Ода русской деревне. Книга вторая

Не будем забывать и о психологическом эффекте переселения. Насильственная и вынужденная миграция сельского населения повергала людей в продолжительный психологический кризис. Не готовые к городской среде и жизни люди, находились в постоянной депрессии, что передавалось и детям. Для нормального врастания в городскую среду требовалось время и хорошие условия жизни, а именно этого в эпоху индустриализации и не было.

Исходя из всего вышеперечисленного многие современные отечественные урбанисты делают неутешительный вывод, что Россия до сих пор находится лишь на пороге настоящей урбанизации и для ее нормализации потребуются годы [755, 762, 765, 766].

В настоящее время научное представление о процессе постиндустриальной урбанизации претерпело серьезные изменения. На смену идеологизированным мифам, абстрактным и упрощенным моделям пришло более глубокое и обоснованное понимание реальных процессов урбанизации. Современная урбанистика и планирование городов стала более антропоцентрична. Уйдя от материально-пространственной основы, градостроительного проектирования, географической и экономической формы, научные исследования стали больше ориентироваться на человека, его поведение и жизнь в городском пространстве. И все же следует признать, что наука как у нас, так и за рубежом, не успевает за реальной обстановкой, чаще правильные выводы делаются уже после совершения ошибок. Современные города с каждым годом растут, а с ними усложняются и умножаются различные проблемы. Но о состоянии современных городов разговор впереди.

Глава 3.5. Особенности развития русской культуры в 1920-40-х гг.

Особенности общей культурной политики СССР в 1920-30-е гг.

Для ведущих идеологов марксизма культура имела весьма важное значение. В социалистическом обществе она должна была заменить собой религию и стать одним из основных рычагов революционной пропаганды. Однако единого мнения в вопросах культурного строительства не было ни до революции, ни после, что привело к упрощенчеству и общей ущербности, вылившейся в распространение однообразного соцреализма почти во всех сферах искусства. Теоретические выкладки Маркса в данном случае помочь не могли, т.к. он был прежде всего философом-экономистом и его фундаментальные труды посвящались экономическим, а не культурным вопросам.

Большое влияние на формирование советской культуры оказали А. А. Богданов, А. В. Луначарский, М. Горький. В целом представление о культуре у большевиков носило ярко идеологический характер. «Искусство — одна из идеологий класса, элемент его классового сознания; следовательно — организационная форма классовой жизни, способ объединения и сплочения классовых сил» — писал Богданов. Отсюда естественным образом вытекала главная задача современного искусства — помощь в более эффективной организации масс для движения вперед, к светлому будущему. Культура таким образом, как и экономика должна была стать рабой идеологии. Так, Богданов определял творчество как вид труда, а культуру «совокупностью организационных методов и форм коллектива». Именно он первым еще задолго до революции разделил искусство по классовому принципу, выделив «религиозно-феодальное», «буржуазное» и «пролетарское искусство». Первое при этом воспитывало веру и покорность, второе — индивидуализм, а третье — коллективизм и солидарность. Богданов также стал основоположником эмпириокритицизма — философского атеистического учения, происходящего из ницшеанства. Согласно этому учению человеческая цивилизация должна вскоре преодолеть свою атомизированую природу и обратиться в единое сверхчеловечество, столь совершенное, что ему станет доступно преодоление законов природы. В центр социалистических преобразований он ставил создание нового сверхчеловека с помощью новой социалистической культуры, основанной, однако, на старой. [цитаты по 767]

Фанатичный ученик Богданова (и заодно зять) — Луначарский, будущий нарком просвещения, развил мысль учителя. В его понимании народная культура есть религия. Для быстрого формирования новой культуры народу необходимо дать нового бога, новую церковь, как это в свое время предлагал позитивист Конт. Новый бог — это сам народ (будущее сверхчеловечество), именно ему дано будет шагнуть «из царства необходимости в царство свободы». М. Горький также с восторгом принял эти идеи. Его произведения «Мать» (1906), «Исповедь» (1908) представляли собой нагромождение богостроительских аллюзий. Практическое воплощение вылилось в основание рабочей школы на о. Капри, которая, по мысли Богданова, Луначарского и Горького, «должна была воспитать новую пролетарскую элиту, первый росток будущего сверхчеловечества». [цитаты по 768]

