Мертвое место

— Садитесь, — Громов кивнул на стул. Сам сел напротив, достал из папки бумаги. — Так, посмотрим. Подлесный Александр Иванович, 1917 года рождения. Москва. Исторический факультет МГУ, два курса. В армии с июня сорок первого. Служба — разведрота сто второй дивизии. Ранение под Вязьмой, выход из окружения. После госпиталя — к нам.

Он поднял глаза.

— Неплохо. Языки?

— Немецкий. Свободно. Французский — со словарём.

— Немецкий — это хорошо. Очень хорошо. А как

вы, лейтенант, смотрите на то, чтобы научиться убивать

не в окопе, а в тишине?

Подлесный помолчал.

— Я уже умею, — сказал он.

Громов усмехнулся.

— Умеете. Я не сомневаюсь. Но есть разница между тем, чтобы стрелять по врагу в атаке, и тем, чтобы снять часового без звука. Или заложить мину так, чтобы её не нашли. Или переодеться в немецкую форму и пройти через пост, не вызвав подозрений. Этому мы здесь и учим.

— Я готов.

— Знаю. Поэтому вы здесь.

Майор встал, подошёл к карте.

— ОМСБОН — это не просто школа диверсантов. Это бригада особого назначения. Мы готовим людей для работы

в тылу врага. Диверсии, разведка, организация партизанского движения. Задачи, которые обычная армия не может решить. Вы будете работать там, где нет фронта. Где каждый ваш шаг

— на грани смерти. Где нет артиллерийской поддержки, нет связи

с командованием. Вы и ваша группа — сами по себе.

Он повернулся к Подлесному.

— Вы готовы к этому?

— Я готов, — повторил Подлесный.

Громов посмотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул.

— Хорошо. Завтра приступаете. А пока — располагайтесь. Казарма номер три, койка двенадцать. Ужин в девятнадцать ноль-ноль. Завтра в шесть — подъём. Не опаздывать.

Казарма была длинной, с двумя рядами коек, застеленных серыми одеялами. Человек двадцать уже были на местах

— кто-то писал письма, кто-то чистил обувь, кто-то просто лежал, глядя в потолок.

Подлесный нашёл свою койку, положил вещмешок, сел. Сосед слева — рыжий, веснушчатый, с открытым лицом

— протянул руку.

— Егоров. Степан. Из Сибири. А ты?

— Подлесный. Александр. Из Москвы.

— Москвич, значит. А я из-под Томска. В тайге рос. Говорят, здесь охотников ценят. Правда?

— Правда.

— А ты кем был до армии?

— Студентом. Историю изучал.

— Историю? — Егоров удивился. — А в диверсанты зачем?

Подлесный не ответил. Он сам не знал ответа. Или знал,

но не мог сказать.

Справа, на соседней койке, кто-то засмеялся.

— Историк! Скажи, а карфагеняне тоже в диверсанты ходили?

Подлесный повернулся. Говорил парень лет двадцати двух,

с резкими чертами лица и цепким взглядом. Он сидел, поджав ноги, и смотрел с усмешкой.

— Не знаю, — спокойно ответил Подлесный. — А ты кем был?

— Лётчиком. Самолёт сбили под Москвой. Теперь вот

в пехоту перековали.

— В каком полку служил?

— В сто семнадцатом истребительном.

— Под Вязьмой?

— И под Вязьмой тоже. А что?

Подлесный помолчал.

— Ничего. Я там был. В октябре.

Усмешка исчезла. Парень посмотрел на него внимательнее.

— В окружении?

— В окружении.

— И как? Вышли?

— Вышел.

Парень хотел спросить ещё что-то, но не спросил. Отвёл взгляд.

— Ладно, — сказал он. — Бывало. Меня Вороновым звать. Андрей.

— Подлесный. Александр.

Они пожали руки.

Подъём был в шесть. Будильников не было — в шесть ноль-ноль зажигался свет, и дневальный проходил по казарме, стуча пустой гильзой по железной печке. Звук был резким, пронзительным — он врезался в сон, заставлял вскакивать, хвататься за одежду, бежать на построение.

Первое построение запомнилось надолго.

Инструктор — тот самый, в кожанке, с южным акцентом

— стоял перед строем, руки в боки, и смотрел на курсантов так, будто они были не людьми, а провиантом, который вот-вот испортится.

— Слушай мою команду! На первый-второй рассчитайсь!

