Ода русской деревне. Книга вторая

В 1933 году был арестован и три года находился в Мариинских лагерях, где спроектировал здание сельскохозяйственного музея. Отсидев, поселился за 101 километр в Александрове, где занялся реставрацией кремля. После войны смог вернуться в Москву, спас от разрушения Андроников монастырь, найдя надпись с надгробия Андрея Рублева, а позже и его фрески в Спасском соборе. Вместе с Грабарем выступил за создание в монастыре музея древнерусского искусства имени Андрея Рублева, который в настоящее время хранит более 4,5 тысяч икон XIII — XX веков, двух тысяч предметов рукописных и старопечатных книг, а также большую археологическую коллекцию, состоящую из изразцов, фресок, посуды, сканного серебра, колоколов и т. д. [782]

Таким образом, в СССР уже в самом начале стала складываться двойственная ситуация. Культурная политика была как бы многослойна. Часть общества стремилась к полному разрушению многовековой традиционной русской культуры, другая часть, в основном отчаянные энтузиасты из недобитой интеллигенции, имеющая непосредственную связь с прошлым страны, старалась сохранить национальное достояние России и уже на ее основе развить новое социалистическое направление (а часто, прикрываясь строительством нового, пытаться сберечь старое). Несомненно, это было одно из наиболее ярких и позитивных культурно-исторических инерций, которые не были остановлены даже деструктивной политикой большевиков.

С середины 1930-х годов в СССР в очередной раз наступил отход от сохранения культурно-исторического наследия, что было связано с политикой ускоренной индустриализации — все силы были брошены на подъем промышленности. В 1929 году сместили Луначарского, начиная с 1930-х начали проводить массовые чистки в Наркомпросе, в связи с чем многие работники культуры отправились в лагеря. Охрана памятников культурного наследия в эти годы сильно ослабла. Наркомпрос все решительнее теснили при решении насущных хозяйственных дел. Так, например, на заседании Президиума Костромского горсовета решался вопрос «о расширении парка культуры и отдыха за счет сноса Соборной группы Костромского Кремля и о необходимости ходатайства перед Наркомпросом о снятии их с учета и охраны» [цитата по 783].

Многие церкви после закрытия передавались в введенье музеев, но ассигнование на их содержание не выделялось, что приводило к запустению памятников охраны. В тоже время в 1932 году был создан специальный научный комитет при соцстройках, под председательством все того же Н. Я. Марра. Силами комитета осуществлялись научные экспедиции в районы крупных строек, выпускались плакаты и листовки. В 1932—1937 гг. состоялись крупнейшие археологические экспедиции на места строек всесоюзного значения — Днепрогэса, Пермской ГЭС, канала Москва-Волга, Ярославской ГЭС, Беломорско-Балтийского канала и др. В это время несколько раз переиздавалась «Инструкция по учету и охране памятников материальной культуры на новостройках» [784]. [785]

Несомненной заслугой работников Наркомпроса был тот факт, что они убедили руководство страны и все советское общество считать объекты религиозного культа и «буржуазного» искусства не только народным достоянием, но и историческим наследием, имеющим ценное научное и культурное значение для страны. В годы индустриализации научная работа музеев и экспедиций обрела стройность и научную обоснованность. Обследовались сотни объектов, делались обмеры, фотоснимки, сбор информации и артефактов. Законодательно данные инициативы были подкреплены специальным постановлением ВЦИК и СНК РСФСР «Об охране археологических памятников» от 10 февраля 1934 г [786]. Выпускались и местные постановления, например, Ярославского облисполкома от 15 декабря 1932 г. «Об охране памятников искусства, революции, старины, быта и природы». На его основании запрещалось производить ремонт, реставрацию, слом и переделку памятников архитектуры, зарегистрированных в списках Наркомпроса РСФСР, а также всех зданий и сооружений, построенных до 1800 г. без письменного разрешения музейных органов. Виновные должны были привлекаться к уголовной ответственности. [787]