Однако, идеи богостроительства не нашли отклика у лидера партии, считавшего эмпириокритицизм схожим с новой религией слишком далекой от марксизма, тяготеющей к народническим представлениям. Уже в 1910 году Ленин написал разгромную статью «Материализм и эмпириокритицизм» и закрыл школу на о. Капри. Богданова и Луначарского из партии выгнали. В это же время от большевиков надолго отошел Горький. У самого Ленина отношение к культуре было двойственным. С одной стороны, культура для него, как для классического марксиста, имела вторичное значение, просто как надстройка над экономическим базисом, несущая подчиненный характер. С другой, воспитанный в традициях русского дворянства (пускай даже и с революционным оттенком) Ленин не мог не иметь личных вкусов и симпатий к классической русской культуре. Поэтому его «классовое» деление культуры оказалось более консервативным, чем у фанатика Богданова. Он разделял культуру на «революционно-демократическую» и «реакционную». Этим, вскоре после революции смог воспользоваться Луначарский, снова сблизившийся с Лениным и продвигавший собственную культурную политику.

После революции борьба за культурное освоение страны разгорелась между революционными радикалами и богостроителями. В 1918 году на страницах «Искусство коммуны» вышло малоизвестное сейчас стихотворение футуриста В. Маяковского [цитата по 768]:

«Белогвардейца найдете — и к стенке. А Рафаэля забыли? Забыли Растрелли вы? Время пулям по стенкам музеев тенькать. Стодюймовками глоток старье расстреливай! Выстроили пушки по опушке, Глухи к белогвардейской ласке. А почему не атакован Пушкин? А прочие генералы классики?»

В ответ на это Луначарский в том же журнале гневно отвечал: «…мы не можем позволить, чтобы официальный орган нашего же Комис [сариа] та изображал все художественное достояние от Адама до Маяковского кучей хлама, подлежащей разрушению» [цитата по 769]. Радикалы футуристы, пользующиеся покровительством Троцкого, требовали полного отсечения всей дореволюционной культуры, следовательно, и всего классического наследия. А богостроители, во главе с Луначарским, утверждали, что новая «пролетарская культура» должна вызревать в недрах старой. При этом, в отличие от крайне нигилистической позиции Троцкого, отрицающего всякое значение русской культуры для цивилизации, нарком просвещения оценивал русскую культуру выше европейской. [770]

Борьба шла с переменным успехом и сильно зависела от личных взаимоотношений вождей революции. Богданову сразу после революции удалось организовать Пролеткульт — массовую культурно-просветительскую организацию пролетарской самодеятельности при Наркомпросе. Пролеткульт стал быстро распространяться по городам России. К 1920 году он уже насчитывал более 100 филиалов и около 80 тысяч участников, издавал 20 журналов. Но вскоре повторилась ситуация 1910 года. Ленин долго терпевший ухищрения Луначарского, наконец обрушился с критикой на деятельность Пролеткульта и лично на Богданова, считая, что идеология этой организации имеет явный еретический характер. Итогом стало очередное изгнание Богданова, теперь из основанного им Пролеткульта. Одновременно с этим Ленин поссорился с Горьким и отправил его в эмиграцию. С 1921 по 1924 годы основные силы дореволюционной русской интеллигенции на «философских пароходах» стали покидать страну. Радикальная линия Троцкого по очистке страны от старой культуры в этот период стала ведущей. Именно в эти годы фигура Троцкого, на фоне болеющего и все более слабеющего Ленина, была первостепенной в партии. [768]

Видимо, роковую роль в принятии таких решений сыграла личная ревность Ленина к успехам Богданова, бывшего близкого соратника по партии, с которым он разошелся еще в 1909 году, и боязнь потерять контроль над развитием формирующейся революционной культуры. Хорошо зная философские идеи Богданова и Луначарского, Ленин не без основания полагал, что их деятельность может завести страну в культурный тупик. Но позиция Троцкого для культурного развития страны оказалась еще хуже.

