Мертвое место

Взрыв. Фонтан развороченной земли. Второй заход, быстрый кашель пулемётов — и уход на новые цели. Многие дети были убиты, ещё больше ранено или оглушено. Присыпанные землёй тела малышей долго находили красноармейцы, прибывшие

на помощь. Так начинался бой за Куйбышев.

Зелёная полуторка, накрытая брезентом, везла солдат навстречу фронту. Вчерашние выпускники, совсем мальчишки, делили кузов машины с ветеранами боёв за Ржев и Москву, вынужденные — кто организованно, кто мелкими группами

— отходить к великой русской реке. Уже здесь они должны были собраться в большой кулак и в последний раз ударить врага. Но с каждым днём шансы таяли, а разведка приносила

не самые воодушевляющие данные.

Автомобиль мчал, выжимая из себя последние силы. Тарахтение двигателя и скрежет передних рессор сводили обитателей машины с ума. Водитель, молодой парень, уроженец этого дивного города, знающий все закоулки, которые он ещё ребёнком облазил вдоль и поперёк, закрепил знания, отработав таксистом на этих улицах. Не ждав указов командира, он вёл бойцов окольными путями и узкими улочками. Лейтенант, сидевший с ним, только и успевал, что водить пальцем по карте, разложенной на коленях, и смотреть, куда повернёт водитель.

Расчётливо и сосредоточенно, метр за метром, он вывозил

их за город. Проезжали третью линию обороны, которая располагалась ещё в черте города. Один из этих домов был оборудован под госпиталь, в котором ютились сотни раненых.

В соседнем доме был командный пункт командира дивизии.

Затем шла вторая линия — тяжело укреплённые позиции зенитных орудий, ДОТов и целая система траншей, ходов сообщения. Весь укрепрайон занимал площадь вглубь более двенадцати километров, утыканных казематами

и полукапонирами, разбросанными повсюду полями мин

и неисчислимым количеством проволочных заграждений.

В кузове красноармейцы были темнее тучи. Каждый погрузился в раздумья. У каждого — личная трагедия.

Но объединяло их одно: ненависть к врагу, который прошёлся по их земле, оставив после себя пепелище. В глазах солдат читался вопрос: как такой огромный индустриальный колосс смог так быстро пасть почти навзничь от ударов врага.

Машина мчала дальше, виляя по грунтовым дорогам, оставленным для ротации войск. Мчала в сторону ещё горящих немецких танков, чья чёрная копоть покрывала половину серого неба. Всё ещё были слышны визги снарядов утихающего боя.

И сегодня оборона не будет прорвана. И сегодня ещё можно дышать спокойно.

Навстречу им, тяжело переваливаясь с боку на бок, выползала из снежной мглы полуторка, до краёв забитая телами. Кузов был накрыт брезентом, но ветер то и дело откидывал край, обнажая страшное содержимое — гору измождённых,

уже давно остывших тел, чья кровь пропитала доски. Красноармейцы в кузове крестились, глядя на эту страшную встречу. Те, кто постарше, молча сжимали зубы. Молодые отводили глаза.

Машина доехала до переднего края обороны второй линии

и остановилась. Водитель отчётливо постучал кулаком в кабину, и в ту же секунду задний борт открылся. Солдаты начали выгружаться, неуклюже валясь на землю, придерживая шапки руками, марая сапоги, брюки и края шинелей о разрыхлённую снежную колею. Последние в спешке выгружали деревянные ящики с боеприпасами.

Взвод построился быстро.

— Становись! — скомандовал заместитель командира взвода, посмотрев в сторону ещё заведённого автомобиля,

из которого выходил высокий черноволосый лейтенант.

Подойдя ближе к строю, он скомандовал:

— Смирно! — приложив руку к шапке, двинулся на доклад. — Товарищ лейтенант, взвод построен. Все люди налицо. Заместитель командира взвода старший сержант Егоров.

— Вольно, — сказал Подлесный. — Вольно, товарищи.

Он обвёл взглядом строй. Двадцать три человека. Молодые, грязные, уставшие. Некоторые — ещё по-граждански нестриженные. Другие — с обветренными, обмороженными лицами. Совсем мальчишки. Вчерашние курсанты. Выпускники школы ОМСБОНа. Он знал каждого.

Егоров стоял по правую руку от командира, вглядываясь

в лица бойцов. Косая сажень в плечах, шинель на нём сидела ладно, под стать фигуре — не мешок, а одежда по мерке. Томская тайга не терпит хлипких, она выковывает таких, как

он: неторопливых, основательных, умеющих ждать. Про таких говорят — кремень-мужик.

Он смотрел на молодых и вспоминал. Вокзал, эшелон, украшенный красными знамёнами, солнце, слепящее глаза. Жена держала младшего на руках, старший рвался к отцу, кричал, что тоже хочет на войну, бить фашистов. Она

не плакала. Стояла прямая, губы сжаты в нитку. Только глаза выдали — такие влажные, что Егоров до сих пор видит их, когда не спится по ночам.

— Вернусь, — сказал он тогда. — Обязательно.

Она кивнула. Не поверила. Или поверила, но знала, что обещать такое нельзя.

Старший сын, двенадцатилетний, уже понимал всё. Смотрел серьёзно, по-взрослому. Младший, восьмилетний, просто тянул руки, хотел на руки, не понимал, что происходит.