликвидации подлежали не только колокола, но и паникадила, подсвечники, хоругви, купели, бронзовые решетки. [616]. По данным Рудметаллторга за 1929/30 г. вес изъятого металла составил 11 тыс. тонн, однако для его обработки в стране еще не было достаточных производственных мощностей. Чаще колокола просто разбивали, топили, бросали на месте поругания. [608]

После этого стали закрывать и сами приходы, параллельно лишая земли священников на селе, облагая их огромными налогами, как и «кулаков». Пошли уже по проторенной дороге 1922 года. Снова попы приравнивались к кулакам — контрреволюционным силам, представляющим угрозу для Советской власти. В 1929 году в своём секретном послании «О мерах по усилению антирелигиозной работы» Каганович писал: «Деятели религиозных организаций принимают активное участие в антисоветской работе кулачества, используя церковные советы, как аппараты своего влияния в перевыборах в советы, агитируя против сдачи хлеба заготовительным органам.» [цитата по 617]. На заседании комиссии от 6 января 1930 г. было постановлено, что «служители культа лишаются права пользования землею наравне с другими лицами, лишенными избирательных прав, имеющих источники существования от торговли, эксплуатации труда в промышленных предприятиях» [цитата по 618]. О размерах налогов для клириков-лишенцев можно судить из постановлений суда, жалоб и других архивных документов того времени. Например, священнику Сатрапинскому села Игумного Слободского района Горьковского края, 63-х лет, необходимо было сдать 94 кг мяса, из которых 45 кг в течение 24 часов. [619]. По постановлению от 16.11.1932 г. СНК и ЦК ВКП (б) о мясозаготовках среди священнослужителей, они, как имеющие сельское хозяйство, должны были участвовать в продовольственных заготовках наравне с индивидуальными хозяйствами, на которое накладывались налоги в полтора два раза выше чем в коллективных хозяйствах. Для Московской области обычная норма составляла 45 кг, двойная — 90 кг. На самом деле на местах этот норматив часто не соблюдали, сборы доходили и до 112 кг и более. При чем таким налогом облагались не только священники, но и все работающие в приходе: псаломщики, сторожа, старосты и т. д. [620]. Понятно, что заведомо невыполнимые требования вели к штрафам, арестам, суду и последующему выселению. Политика государственного налогообложения была построена и проводилась таким образом, что сознательно и целенаправленно вела РПЦ к разорению и уничтожению.

Характерной чертой того времени стало частое нарушение местных органов власти Советского законодательства, несоблюдение циркуляров, нормативов и прямых указов, исходящих из столицы. Местная администрация, зная и угадывая «основное направление мысли» Советского руководства пыталась выслужиться, и часто перегибала палку. Раскулачивание в этом отношении стало наиболее плачевным итогом подобного незаконного рвения. Центральная власть часто потакала таким нарушениям, разогревая аппетиты местных управленцев. Такая ситуация, например, возникла с налогооблажением приходов, которые по протоколу от 4 мая 1935 г не должны были превышать 8000 рублей. На местах эта цифра часто не соблюдалась. В ответ на местный произвол комиссию стали засыпать жалобами. Однако, жалобы не были удовлетворены, комиссия не возвращала неправильно взысканные налоги и сборы, так как считали их «фактически собранными с населения». [621]

Особенно много фактов незаконного изъятия церквей было по Западной, Курской, Воронежской областям, Горьковскому и Куйбышевскому краям, Башкирской и Мордовской АССР. Это вызвало недоумение даже у Калинина. Он писал по этому поводу: «Ликвидация церквей и расторжение договоров производится до решения областных, краевых исполкомов, а в случае подачи жалобы во ВЦИК, до решения Президиума ВЦИК. (…) Необходимо положить конец этим нарушениям советского законодательства и советской политики в области планомерной, опирающейся на рост активности самих трудящихся в деле борьбы с религиозными пережитками. Президиум ВЦИК предупреждает, что впредь за нарушения законов, регулирующих отношения государства к религиозным организациям, виновники будут привлекаться к ответственности» [цитата по 622]. В действительности никаких наказаний не последовало.