Благо такая антикультурная троцкистская политика продолжалась недолго. После смерти Ленина, Троцкого быстро скинули с пьедестала соратники по партии. Уже 6 июня 1924 года Луначарскому удалось организовать масштабное празднование 125-летия со дня рождения Пушкина. С этого момента официальный взгляд на русскую культуру резко изменился на традиционалистскую, насколько это позволяла эпоха конечно. Был выдвинут лозунг «Назад к Пушкину» и «учебы у классиков». В 1925 году село Тоболенец переименовали в Пушкинские Горы, по всей стране организовывались музеи и кружки, посвященные великому поэту. С каждым годом его образ превращался в сверхчеловека русской культуры, икону, которой должны поклоняться строители светлого будущего. В прославлении Пушкина активное участие принимал не только Луначарский, но и его соратник Горький, вернувшийся в СССР в 1929 году, как раз тогда, когда бессменный нарком просвещения ушел в отставку и потерял влияние. Горькому принадлежат следующие хвалебные цитаты: «Гигант Пушкин, величайшая гордость наша и самое полное выражение духовных сил России» (1917), «Пушкин и Толстой — нет ничего величественнее и дороже нам» (1919); «величайший в мире художник» (1925); «несравненный ни с кем человек совершенно изумительного таланта» (1929); «колоссальнейший поэт наш», «начало всех начал» (1934) [цитаты по 771]. [768]

Во многом именно благодаря Горькому был масштабно отмечен странный в общем-то столетний юбилей смерти поэта в 1937 году. 27 августа 1934 г. предваряя этот праздник, президиум ЦИК СССР принял принципиальное решение об учреждении Всесоюзного пушкинского комитета под председательством А. М. Горького. Так, давно умерший поэт смог спасти русскую культуру от полного разгрома в эпоху индустриализации. Благодаря его прославлению и признанию на самом верху, не была тронута и остальная классическая дореволюционная русская культура. Неслучайно поэтому, многие представители дворянства и дореволюционной интеллигенции смогли выжить только благодаря такому развитию искусства. Фактически все известные нам дворяне, которых власть не уничтожила, были работниками искусства: «красный граф» писатель Алексей Толстой, драматург и писатель Сергей Михалков, живописец Петр Кончаловский, директор пушкинского музея в усадьбе Остафьево граф Павел Шереметев, известная советская актриса Сталинской эпохи Любовь Орлова и т. д.

Отношение к национальному наследию России

Четкой линии в деле культурного развития нового общества не наблюдалось ни в 20-е, ни в 30-е годы. Для создания настоящей культуры, соразмерной традиционной, простых политических лозунгов было недостаточно. В действительности советская политика и в этой области отличалась плохо продуманными и неумелыми действиями. Хотя надо отметить, что, возможно, работа Наркомпроса оказалась более плодотворной и позитивной, в отличие от некоторых других наркоматов правительства. Именно в рамках наркомата просвещения была осуществлена программа всеобщего образования населения страны (Всеобуч и Ликбез). Сложно объективно оценить и деятельность Наркомпроса в сфере религии и охране памятников искусства. В такое бурное время выполнение тех или иных задач больше зависело от конкретной личности, закулисной борьбы, сложных взаимоотношений «ответственных лиц», чем от постановлений правительства. В общей административной неразберихе и борьбе различных внутрипартийных групп часто предпринимались весьма противоречивые действия. Так, уже упоминавшееся решение о распродаже музейных ценностей принималось Наркомторгом, а не Наркомпросом. Часто решения принимались высшим руководством вообще в обход наркоматов, например, снос памятников и уничтожение храмов. Объекты культурного наследия переходили различным учреждениям. Например, монастыри часто превращались в тюрьмы и колонии НКВД, а храмы музейно-исторического значения использовались под бытовые цели. Культура в такой ситуации действительно была лишь надстройкой над экономикой. И все же, Наркомпрос по возможности пытался стабилизировать обстановку в своей сфере.

Не буду перечислять отрицательные стороны его деятельности, которые на фоне всеобщей антирусской пропаганды без сомнения были. Хочется больше внимания сконцентрировать на созидательной роли.

