Мои приключения в другом мире, и да — я кот (начало)

— Только вот всё по новой начинать. Найти, выходить, влить знание языков, накрутить характеристики, переправить. Время-время-время. — Она с досадой захлопнула книгу. — А где я возьму другого такого же? Тот был один на миллион.

Она покосилась на меня — без всякой надежды, просто потому, что я подвернулся под взгляд.

— А с тебя, ясно, толку как с козла молока.

Эту Гею я тогда услыхал впервые. После сложил: так зовут хозяйку моего родного мира — той самой Земли, где я воровал телятину да грелся у чужих холодильников. Выходит, меня вместо мальчишки Вэсс выдернула из-под носа у Геи. Да так ловко, чтоб, если что, под Гею же всё и подвести.

А ещё я понял, кого она всё это время звала «своим мальчиком». Единственного на миллион — того, кого готовила бросить гнилым семечком в чужой цветущий сад.

Мишу.

Того самого Мишу, на груди которого я только что лежал. За которого, не торгуясь, отдал последнее, что у меня было.

Хороша шутка, а? Думал, что спасаю ребёнка, — а спас, выходит, целый мир. Ведь пока мальчишка жив и дома — переносить ей некого, и чужому саду ничего не грозит. Весь её хитрый замысел об меня и споткнулся.

Ненадолго, правда. Такие, как она, не отступаются: подыщет другого, подготовит, перенесёт — дело времени. Так что не спас я тот мир. Только отсрочил ему беду.

И ведь не в спасители я лез — куда там. Знать не знал ни про миры, ни про богинь с их склоками. Просто не мог иначе. Из-за неё, из-за Ольги. А что целому миру я этим срок отодвинул — так оно само вышло, меня не спросив.

Вот так я и сделался тем, кто я теперь есть.

От всей её возни кое-что на мне так и осталось — намертво, не отодрать. Чужую речь с того дня понимаю любую: что при мне ни скажут, на каком языке ни залопочут — пойму до словечка. Сделался поудачливее обычного кота, хоть с виду всё тот же Барсик, краса дворов и гроза помоек. Да ещё думать стал больше прежнего — на свою же голову. А вот силу добавить, видать, не успела — обернулась рано: лишней силы я в себе так и не почуял.

Да и говорить как не умел, так и не научился. А с новыми-то мозгами это бы мне ой как пригодилось.

И вот с этаким приданым — да ещё с её тайной в придачу — я и остался. Один на всём свете знаю, что тёплый, ни в чём не повинный мир задумали извести под корень. Знаю кто. Знаю как. Знаю, что это только начало.

И рассказать об этом ни одной живой душе не могу. Да и... нужно ли оно мне? Дело-то небыстрое, наверное, — на мой век спокойной жизни, глядишь, ещё и хватит.

Вот только додумать мне эту весёлую мысль не дали.

Круг подо мной вдруг налился светом.

Тот самый круг, в котором я всё это время сидел. На что он, я тогда не знал — это уж после смекнул. Штука нехитрая: сперва он вытягивает только что умершего в это пространство между мирами, в серую пустоту, придержит на время — а как время выйдет, переправляет дальше, в тот мир, ради которого всё и затевалось. Своё дело круг выполнял исправно. Чего он не знал — точнее, о чём в горячке начисто забыла сама Вэсс, — так это что время-то моё здесь как раз и вышло.

Спохватилась она поздно.

— Стой! Стой, нет, погоди, его же ещё не!.. — Она метнулась ко мне, протянула руку.

Не успела.

Свет хлынул со всех сторон, серое нигде дрогнуло, поплыло — и меня выдернуло вон. Прочь от неё, мимо, сквозь, в никуда. Последнее, что я успел поймать, — её лицо. Впервые за весь тот день на нём была не злость, а оторопь. Лицо той, что собственными руками отправила единственного свидетеля туда, куда не нужно.

И тут на меня разом обвалилось всё, чего я только что был лишён.

Запах. Тысяча запахов сразу — оглушительных, незнакомых; нос мой захлебнулся и чуть не лопнул от счастья. Свет. Холод живого, настоящего воздуха. Мокрая трава под брюхом. А над головой — небо, какого я прежде не видел: чужое, и звёзды на нём стояли не так. Совсем не так, как над моим рынком.

Я лежал в сырой траве под чужими звёздами, живой, и голова шла кругом от одного того, что я снова хоть что-то чую.

А где-то совсем рядом уже трещали ветки. Кто-то шёл.