Как уже говорилось, 1934 год стал поворотным, именно тогда восприятие дореволюционной истории было пересмотрено верховной властью. От нигилистической оценки перешли к национально-патриотической, в связи с чем были восстановлены факультеты истории в ведущих ВУЗах страны. История России больше не воспринималась контрреволюционной, хотя до самого распада СССР была сильно идеологизирована. Это не могло не повлиять на все последующее культурное развитие СССР. Были массово реабилитированы важнейшие деятели искусства прошлого. В газетах стали появляться утверждения, что «великие художники прошлого принадлежат трудовому народу, унаследовавшему все культурные ценности предыдущих классов, и не в наших интересах держать эти ценности под спудом, распылять их и превращать в историческую ветошь, как пытаются это делать вульгарные социологи» [цитата по 788].

Но смена взглядов происходила не так быстро, как того хотелось бы. На местах часто случались вопиющие факты пренебрежения к памятникам культуры. Церкви разбирались на кирпичи или сносились. Сняв с себя ответственность за сохранность культурного наследия, правительство переложило ее на местные органы власти со скудным бюджетом. Однако теперь хотя бы имелась возможность вести борьбу с этими нарушениями на законодательном уровне. Известно много утраченных памятников в 1930-х годах, но и спасено стараниями работников культуры было немало. Например, академией архитектуры СССР был сохранен храм Иоанна Предтечи (XVII в.) в Угличе, попавший в зону строительства Угличской ГЭС [789]. Конечно культура в целом имела подчиненное значение и многие памятники были утрачены, но все же, справедливости ради, не стоит забывать и о положительных примерах. Как и в других сферах, политика страны в вопросах культуры была противоречива и двойственна. Врагами народа объявлялись то работники культуры, то партийные функционеры, осуществлявшие по приказу сверху разрушение памятников. Основными проблемами работы Наркомпроса в то время стало: отсутствие средств и должного финансирования, острый кадровый голод и подчиненное положение наркомата. Это приводило к тому, что «сфера охраны культурного наследия тех лет отличалась разобщенностью отдельных ведомств, крупных музеев и научных учреждений» [цитата по 785]. С другой стороны, по этой же причине много стала значить инициатива и личный вклад музейных работников, директоров и других неравнодушных ответственных лиц.

Хотя некоторые вливания средств происходили даже в эти годы. Так, в 1937 году были выделены значительные средства на реставрацию памятников древнерусской архитектуры и живописи. Это позволило провести реставрацию многих памятников: Троице-Сергиевой лавры (ранее обезображенной той же советской властью), Дмитровского собора во Владимире, храма Покрова на Нерли и др. В 1938 году был подготовлен общий список всех памятников РСФСР, что стало результатом огромной многолетней работы. Наркомпрос имел обширные планы по формированию целых архитектурных музеев-заповедников в РСФСР, по примеру основанного Барановским музея в с. Коломенское. Однако, таким планам помешала война. Разруха и многолетнее восстановление утраченных ценностей отодвинула осуществление этих проектов на десятки лет.

Особенности культурного развития русской деревни

Однако, вся эта положительная деятельность Наркомпроса мало касалась русской деревни, которая до 1929 года жила в своем замкнутом мире. Большинство работников культуры были представителями городской интеллигенции и поэтому они ориентировались прежде всего на города, где было накоплено огромное количество памятников и ценностей. Сельская местность воспринималась ими скорее, как дополнительная ресурсная база. Значимые предметы искусства, расположенные в бывших поместьях, обычно перевозились в города, где из них формировались богатые музейные собрания. Это негативно сказалось на развитие культуры крестьян. Кроме того, последовавшая национализация земли и прикрепление к колхозам ограничили поездки сельского населения в города. В колхозе в те годы рядовому крестьянину было немыслимо получить временную справку в город для посещения музея. Да и сами крестьяне, жившие тяжело, отправлялись в город только по острой хозяйственной необходимости. Времени и сил на культурное саморазвитие просто не было.