На фоне общей разрухи и разграбления страны в первые годы Советской власти, Наркомпрос занялся охраной национального достояния. Эта задача стала главной и проистекала из самой политики большевизма. После октября 1917 года все музеи, дворцы и прочие памятники искусства были национализированы и становились государственной собственностью. Раз так, то вся эта собственность должна была быть охраняема на государственном уровне. Но в реальности осуществить охрану всего доставшегося Советам достояния было невозможно. Об этом красноречиво говорилось даже в самых важных документах Наркомпроса. Так, в официальном обращении января 1918 года говорилось: «На Комиссариат по просвещению падает… огромной важности, и при нынешних условиях… огромной трудности задача по охране музеев и дворцов, памятников старины и художественных ценностей как в Петрограде, так и во всей России. Механическая охрана всего этого несметного достояния вообще невозможна, а надежду на сохранение полностью доставшихся народу сокровищ можно питать только в том случае, если нам удастся превратить их в подлинное народное достояние, сделать их широко доступными» [цитата по 772]. В последней фразе можно видеть и основную задачу Наркомпроса. Луначарский ясно понимал, что только национализация и широкая доступность (открытость) сможет спасти русское искусство в сложившейся ситуации. 28 мая 1918 года был утвержден Отдел по делам музеев и охраны памятников искусства и старины (Музейный отдел), на котором выступил Луначарский и «обрисовал главные задачи по охране и собиранию художественных ценностей. Первая задача — собрать все ценности, а вторая — их сохранить и открыть для широких масс» [цитата по 773].

Опасное положение складывалось еще до октябрьского переворота. Многие владельцы культурных ценностей стали их вывозить и продавать за границей. Этот процесс не прекращался и после 1917 года. Газета «Петроградский голос» от 20 марта 1918 года поместила заметку «Распродажа Петрограда», в которой писалось: «За все время существования Петербурга не было в нем таких распродаж имущества, какие происходят теперь. Распродаются богатейшие специальные библиотеки по законоведению, медицине, архитектуре и т.п., распродаются целые галереи картин и утварь. Продана и продается масса антикварной бронзы, фарфора, миниатюр» [цитата по 774].

Но ущерб происходил не только от распродажи бывшими хозяевами, но и от прямого уничтожения, разграбления и воровства, которые разрослись в революцию и Гражданскую войну до невиданных размеров. Этому способствовали и крестьяне, которые стали массово разорять и уничтожать богатые поместья, где находились ценные произведения искусства. Вообще взявшие власть в свои руки рабочие и солдаты имели самое туманное представление об искусстве. В отношении к культурному наследию угадывалось некоторое противоречие между центральной властью, представленной в основном старой интеллигенцией, хорошо образованной и понимающей цену искусству, и чернью, заполнившей Советы на местах. Максим Горький отмечал: «одна за другой уничтожаются ценнейшие библиотеки. Предметы науки, искусства, орудия культуры не имеют цены в глазах деревни — можно сомневаться, имеют ли они цену в глазах городской массы» [цитата по 775].

И все же несмотря на это, уже в ноябре 1917 года Исполком Петросовета рабочих и солдатских депутатов выпустил воззвание (явно под воздействием Наркомпроса), в котором говорилось: «Граждане, старые хозяева ушли, после них осталось огромное наследство. Теперь оно принадлежит всему народу. Граждане, берегите это наследство, берегите картины, статуи, здания — это воплощение духовной силы вашей и предков ваших. Искусство — это то прекрасное, что талантливые люди умели создать даже под гнетом деспотизма и что свидетельствует о красоте, о силе человеческой души. Граждане, не трогайте ни одного камня, охраняйте памятники, здания, старые вещи, документы — все это ваша история, ваша гордость. Помните, что все это — почва, на которой вырастает ваше новое народное искусство» [цитата по 776].

Отметим, что Наркомпрос смог удачно согласовывать свои действия с другими органами власти. Скорее всего это произошло благодаря личному участию Ленина, который на тот момент прислушивался к Луначарскому. Так, ВЧК было вменено вести борьбу с расхищением произведений искусства. В циркуляре №79 от 5 ноября 1918 года говорилось, что «ВЧК предписывает всем губернским, уездным и, особенно, пограничным ЧК принять решительные меры борьбы против бессовестного хищения народного достояния. Чрезвычайные комиссии не должны допускать этого, и в каждом таком случае необходимо конфисковывать и передавать в соответствующие отделы Советов или, если в Советах такого отдела нет, то сообщать в Центральный Комиссариат Народного Просвещения. Пограничные Чрезвычайные комиссии должны принять решительные меры к борьбе с провозом этих вещей за границу» [цитата по 777].