Во многом именно эта игра в кошки-мышки, в негласное одобрение произвола и нарушение собственных законов привела к таким страшным жертвам. Однако, здесь открывалась некоторая возможность и отпора местного населения. Как показала практика, сплоченное и упорное сопротивление произволу хоть и было весьма рискованно, часто давало свои результаты. Приведу несколько интересных примеров:

— село Вятское, храм Воскресения Христова в 1929 году было решено закрыть. Однако, местные жители пудовыми замками храм закрыли и отправились с ходатайствами в далёкую Москву. Вместе со взрослыми решили идти даже дети и подростки. Известно, что делегация добралась до самого «всесоюзного старосты» — Михаила Ивановича Калинина, который пообещал храм не трогать, что и было сделано. [623]

— в селе Кривцы страсти вокруг церкви в честь иконы Божией Матери Смоленской кипели еще в конце 19 века. В 1865г. местный помещик Талызин продал свою землю разбогатевшим крестьянам Владимировым соседнего села Тимонино, в том числе и часть церковной усадьбы, объявив её своей собственностью. Владимировы, которые были скотопрогонщиками, начали гонять быков на водопой через церковную усадьбу. Поскольку скот гадил вокруг церкви и даже на паперти, причт в ответ начал строить вокруг усадьбы изгородь. Владимировы подали в суд и выиграли его, ограду пришлось снести. Но суд продолжился, дело переходило в различные инстанции, годы шли. За это время церковь обветшала и встал вопрос о ее сносе. Все местное крестьянство встало на защиту своей церкви. По сельскому приговору 1914 года крестьяне решили всячески способствовать ремонту храма. Церковный староста крестьянин Иван Федотович Кулешов пожертвовал на ремонт 200 рублей. Началась война и крестьяне стали фактически в одиночку ремонтировать храм. Перед самой войной, в «пятилетку безбожия», по преданию, храм спас от закрытия председатель колхоза Иван Быстров, разместив в подклете пчёл на зиму, и устроив овощехранилище. [624]

— Еще расскажу о храме Рождества Богородицы села Рудне-Никитское. Это предание я слышал лично от прихожан. В 30-е годы храм закрывался, 3 служителя были осуждены тройкой и расстреляны в 1937 году: Пылинский Виктор Филимонович (белорус, образование низшее, священник в с. Рудне-Никитское); Баулин Тимофей Никифорович (русский, из крестьян, уставщик храма); Рогов Дмитрий Павлович (русский, из крестьян, староста храма) [625]. Но несмотря на это храм не был разграблен, староста успел передать ключи от всех помещений свое дочери. Когда в село приходили чекисты, заведомо предупрежденная женщина убегала в лес. Вскоре началась война и стало уже не до того. Через несколько лет богослужения возобновились.

— А в селе Саметь Костромской области Никольский храм 18 века не был закрыт только благодаря одному человеку. В этом селе находился известный на всю страну колхоз «12 Октябрь», возглавляемый легендарной Прасковьей Андреевной Малининой — дважды Героем Социалистического труда, кавалером шести орденов Ленина. Богослужения в церкви из-за отсутствия священника прекратились в 1942 г., храм не действовал 4 года. 1 апреля 1946 г. Совет по делам Русской Православной Церкви при Совете Министров СССР отказал религиозной общине Самети в разрешении на открытие храма. Однако, благодаря знаменитой П. А. Малининой, пустившей в ход все свои высокие связи, 8 июля 1946 г. Совет отменил своё предыдущее решение и разрешил открыть церковь. [626]

Так, местное население, благодаря своей решительности, религиозности и моральным качествам вполне могло противостоять атеистической агрессии. Но, чаще все-таки люди не сопротивлялись не только разорению храмов, но и собственному уничтожению. По статистике закрытых в стране храмов можно судить, сколько оставалось смелых и упорных людей.

По данным председателя комиссии по вопросам культов при Президиуме ЦИК Красикова на территории РСФСР до революции было 39 530 молитвенных зданий, с 1917 по 1936 гг. было закрыто 20 318, из незакрытых — 5 122 не функционировали [627]. К 1939 году число действующих приходов снизилось до нескольких сотен [1366].

Сколько при этом было уничтожено храмов, архитектурных памятников, особенно в крупных городах даже не хочется говорить. В Кремле в 1929 г. взорвали Чудов и Вознесенский монастыри. Уничтожен Успенский собор и крепостные стены Симонова монастыря. В первой половине 1930-х годов были разобраны Никитский, Зачатьевский, Златоустовский, Страстной монастыри. Тысячи бесценных памятников русской культуры были уничтожены. Как оценить эти невосполнимые культурные и цивилизационные потери? Многовековая русская культура активно уничтожалась, облик целых городов безвозвратно менялся на привычный уже промышленно-спальный пейзаж. Древние города, сильно «выравненные» планировкой Екатерины Великой, окончательно потеряли свой индивидуальный ландшафт, свою особую провинциальную атмосферу. До сих пор эти раны не зажили, наша гордость, наши древние русские города безвозвратно изнасилованы советской типовой застройкой: Тверь, Муром, Кострома, Москва, список можно продолжать бесконечно.