Коллективизация стала настоящей трагедией для развития крестьянской традиционной культуры, ориентированной на христианство. Антирелигиозная политика, закрытие храмов, уничтожение малочисленной сельской интеллигенции, состоящей в основном из клириков местных приходов, вело к общей культурной деградации крестьян. Однако, такое положение еще не говорило о полном отсутствии культуры на селе. Во-первых, до начала коллективизации в большинстве русских сел сохранились общинные библиотеки, которые были национализированы, но остались на местах. Часто библиотеки, как и другие административные здания стали размещаться в домах раскулаченных крестьян. Во-вторых, в деревни стали направляться учителя и работники культуры, призванные заняться борьбой с безграмотностью, что, несомненно, влияло на крестьян положительно.

Но борьба с безграмотностью имела свои, присущие времени особенности. Одновременно с образованием в село пришла политическая пропаганда. В сельских школах, ликвидационных пунктах и клубах шла активная революционная агитация. Работниками культуры и образования создавалось негативное отношение к дореволюционному образу жизни, зажиточному слою крестьянства, Церкви и ее служителям, равнодушному отношению к политике партии и правительства. Население настойчиво и не всегда добровольно приучалось к новым праздникам и образу жизни. Руководить политпросветительскими учреждениями должны были советы изб-читален или красных уголков, которым предписывалось в июле 1930 г. провести «очищение библиотек от чуждой литературы», всесторонне помочь в организации трансляционных районных узлов (радио) [цитата по 790]. Действенным способом оказалась размещение сельских клубов в зданиях закрытых церквей.

Особой популярностью у населения стали пользоваться театральные постановки и кинопоказы. Например, Викуловский районный Дом культуры, переделанный из церкви, имел зрительный зал, сцену, фойе. Особой популярностью среди викуловских крестьян начала 30-х гг. пользовался театральный кружок, для которого приобрели специальные принадлежности: 12 декораций, 13 костюмов, 7 париков, 15 бутафорских предметов и другое театральное имущество. Для занятий спортивного и музыкального кружков райком выделил средства на приобретение двух комплектов шахмат, бильярда, турника, венской гармони и баяна с настоящим футляром. [791]. Особое распространение получили кинопередвижки. Кино оказывало на впечатлительных крестьян, пожалуй, наибольшее идеологическое влияние. «Народ желал смотреть полюбившиеся фильмы как можно чаще, наизусть заучивал веселые и грустные песни, с удовольствием вспоминали смешные фразы» [цитата по 790].

Важной особенностью стало то, что большевистская пропаганда занималась популяризацией городской культуры, всячески принижая значение сельской, выставляя ее как отсталую или темную. Процесс этот, как уже упоминалось в предыдущей главе, возник еще задолго до революции, но именно в эпоху индустриализации приобрёл столь массовый и агрессивный характер. Именно тогда традиционное многоголосое пение, хороводы, пляски и иные проявления традиционной крестьянской культуры стали либо полностью забываться, либо уходить из общественной жизни, становясь исключительно внутрисемейным досугом, при этом заметно упростившимся.

Вологодский этнограф 1920-30-х гг. Едемский М. Б. с грустью отмечал: «молодежь стремится в город, городской костюм начинает теснить деревенский, на смену хороводу приходит кадриль, на смену вечеркам, беседам — кинематограф, футбол, комячейка; среди детских игрушек появляется кукла-«коммунист» [цитата по 792]. «Наблюдается сильный упадок религиозности («дороги попы»), церковные праздники «справляются не так истово», «свадебный обряд ведется в сильно сокращенном порядке» («кому скоро нать, дак и одним днем сделают…»). А главное — «и венчались, да разошлись, и не венчаны живут…». Молодежь часто делилась на сторонников традиционной и городской культуры. «Поочередно слышались то старая русская песня, то городская, иногда совсем модная… В хороводе пелись: «Хожу я по травке, хожу по муравке…», «За Доном гуляет казак молодой…», а из другой группы слышалось: «Накинув плащ», «Степан Разин», «Коробейники»…» [цитата по 793].