Начиная с 1918 года Советское правительство по всей стране стало открывать множество государственных музеев с изъятыми из частных коллекций произведениями искусства. 25 апреля 1918 года охранное свидетельство за подписью А. В. Луначарского было выдано Русскому музею, куда было включено не только само здание музея, но и старинный парк. Всего же, как следует из отчета Отдела музеев за 1917—1922 годы, в Петрограде было зарегистрировано 302 собрания [778]. [772]

Развернувшееся в стране музейное дело смогло спасти тысячи произведений искусства. Во многих городах при Советах стали организовываться музейные комиссии, призванные выявлять, оценивать и описывать изъятые предметы искусства. В них часто входили известные дореволюционные деятели русской культуры: искусствоведы, археологи, академики и т. д. Тон здесь задал созданный в 1921 году Петроградский музейный отдел, в состав совета которого, помимо оголтелых большевиков вроде Ятманова, входили выдающиеся дореволюционные академики благородного происхождения С. Ф. Ольденбург, Н. Я. Марр, Б. В. Формаковский, К. К. Романов, директор Государственного Эрмитажа С. Н. Тройницкий, директор Русского музея Н. П. Сычев. [772]

Вниманием музейных комиссий не были обойдены и церковные ценности. В разворачивающейся антирелигиозной кампании работники культуры приняли активное участие, но не как агитаторы уничтожения церковного имущества, а как спасители и охранители предметов искусства, в том числе целых архитектурных ансамблей и комплексов. Например, по случаю организации отдела «истории живописи» Муромским музеем было проведено обследование икон в церквах Мурома. В процессе обследования была обнаружена исторически ценная икона «Владимирская Богоматерь» XVII в. [616]. Подобным образом были сохранены и мощи многих святых, отправленных в музеи атеизма. В те годы самым надежным способом спасти храм, стала организация в нем музея. Такая культурная политика Наркомпроса не всегда устраивала высшее руководство страны, часто случались столкновения, не всегда оканчивающиеся мирно… Не могу в этом смысле не упомянуть хотя бы трех человек, сыгравших большое значение в сохранение национального достояния страны:

— Упоминавшийся выше директор Русского музея (с 1922 по 1926 гг.) Н. П. Сычев. окончил в 1910 году Императорский Санкт-Петербургский университет — ученик Н. П. Кондакова и Н. П. Лихачёва. Профессор Ленинградского государственного университета и Академии художеств. Оказал значительное влияние на формирование коллекции Русского музея, сумел спасти множество произведений искусства Санкт-Петербурга. В 1933 году был арестован и приговорен к 8 годам ИТЛ. В лагере создал музей Беломорско-Балтийского канала и его центральные художественные мастерские. После заключения, благодаря ходатайству Грабаря, смог поселится во Владимире, где отреставрировал Успенский собор, в том числе фрески Андрея Рублева, затем Рождественский собор в Суздале, храм Бориса и Глеба в Кидекше. Сформировал свою уникальную Владимирскую школу живописи. Вновь арестован в 1948 году, но до суда дело не дошло, хотя и не было закрыто до 1954 года. Затем переехал в Москву, стал старшим научным консультантом Республиканской научно-производственной мастерской комитета строительства и архитектуры при Совете Министров РСФСР. Участвовал в реставрации храма Василия Блаженного, Сретенского монастыря, Кремля, Троице-Сергиевой лавры. Воспитал целую плеяду выдающихся советских реставраторов, художников и искусствоведов, среди которых Артамонов М. И., Мокров Н. А., Некрасов А. П., Ямщиков С. В. и др. [779]