Я не против промышленности, и уважаю подвиг советских строителей, которые действительно героически делали свое дело все 30 и 40-е годы, но почему нужно было растаптывать архитектурные памятники собственной родины, собственной культуры? Как говорил писатель Владимир Солоухин: почему вместо, а не вместе? Разве это не антинародная и антирусская политика? Намеренно втиснутые в исторический центр промышленные районы в наше время стали настоящими депрессивными дырами, городскими чудищами, с которыми не знают, что делать. В современных условиях их локализация оказалась невыгодной ни с экономической ни с культурной точки зрения.

Количество репрессированных и расстрелянных священнослужителей, старост и иных лиц, пострадавших за веру также многократно возросло. Здесь я намеренно обращусь к статье историка Георгия Хмуркина, который придерживается социалистических взглядов (на его труды ссылается и Евгений Спицын). Хмуркин утверждает, что общее число погибших насильственной смертью священнослужителей в период с 1917 по 1926 год было 1600 человек, что составляло незначительное число от общего числа священников (около 2%), при этом наибольшее число жертв приходилось на период Гражданской войны и казни совершали не только красные, но и белые, зеленые и другие группы населения. По сводным данным архивов ВЧК большевиками был казнен 951 человек. [1366] Эти данные явно противоречат ранее приведенным исследованиям О.Ю Васильева, который писал, что в середине 1920-х только монашествующих было казнено более 5000 человек [607]. Тем не менее даже Хмуркин признает, что после 1926 года количество казней многократно возросло.

Далее цитирую Хмуркина: «С начала 1990-х гг. Православный Свято-Тихоновский гуманитарный университет (ПСТГУ), г. Москва занимается систематическим сбором сведений о притеснявшихся в первые десятилетия советской власти людях, так или иначе связанных с РПЦ. В результате почти 30 лет интенсивных поисков по самым разным источникам, в том числе, по огромному количеству (более 70) государственных архивов практически во всех регионах России и даже некоторых стран СНГ, при участии более 1000 чел. был собран богатейший материал. Все добытые сведения вносились и продолжают вноситься в специально разработанную электронную Базу данных „За Христа пострадавшие“, которую до своего ухода из жизни в 2010 г. курировал профессор Н. Е. Емельянов, а ныне — сотрудники Кафедры информатики ПСТГУ. На сегодняшний день этот уникальный ресурс представляет собой самую полную базу подобного рода. В настоящий момент в Базе насчитывается 35 780 чел. (данные на 28.03.2018)». [цитата по 1366]

Эта цифра не полная, т.к. часто арестованные проходили по другим статьям, что особенно было характерно для обычного причта (старост, алтарников, псаломщиков, просто верующих прихожан, сопротивляющихся закрытию своих приходов). Упомянутый выше профессор Н. Е. Емельянов писал о 0,5 млн. пострадавших за веру. Более точная оценка была проведена профессором Н. В. Соминым — около 115 тыс. человек. При этом наибольшее число пострадавших приходилось на 1937—38 гг., из которых каждый второй расстреливался. [1366, 1367]

Власть боролась даже с мертвыми! В рамках антирелигиозной кампании в 30-е годы стала проходить борьба со старыми кладбищами. Еще 7 декабря 1918 года Декретом СНК «О кладбищах и похоронах» Православная Церковь и иные конфессии были отстранены от похоронного дела. Погосты ликвидировались заодно с храмами. В быстрорастущих городах на месте кладбищ часто устраивались парки. Люди буквально прогуливались по костям. Могильные плиты часто использовали в качестве строительного материала. Старинные надгробные памятники отправляли на продажу как строительный материал (по 20—30 руб. за штуку). Из них «делали поребрики для тротуаров, но чаще использовали повторно на действующих кладбищах для памятников „среднего класса“ советского общества» [цитата по 628]. При сносе кладбищ, особенно в крупных городах были утрачены могилы многих выдающихся русских деятелей дореволюционного времени: Д. И. Иловайского, Н. Ф. Федорова, С. Н. Глинки, Д. И. Языкова и других.