Однако, одной пропагандой нельзя было еще полностью перестроить сознание крестьян. За пустой болтовнёй и агитацией умные и проницательные селяне видели ложь, безхозяйственность и скрытую агрессию. Все это вызывало недоверие к власти и проводимой ей аграрной политики. Методы проведения коллективизации, раскулачивания и дальнейшее ужесточение работы в колхозах наглядно доказали, что эти опасения были не напрасны. Несмотря на широкое распространение официальных СМИ, ведущую роль в передачи информации на селе продолжали выполнять местные слухи, по-своему интерпретирующие исторические и общегосударственные события. Критика власти часто облекалась в песенные формы, например, в частушки. Так, в начале 1930-х в народе была популярна частушка про низкокачественную еду: «Вы тошнотики, тошнотики — советские блины! Я продам вам все тошнотики, куплю себе штаны» [цитата по 549]. Власть жестоко боролась с народной критикой. Шутники по доносу арестовывались и сажались в тюрьму. Подозрительными оказались и бродячие музыканты, гусельники и лирники, часто исполняющие старинные былины и сказки, не имеющие отношения к политике. Они привлекались за бродяжничество и шли по другим статьям. С тех пор по деревням окончательно перестали ходить офени, калики перехожие, богомольцы и другие выходцы из народа. Целые направления крестьянской традиционной культуры были уничтожены в борьбе «за светлое будущее».

В тоже время с 1930-х годов особое значение приобретает развитие самодеятельного художественного творчества. Самодеятельность стала одним из распространенных способов культурного взаимодействия региональной власти и общества. Центрами самодеятельного искусства стали сельские клубы, дома культуры, избы-читальни. Так, в Карелии количество художественных кружков с 1931 по 1938 год увеличилось более чем в 2 раза, с 200 до 547, в них занималось более 7 тыс. человек, в том числе почти 6 тыс. — в районах республики. Самыми популярными являлись драматические (3348 участников) и хоровые (1870 участников) кружки. На народные ансамбли выделялись немалые деньги. Так, в 1937 г. прошла Декада карельского искусства в Ленинграде. Правительство республики выделило на её проведение 290 тыс. руб. [794]

Власть использовала кружки для политической агитации. Репертуар коллективов имел явный политический оттенок, культивировал героическое видение советской истории, романтизировал современную жизнь СССР, рисовал образы нового советского человека. Во второй половине 1930-х гг. концерты художественной самодеятельности начинались и заканчивались песнями о Сталине. [795]

Но помимо этого, важную часть репертуара составляли самобытные народные песни и танцы, представляющие традиционную культуру различных регионов страны. Фольклорный материал благодаря концертному исполнению получал широкую известность, что также способствовало научному изучению народного творчества. К деятельности клубов, домов культуры приобщался широкий круг людей. Часто прийти в клуб побуждало то, что на его сцене выступали родственники, соседи, сослуживцы, знакомые. Так, в газетном отчете о выступлении Петровского хора подчеркивалось: «Своим колхозным артистам аудитория аплодировала особенно бурно» [цитата по 796]. При этом успех многих самодеятельных коллективов определял лидер, его талант, энергия и целеустремленность. [795]

В самодеятельность вовлекались и самые бесправные слои населения. Так, в июне 1936 г. художественная олимпиада прошла на Кемском лесозаводе №1, где работали в основном трудпоселенцы [797].

Участники ансамблей, гастролируя по различным городам, постоянно повышали свой культурный и профессиональный уровень, посещали самые известные музеи страны, обменивались опытом с другими самодеятельными кружками. На их базе в 1930-е годы выросли первые профессиональные музыкальные коллективы страны.