И этот кто-то, скажу сразу, был не из приятных. Но это уже совсем другая история — та самая, с которой, если помните, у нас с вами всё и началось. С прутьев клетки, соломенной подстилки да тугой щеколды...

Глава 6. ...и я монстр

Самый страшный зверь не тот, который с большими зубами и острыми когтями. Самый страшный зверь — тот, которого ты сам себе придумал...

Заметки чёрного кота

Ну вот мы почти и добрались до того момента, как я оказался за решёткой.

Лежал я, значит, в траве. Живой — и сам себе не вполне веривший. Понемногу собрал лапы под себя, поднялся. Качнуло. Тело слушалось, но как-то с запинкой, будто я в нём гость, а не хозяин.

Я огляделся.

Место было — тихое и мрачное. Не такое, где никогда никого не было, а такое, где когда-то было много кого, а потом не стало. Огромные камни, обтёсанные чужой рукой, лежали где как — иные стоймя, иные грудой. Сквозь них пробивалась трава, и это говорило яснее всего: давно. Очень давно никому тут не было дела до травы.

Пахло холодным камнем и мхом. И ещё чем-то под низом — слабым, сладковатым, почти выдохшимся, будто давным-давно тут жгли что-то душистое, а запах с тех пор так до конца и не выветрился из щелей.

Это потом я смекнул, как оно устроено. Тот круг, что меня сюда забросил, кидает не куда попало. Тянет в места, где когда-то была сила, — а теперь сила ушла, остались одни камни и круг. Именно в такие места тянет тех, кто не прочь поживиться там, где когда-то было богатство. Стервятники, если по-простому.

Вот двое таких ко мне и шли.

Я их учуял раньше, чем услышал. Запах двуногих я разбираю не хуже, чем вы — лицо знакомого в толпе. От первого тянуло железом, кожей. Тяжёлый шаг, низкий, вразвалку. Второй и шага-то почти не давал — лёгкая, бесшумная тень, что ступает так, словно земля ей задолжала.

Шли крадучись. Перешёптывались.

— ...говорю тебе, тут уже всё выгребли до нас.

— А вдруг не всё? Не причитай. Раз уж тут — давай всё проверим. Зря, что ли, перлись в этакую даль на ночь глядя?

И — вот оно, главное. Я их понимал.

Не тон, не интонацию — сами слова. Будто всю жизнь так и слышал. Я даже замер: до того это было дико. Слова входили в голову прямыми, готовыми, со смыслом наперевес, и от этого было не по себе сильнее, чем от чужих звёзд над головой.

А потом темноту разрезал огонь.

Факел. Низенький, широкоплечий поднял его повыше — и свет дополз до меня. Скользнул по камням, по траве. И уткнулся мне в морду.

Что бывает с моими глазами в темноте, я вам уже рассказывал. Два жёлтых уголька. Дома на них никто и внимания не обращал — кот и кот. А тут...

А тут низенький побелел.

Факел в его руке заходил ходуном. Колени у бедняги подломились, и он осел на камень, хватая ртом воздух. Свободной рукой он торопливо провёл двумя пальцами от брови к подбородку — сверху вниз, будто что-то с лица стирал. Я этот жест после видел не раз. Так здешние отгоняют беду.

— Грайв, — выдохнул он одними губами, и в голосе у него не осталось ничего от прежнего храбреца. — Грайв, чтоб меня...

Эльфийка тенью метнулась за камень. Прижалась спиной, замерла.

— Не дыши, — шепнула она. — Может, не тронет. Может, мимо.

Гном тоже попытался спрятаться, но вышло не очень. Он с лязгом брони и кряхтением грохнулся за ближайший камень. Судя по хлюпающему всплеску — с большой вероятностью в лужу или грязь.

Факел, падая, он то ли выронил, то ли воткнул — тот теперь криво торчал из грязи и всё горел, исправно освещая картину.

А картина была такая. Два матёрых охотника за чужим добром — один вжавшись в камень, другой увязнув в луже — приготовились тихонько умирать. Молились, должно быть, каждый своему: чтоб страшный зверь с горящими глазами выбрал кого-нибудь другого.

Раньше я бы, наверное, не придал такому значения, но теперь голова моя словно работала по-другому. Эти двое чего-то испугались, сильно испугались, глядели в мою сторону — значит, у меня за спиной... Я никого не ощущал и не чуял, кроме этих двоих, но мысли неслись быстро, связно, логично. Я тоже сделал рывок к ближайшему камню и притаился, вглядываясь в пустоту, которая раньше была у меня за спиной.