Отметим при этом, что сельские храмы редко специально уничтожались, иногда они разбирались для использования строительного материала, но чаще оставались в неизменном виде (кроме внутреннего устройства и внешних религиозных атрибутов). В рамках коллективизации имущество РПЦ, в том числе «молитвенные здания», стали важным хозяйственным элементом, первичной материальной базой. Здания церквей и дома причта приспосабливали под различные хозяйственные цели: зернохранилища, машинно-тракторные станции, хлебопекарни и т. д. В крупных селах и городах храмы использовались под школы, училища, ремонтные мастерские, общежития. Плачевное состояние переделанных храмов в конце 80-х, когда здания из-за высокой аварийности забрасывались — результат многолетней эксплуатации и отсутствие должного ремонта.

Значительное число храмов предполагалось использовать под культурно-просветительские нужды: школы, библиотеки, театры, клубы и т. д. Власть пыталась посещение богослужений и религиозное воспитание заменить развлечениями, танцами, кино, безбожным образованием и воспитанием. Однако и здесь, решение центральной комиссии часто игнорировали, сообразуясь с местными реалиями. В связи с этим много храмов оставались заброшенными. Так, по данным комиссии по вопросам культов: в Куйбышевском крае — 800 храмов, в Карельской АССР — 384, в Саратовском крае — 267, в Крымской АССР — 310, в Удмуртской — 183, в Воронежской области — 700 и т. д. [629]. Это вызывало недовольство многих руководителей, в том числе Молотова.

Между тем сложно переоценить, что значил для русского крестьянина храм. Вся размеренная сельская жизнь ориентировалась на религию, православные праздники и таинства. Без Церкви жизнь представлялась невозможной. Не только монастыри, но и каждый деревенский храм был духовным центром, душой народа, определяющим моральный облик общины. Помимо всего прочего местное священство несло и просветительское значение, обучая детей в приходской школе, оказывало огромное консолидирующее воздействие на все сельское общество, побуждая его к положительной социальной деятельности. Тушение этих духовных огней в корне меняло нравственную атмосферу на селе. Безбожие вело к разнузданности, вседозволенности, к торжеству самых низменных звериных страстей. В конечном итоге это отрицательно повлияло и на организацию колхозов, которые по безалаберности местного начальства, набранного из самых бесхозяйственных и падших людей, имели крайне низкую эффективность.

Фактически вся немногочисленная сельская интеллигенция, определяющая нравственность русской деревни, в лице клириков местных храмов в 30-е годы была разгромлена. В городе в это время проходили схожие процессы, но там интеллигенция была многочисленней, имела тесные связи с местным руководством и поэтому частично сохранилась. Не буду вдаваться в подробности, т.к. много об этом в последние годы говорится, много слез и молитв проливается, ставится храмов и памятных крестов во славу новомучеников. Говорю это без раздражения, а с радостью, как положительный пример исторической памяти. Вот так надо поминать все жертвы страшного 20-го века. Хоть у кого-то это получилось. Поэтому меня удивляет наметившиеся в последнее время антиклерикальные настроения в обществе. Если РПЦ стала крупнейшей организацией, консолидирующей русское население нашей страны, призывающее к духовному и физическому возрождению и созиданию, то ей не сопротивляться надо, а помогать или хотя бы брать за образец.

Конечно, сложно современному неверующему обывателю смириться с этими бессмысленными на его взгляд тратами на молитвословы, подсвечники и прочие «церковные ценности». Для него переплавка колоколов на пушки остается образцом рациональной политики, не влияющей на культурные процессы в стране. Как говорится, экономика и безопасность прежде всего. Однако, материя вторична: прежде чем что-то защищать, надо сначала осознать ценность того, что защищаешь и воспитать в себе соответствующие моральные качества, чтобы суметь защитить свои ценности. Все начинается с желания, духовных сил и вдохновения. Откуда же может взяться желание жить и творить (в том числе и пресловутую промышленность), если культура разбита, а в головах полный хаос? Но не буду развивать эту тему, вопросы веры и религии требуют отдельного разговора.