Развитию самобытного искусства серьезно помешали начавшиеся массовые репрессии. Из-за чистки кадров, многие ансамбли распались или испытывали серьезный кадровый голод. Из-за этого качество народного искусства во второй половине 1930-х гг. упало. Но в целом развитие сохранившихся ансамблей шло по пути качественного улучшения исполнения песней и постановок, превращения их в профессиональное. Однако, одновременно с этим, сам репертуар стал сужаться, этому способствовала власть, которая стремилась привести все народные проявления культуры к идейной унификации и формализму. Жесткая антицерковная цензура также запрещала использовать в репертуаре песни, имеющие отношение к христианству, что не позволяло использовать целый пласт народного творчества и сильно обедняло русскую культуру неразрывно связанную с Православием. Народные ансамбли стали единственными легальными формами народной культуры. Повседневное же проявление культуры ввиде хороводов, ритуальных праздников, песен и пр. стало уходить из крестьянской среды. Аутентичные фольклорные коллективы были редкостью, власть их не поддерживала. Народная культура таким образом стала отделяться от народа, т.к. ансамбли уже переставали участвовать в народной жизни, как это было раньше, их участники становились артистами, а не крестьянами.

В изучении народного творчества также произошло разделение на официально-политизированное и научное. В то время как активно поддерживаемое государством народное творчество все больше упрощалось, утрачивало корни, становясь исключительно сценическим, шла серьезная исследовательская работа. При институтах и университетах на базе исторических факультетов в конце 1930-х годов стали появляться фольклорные и этнографические направления. В рамках научной работы по изучению культурного достояния народа, стали организовывать крупные экспедиции в сельскую местность. Научный процесс шел со скрипом и, как правило, не имел огласки, а потому проходил незаметно. Обычные люди о нем ничего не знали, следовательно, не могли воспользоваться плодами истинной народной культуры. Яркий тому пример, многолетняя плодотворная деятельность профессора Н. Н. Громыко, которая смогла издать свою обобщающую книгу о русском крестьянстве только в 1991 году. А Д. М. Балашов стал известен только благодаря своим увлекательным историческим романам, как этнографа и исследователя северорусских свадебных обрядов его широкая публика не знала. Тоже можно сказать и о М. Пришвине, и о многих других.

Развитие народных художественных промыслов

Нельзя не упомянуть и о развитии народных художественных промыслов (далее НХП). Как и другие направления русской культуры НХП сильно пострадали в революцию и Гражданскую войну. Все дореволюционные инициативы русской интеллигенции в этом направлении в то время пришли в упадок. Однако явление это оказалось временным. Многие искусствоведы, художники, преподаватели Строгановского института и других художественных ВУЗов страны остались жить в СССР. Некоторые из них активно сотрудничали с новой властью, например, В. Васнецов, принимавший участие в разработке красноармейской военной формы, в частности ему принадлежит идея создания буденовки. Крупнейшие центры сохранения и развития народных промыслов возобновили деятельность в период НЭПа. Был сохранен и Абрамцевский народный художественный центр. В 1924 году около него для беспризорников была открыта учебно-производственная столярно-резная мастерская на 150 человек, где изучались кустарные промыслы. В 1931 году оба учреждения были объединены в Абрамцевскую деревообделочную профтехшколу с двухлетним сроком обучения. Позже профтехшкола расширилась, в ней стали изучать не только резьбу по дереву, но и резьбу по кости, обработку металла и камня. В 1957 году школа была преобразована в художественно-промышленное училище. Подобным образом росли и расширялись и другие традиционные центры народных промыслов. Правда не везде было так. Например, в Гжельском керамическом техникуме после 1931 года художественных дисциплин не осталось, акцент был сделан на промышленное, а не художественное образование. [798]