— Грабарь И. Э. Получил блестящее образование до революции, окончил юридический факультет Санкт-Петербургского университета, затем учился в Императорской Академии художеств, был активным участником творческого объединения «Мир искусства». После февраля 1917 года организовал в Москве, куда переехал еще в 1903 году, Союз деятелей художественных хранилищ и стал его председателем, боролся с расхищением музеев и частных коллекций, работал в музейном отделе Наркомпроса. Невозможно кратко описать всю многостороннюю деятельность Грабаря в первые годы революции. Помимо художественной деятельности, участвовал в этнографических экспедициях на Русский север, занимался научно-исследовательской и просветительской деятельностью. Много писал об искусстве в журналах и газетах. Еще в 1913 году Московская городская дума избрала его попечителем Третьяковской галереи, на этой должности он оставался до 1925 года. За это время Третьяковская галерея приобрела множество старинных и современных произведений искусства. [780]

В 1918—1930 годах Грабарь руководил созданным им же Центральными реставрационными мастерскими в Москве. На основе этих мастерских в СССР была основана целая школа реставрации. Трудами его сотрудников для отечественной и мировой культуры были сохранены тысячи памятников изобразительного и декоративно-прикладного искусства. в том числе фрески Новгородских и Владимирских храмов, соборов Московского Кремля, древнерусские иконы (среди которых «Богоматерь Владимирская» и «Троица» Андрея Рублева), живопись из собрания Дрезденской галереи, ГТГ и ГМИИ им. А. С. Пушкина, средневековые рукописи и античная керамика. Помимо организационной деятельности, Грабарь принимал непосредственное участие в реставрационных работах, например, в реставрации иконы «Троица» Андрея Рублева. [780]

В 1934 году реставрационный центр подвергся опале. Благодаря связям, Грабаря не тронули (он дружил со многими сталинскими функционерами, а также с женой Троцкого Натальей Седовой, которая была музейным сотрудником Наркомпроса), но со всех ответственных постов сняли. Однако, в середине 40-х он был «прощен» и занялся вместе с коллегами восстановлением памятников искусства, пострадавших от боевых действий.

При его участии и покровительстве Третьяковская галерея неоднократно влияла на судьбу храмов и церковных экспонатов, имеющих музейное значение. Так, благодаря запросу ГТГ от 29. VII. 36 г. была изъята «для реставрации и изучения из закрывающейся церкви Вознесения в гор [од] Старицы Калининской области икону XIV в. размером 114 х 87 с изображением: огненного восхождения Илии Пророка, Георгия, Николы, Евфимия и Дмитрия» [цитата по 616].

— Барановский П. Д. Выходец из дорогобужских крестьян. Имел инженерное образование, хотя уже в молодости стал заниматься реставрационными работами в Свято-Троицком Герасимо-Болдинском монастыре. Воевал на фронтах Первой мировой войны. В 1918 году получил диплом по искусствоведению. Был скорее практиком реставрации, а не теоретиком, хотя его влияние на основополагающие подходы в реставрации оказалось огромным. Он один из первых весьма радикально подходил к реставрации древних памятников архитектуры. Главный его принцип гласил восстанавливать первоначальный облик здания, убирая все позднейшие пристройки и наслоения. В те годы такой подход стал одним из эффективных способов сберечь памятник от немедленного сноса. В том же 1918 году занялся восстановлением зданий Спасо-Преображенского монастыря в Ярославле, пострадавшего при разгроме антибольшевистского восстания. Начиная с 1921 года, организовал 10 экспедиций на Русский север. Им также осуществлялись обмеры храмов и иных памятников искусства — это работа заслуживает особой благодарности, т.к. по чертежам Барановского смогли восстановить позже утраченные памятники архитектуры, например, ансамбль Герасимо-Болдинского монастыря в 1960-х (этим занимался сам Барановский), Казанский собор на Красной площади в 1990-х. В 1924 году он смог добиться разрешения основать музей народного творчества в Коломенском, где стал его директором и основным реставратором древних коломенских церквей. Там же, вскоре появился первый в стране музей деревянного зодчества: из своих северных экспедиций Барановскому в 1927—33 годах удалось перевести в Москву домик Петра I, Моховую башню из Сумского острога и другие постройки. На его практические подходы в организации музеев деревянного зодчества и транспортировки памятников много позже стали ориентироваться такие гиганты советской реставрации как А. В. Ополовников. [781]