Курсанты зашумели, задвигались. Рассчитались. Кто-то сбился, кто-то переспросил. Саша тоже сбился — на секунду замешкался, назвал не свой номер, и инструктор это заметил.

— Отставить! — рявкнул тот. — Вы кто такие? Курсанты? Нет. Вы — мясо. Мясо, которое должно стать диверсантами.

А пока вы — мясо. И обращаться с вами буду как с мясом. Понятно?

— Так точно! — ответил строй нестройно.

— Не слышу!

— Так точно! — заголосили уже громче.

— Так-то лучше. Итак. Я — старшина Кравченко. Ваш инструктор по физической и огневой подготовке. Будем учиться бегать, прыгать, стрелять и убивать. Не обязательно в таком порядке. Кто не справится — отправим в штрафбат. Там тоже нужны люди. Вопросы?

Вопросов не было.

— Тогда — за мной. Марш-бросок десять километров. Кто отстанет — подтянется на турнике до потери пульса. Пошли!

И они побежали. По лесу, по снегу, который уже начал подтаивать, по грязи, которая хватала за сапоги, не отпускала. Впереди — старшина Кравченко, который бежал легко, будто

не замечал ни грязи, ни холода. За ним — курсанты. Тяжело дыша, спотыкаясь, падая, поднимаясь.

Подлесный бежал в середине колонны. Плечо ныло — старое ранение давало о себе знать. Он пытался держать темп, но уже на третьем километре понял, что силы кончаются. Дыхание сбилось, в боку закололо, ноги стали тяжёлыми, будто налились свинцом. Он замедлился, пропуская вперёд Егорова, который бежал легко, пружинисто, словно и не замечал нагрузки.

— Давай, лейтенант! — бросил тот на бегу. — Не отставай!

Саша попытался ускориться, но споткнулся о корень, вылезший из земли, и упал, больно ударившись коленом. Кто-то пробежал мимо, не останавливаясь. Кто-то бросил короткое: «Держись!»

Он поднялся, стиснул зубы и побежал дальше, хромая.

К финишу он пришёл предпоследним. Кравченко стоял

у турника, смотрел на часы, потом перевёл взгляд

на Подлесного.

— Лейтенант, — сказал он без усмешки. — Ты чего? Говорили, ты из окружения вышел. А бегаешь как новобранец.

— Ранение, — выдохнул Подлесный, держась за бок.

— Не рассчитал силы.

— Ранение — не отмазка. Здесь все раненые. Вон Воронов

— лётчик, ногу ему перебило, а бегает быстрее тебя. Значит,

не в раненых дело.

Подлесный промолчал. Он знал, что Кравченко прав. Дело было не в раненом плече. Дело было в том, что после госпиталя он почти не двигался, а до этого — два месяца в окружении, где сил хватало только на то, чтобы выжить. Он отвык от нагрузок. И теперь это становилось очевидно.

— Подтянись, — приказал Кравченко. — Десять раз.

И будешь бегать каждый день дополнительно, пока не догонишь остальных. Понял?

— Понял, — ответил Подлесный.

Он подошёл к турнику. Пальцы сжали холодное железо. Первые три подтягивания дались легко, на четвёртом руки задрожали, на пятом он повис, не в силах поднять подбородок выше перекладины.

— Давай! — рявкнул Кравченко. — Ты лейтенант или баба?

Подлесный рванул вверх, пересиливая боль в плече, пересиливая дрожь в руках, пересиливая желание разжать пальцы и упасть. Шестой, седьмой, восьмой. Девятый он сделал с закрытыми глазами, десятый — на одной силе воли,

не чувствуя рук.

Спрыгнув на землю, он едва устоял на ногах. Кравченко смотрел на него без жалости, но и без злорадства.

— Слабоват, лейтенант. Но жилка есть. Бегать будешь каждый вечер после занятий. Через месяц догонишь.

Стрельбы начались через неделю.

К тому времени Подлесный уже немного пришёл в форму. Вечерние пробежки по лесу, которые он делал в одиночку, пока остальные отдыхали, начали давать результат. Дыхание стало ровнее, ноги — легче. Но плечо всё ещё ныло, особенно после подтягиваний.

Стрельбище находилось в полукилометре от казарм, на краю леса. Длинная просека, в конце которой были установлены мишени — деревянные щиты, обтянутые мешковиной,

с нарисованными силуэтами.