В отношении НХП Советская власть оказалась гораздо доброжелательней, чем в других сферах искусства, сохраняя еще дореволюционную систему поддержки кустарных промыслов. Сразу была сделана ставка на объединение кустарей и ремесленников в кооперативы. Уже в 1918 году было создано «Всероссийское кооперативное товарищество по производству и сбыту кустарных и артельных товаров» (Кустарьсбыт). В 1919 году на 8 съезде РКП (б) была принята программа поддержки кустарей с объединением их в крупные промышленные единицы. 26 апреля 1919 года ВЦИК принял постановление «О мерах содействия кустарной промышленности», где в частности говорилось, что все предприятия кустарной промышленности являются неприкосновенными и не подлежат национализации (это за два года до объявления НЭПа). В 1920 году при ВСНХ РСФСР было создано Главное управление по делам кустарной и легкой промышленности и промысловой кооперации (Главкустпром). Развитию кустарной промышленности способствовал и НЭП, расширявший рынок сбыта. Государство также продолжало оказывать помощь. Так, в 1924 году постановлением ЦИК СССР от 5 декабря 1924 года кустари в сельской местности освобождались от промыслового налога, а постановление ЦИК от 10 апреля 1925 года облегчало общее налогообложение кустарей. Через два года в мае 1927 году вышло постановление СНК СССР «О кустарно-ремесленной промышленности и промысловой кооперации» где власть приняла следующие меры: налоговые льготы, улучшение техники производства, повышение качества изделий, расширение сети кустарно-ремесленных школ, снабжение сырьем и полуфабрикатами, создание системы государственных заказов и усиление экспорта. [130]

Все это обеспечивало надежное существование НХП, и способствовало широкому развитию кустарной промышленности в СССР. К середине 1930-х она давала стране половину всех товаров народного потребления. Именно в эти годы существующие артели превратились в крупные центры народного декоративно-прикладного искусства и стали впоследствии именоваться предприятиями народных художественных промыслов. Большую роль здесь сыграл хорошо налаженный рынок сбыта, который осуществлялся через магазины при кустарных музеях (например, в Москве) и на рынках мелкими торговцами. Уникальные работы художников заказывались для выставок или закупались коллекционерами и музеями, в первую очередь Кустарным музеем в Москве, который возглавлял известный московский художник Вольтер А. А. — ученик Рериха, Рылова и Чистякова (по его эскизам создавались произведения новой советской тематики в Палехе, Холуе и Мстере). [130]

Особую роль в конце 1920-х годов стал приобретать экспорт изделий НХП за границу, для чего были созданы специальные организации: Кустэкспорт и Ковкустэкспорт. Торговля товарами кустарей приносила стране немалый доход. Вологодскими кружевами СССР расплачивался с некоторыми долгами даже по ленд-лизу. На экспорт трудилась целая армия мастеров — до 40 тысяч человек. Росту экспорта способствовало активное участие наших мастеров на международных выставках в Париже в 1925 и 1937 гг., в Нью-Йорке в 1928, 1929 и 1939 гг., на Лейпцигской ярмарке в 1922 году. На одной только Нью-Йоркской выставке было продано художественных изделий на сумму свыше 100 тыс. долл. К 1931 году объем экспорта достиг 4 млн. золотых рублей. Товары НХП также формировали положительный имидж страны за рубежом, являясь пресловутой «мягкой силой». [130]

Для повышения качества выпускаемых изделий в стране был основан специальный институт. В 1931 году на базе действовавшего в Москве с конца 19 века торгово-промышленного музея кустарных промыслов, который за годы своей деятельности разросся до мастерских и отделов различной направленности, был организован Всесоюзный научно-исследовательский и экспериментальный институт промысловой кооперации или кустарной промышленности — НЭКИН, в рамках которого уже в 1932 году возник НИИХП — Научно- исследовательский институт художественно-кустарной промышленности. Этот институт сыграл решающую роль в сохранении и дальнейшем развитии кустарных промыслов в РСФСР. Как писал один из выдающихся деятелей НХП В. М. Василенко: «Институт был создан как первый и единственный в стране научный центр, целиком посвятивший себя изучению народного декоративного искусства и оказанию творческой помощи художественным промыслам» [цитата по 799].