И знаете, что я там, во тьме, высмотрел?

Ничего. Ровным счётом ничего.

Так мы и замерли: двое за камнями, один в луже — и каждый таращился во тьму, ожидая, что вот сейчас оттуда шагнёт погибель. Развалины молчали. Факел потрескивал в грязи. Чужие звёзды перекатывались над головой и в наши дела не лезли.

Новая моя голова исправно рисовала мне один ужас страшнее другого. А нос — молчал. Нос, доложу я вам, штука честная, его так просто не обманешь: будь там, во тьме, хоть что-то живое, я учуял бы его раньше, чем успел испугаться. А там не было ничего. Холодный камень да мокрый мох.

Это и был первый урок, что преподал мне новый мир: голова пускай себе думает, а верь носу.

И стоило страху схлынуть, как нос занялся делом поважнее. Потому что от увязшего в луже коротышки тянуло мясом. Сушёным, духовитым — тем самым, что лежало у него в котомке и, судя по всему, поджидало именно меня.

Тут надо кое-что пояснить, иначе вы сочтёте меня дурнем. Я ведь только-только обжился в новой шкуре и ещё не знал, какого страху она нагоняет. А по всему прежнему моему опыту выходило просто: где двуногий — там, глядишь, и перепадёт чего-нибудь съестного. А что эти двое жались от меня по углам, я списал на их же причуды. Мало ли. Меня звало мясо.

И я пошёл.

Крадучись — как оно и положено, когда вокруг непонятно что. Выбрался из-за своего камня, прижался к земле и двинулся к луже. Шажок. Другой. Нос вёл, лапы слушались.

Знал бы я, как это выглядело с их стороны.

А с их стороны грайв, только что сгинувший за камнем, выползал обратно — низко, брюхом по земле, подбираясь прямо к увязшему в грязи коротышке. Не зверь — наваждение. Подобрался вплотную, сел у самого края лужи и уставился сверху вниз. Будто примеривался, с чего начать.

Низенький издал звук, какого я от взрослого мужчины и не ждал. Его явно потряхивало в грязной луже.

— Идёт... — просипел он. — Идёт, зараза...

Я подошёл достаточно близко и мяукнул. По возможности вежливо.

Это, кажется, сбило ему все карты. «Мяу» — явно не то, что гном ожидал от меня услышать. Его лицо выглядело как в момент, когда тебе рассказали ну очень смешную шутку, прямо до истерики, вот только не смешно тебе ни капельки.

Если мяуканье не помогало — был ещё рабочий вариант.

Шагнул прямо к коротышке, не в лужу, я же не на помойке себя нашёл так унижаться за еду, но так, что нога его была в досягаемости. Выгнул спину и прошёлся своим боком по его ноге — всё как полагается, от щеки до самого хвоста.

Перед этим приёмом не устоял ни один из моих прежних кормильцев. Кот, который трётся об ногу и мурчит, размягчает любое сердце — проверено на многих поколениях двуногих. Кто после такого прогонит — тот и не человек вовсе.

Вот только Брок в эту минуту не способен был ни прогнать, ни приголубить. Он попросту окаменел.

Лежал в своей луже, не моргая, и пялился на меня — туда, где об его сапог самозабвенно тёрлась здешняя погибель. Гроза лесов. Серая смерть, которой у огня пугают детей. Тёрлась и мурлыкала, выпрашивая кусок вяленого мяса.

Из-за камня донеслось сдавленное — не разобрать, смех или всхлип.

— Брок, — позвала эльфийка. Голос подрагивал, но любопытства в нём было уже больше, чем страха. — Брок. Оно... трётся об тебя, что ли?

— Вижу, — просипел Брок, не шевелясь. — Сам, что ли, не вижу.

А дальше я почуял, как в нём что-то переменилось, — почуял раньше, чем понял. У людей в такие минуты меняется запах: страх отступает, и на его место подкатывает что-то жадное, тёплое, цепкое. У Брока этого добра было с избытком.

Он медленно сел прямо в луже и опустил на меня глаза. Оглядел меня — уже не как смерть свою, а иначе. Внимательно. С прикидкой. Так глядят не на чудовище, а на чудо, у которого есть цена.

— Вэйрис, — выговорил он наконец, и в голосе вместо ужаса начинали прорезаться нотки рассудительности. — Вэйрис... давай мешок.

Слово «мешок» я понял правильно, а вот с контекстом вышла промашка. Это оказался вовсе не тот мешок, в котором было мясо, а тот, в котором оказался я...