В это страшное время, не только церковные иерархи, но и рядовое священство было лишено общения с паствой. Когда храмы закрывались и разграблялись, важное значение стали приобретать блаженные, которые в основной своей массе были обычными крестьянами. На Руси юродство Христа ради традиционно было одним из самых распространённых видов христианского подвига, особенно среди простого народа. В годы гонений этот подвиг приобрел особое значение. Как известно юродивые шли на крайнее средство для приобретения совершенного смирения — непрекращающееся поношение от мира. Поэтому их не могло смутить изменение внешней обстановки, которая стала резко антирелигиозной. Возможность для подвига только расширилась. В условиях, когда храмы были закрыты, духовенство арестовано, сослано или расстреляно, именно к юродивым обращались люди за христианским советом, помощью и утешением. В эти годы юродивые стали духовными просветителями, живыми носителями религиозного опыта, проповедниками Священного Писания, наставниками в духовной жизни. [630]

В этом отношении, как ни парадоксально это звучит, эпоха 20-30-х годов стала настоящим духовным расцветом. Церковь к тому времени покинули всевозможные приживальщики и карьеристы, оставаться в ней стало просто опасно. Количественно она уменьшилась, но качественно стала чище. Оставшиеся были готовы к духовным подвигам и даже к мученичеству. Сложно сказать, что лучше для Церкви — время стабильности и благоденствия, когда ее начинают заполнять неблагонадежные и маловерные люди, или время гонений, когда наступает время подвижничества и исповедования, когда Церковь наполняют новые мученики, молящиеся за наш грешный мир. Не будем конечно забывать, что по Православному учению и в эпоху благоденствия присутствующее в религиозной жизни лукавство и грех не имеют отношение к Церкви Христовой. Такие люди автоматически отторгаются от нее, даже если и выполняют все внешние религиозные атрибуты, даже если это священник или сам патриарх (ведь глава Церкви Христос). Сама Церковь в своем метафизическом понимании не может иметь в себе греха. И чтобы быть действительным членом Церкви нужно постоянно блюсти себя, очищать душу покаянием и причастием.

Не просто было уничтожить Православие в русских селах. По переписи 1937 года из 98,4 млн. жителей Советского Союза в возрасте от 16 лет и старше 55,3 млн. человек назвали себя верующими (из них 41,6 млн. причислили себя к православным) [631]. Блаженные стали теми праведниками, без которых не стоят в России веси и города. Русское крестьянство, в лице юродивых и блаженных, вопреки всему, на ряду с оставшимся священством, смогли сберечь Православие в нашей многострадальной стране, смогли сохранить этот маленький лампадный огонек. Никогда он не гас на Руси, в том числе и в 20-м веке.

Мы знаем лишь немногих святых, которые по тем или иным причинам стали известными, на самом деле их было гораздо больше. Все эти скитальцы, слепцы и хромцы, изгнанные монахи и монахини, да просто русские женщины, которые добровольно взваливали на себя всю тяжесть непростого деревенского быта, «Русь уходящая», как говорится, не могли мгновенно исчезнуть. И особое место здесь стали занимать именно блаженные женщины, простые крестьянки («старушки-чернички» и «белые платочки», как их иногда называли). Пока мужчины воевали, строили города и заводы, женщины тянули лямку жизни, молились, растили и воспитывали детей, хранили семью, а значит и Россию. В житиях известных нам святых отразился весь контраст рубежа эпох, где падение соседствовало со святостью.

Вот, например, отрывок из жизнеописания святой блаженной Матроны Анемнясевской: родилась в бедной крестьянской семье в 1864 году. Отец ее был горьким пьяницей. В семь лет она заболела оспой. Родители не лечили девочку, и после болезни она ослепла. Ее оставляли дома нянчить младших сестер и братьев. Однажды она уронила свою младшую сестру. За это мать стала бить Матрону так сильно и долго, что она потеряла сознание и после этого перестала ходить и расти. Росту она была, как десятилетняя девочка. Матрона стала совершенно беспомощной, могла только лежать и до самой смерти так и не вставала с кровати. Летом 1935 года Бельковским районным отделением НКВД было заведено уголовное дело «попов Правдолюбовых и больного выродка Матрены Беляковой» об антисоветской и антиколхозной агитации. Было решено отправить ее на принудительное лечение в Москву, где она умерла через год. [632]

Семья знаменитой святой Матронушки Московской тоже была не идеальна. Ее брат Михаил с 1919 года стал членом ВКП (б), был избран председателем сельского совета, а затем — заместителем председателя исполнительного комитета Хованской волости. Самой же Матронушке пришлось скитаться в Москве по чужим людям, избегая готовящихся на нее арестов. [632]