— Оружие! — скомандовал Кравченко. — Заряжай!

Курсанты защёлкали затворами. Кто-то сделал это быстро, привычно. Кто-то — медленно, путаясь, роняя патроны. Подлесный зарядил пистолет спокойно, без лишних движений. Рука помнила это действие ещё с фронта.

— К бою! Огонь!

Грохот выстрелов разорвал утреннюю тишину. Подлесный стрелял размеренно, стараясь не спешить. Четыре выстрела, потом два, потом ещё два. Когда он опустил руку, в барабане оставалось два патрона — он промахнулся дважды, не удержав оружие на последних выстрелах из-за дрожи в руке.

— Отставить! — скомандовал Кравченко. — Смена мишеней!

Когда мишени принесли, старшина прошёлся по рядам. Подлесный смотрел на свою. Восемь попаданий из десяти. Четыре в грудь, две в голову, два — в молоко. Неплохо,

но не идеально. Раньше он стрелял лучше.

— У тебя, — Кравченко ткнул пальцем в одного

из курсантов, — три пули в молоко. У тебя — одна в голову, остальные в землю. У тебя — две в плечо, хорошо,

но остальные… плохо.

Он дошёл до Подлесного. Посмотрел на мишень.

— Восемь из десяти, — сказал он. — Для фронта — хорошо. Для диверсанта — плохо. В тылу у тебя будет один выстрел. Один. Промахнёшься — умрёшь. Или те, кто с тобой.

— Я знаю, — ответил Подлесный.

— Знаешь, но руки дрожат. Почему?

— Ранение. И… не стрелял два месяца.

— Понятно. — Кравченко взял его пистолет, проверил. — Сгоняй дрожь. Стреляй каждый день по сто выстрелов. Пока

не перестанет.

Он отвёл Подлесного в сторону, к другому стрельбищу, где висели мишени меньшего размера.

— С пятидесяти метров. В голову. Пять выстрелов.

Подлесный поднял пистолет. Первый выстрел — мимо.

Он выругался про себя, поправил хват. Второй — в плечо. Третий — в голову. Четвёртый — снова мимо. Пятый

— в голову.

Две из пяти. Кравченко покачал головой.

— Маловато, лейтенант. Маловато.

— Я исправлюсь, — сказал Подлесный.

— Исправляйся. Времени мало. Через месяц — первое задание.

Рукопашный бой оказался тяжелым.

Занятия проводил другой инструктор — капитан Ковальчук, невысокий, плотный, с руками, покрытыми шрамами. Говорили, что до войны он был чемпионом по самбо, что воевал

в Испании, что лично положил не один десяток фашистов. Правда это была или нет — никто не знал. Но смотрели на него с уважением.

— Забудьте всё, чему вас учили в армии, — сказал

он на первом занятии. — Штыковой бой, приклады, всё это

— для пехоты. Вы — диверсанты. Вы будете убивать тихо. Ножом, руками, подручными средствами. Ваша цель

— не победить в честном бою. Ваша цель — убрать врага так, чтобы никто не услышал.

Он показал основные приёмы. Как подойти сзади. Как зажать рот. Как ударить ножом — в шею, под лопатку, в почку.

Как сделать это быстро, без лишних движений.

Потом разбил курсантов на пары и велел отрабатывать.

Подлесный встал в пару с Егоровым. Тот, хоть и был шире

в плечах, двигался медленно, неуклюже. Подлесный легко уходил от его захватов, сам несколько раз провёл приём, заставив сибиряка упасть на маты.

— Тихо! — прикрикнул Ковальчук, подходя к ним.

— Ты, лейтенант, делаешь всё правильно. Но ты — не Егоров. Ты должен уметь не только сам, но и научить того, кто не умеет. Поменяйтесь. Теперь ты — слабый. Пусть он тебя бросает.

Подлесный кивнул. Он расслабил мышцы, позволил Егорову захватить руку. Сибиряк дёрнул — Подлесный упал, ударившись спиной о мат.

— Больно? — спросил Егоров.

— Терпимо. Давай ещё.

Они повторяли приём снова и снова. К концу занятия Подлесный был весь в синяках, но Егоров наконец-то научился делать бросок без запинки.

— Молодец, лейтенант, — сказал Ковальчук, проходя мимо. — Из тебя хороший инструктор выйдет.

— Я не инструктор, — ответил Подлесный, потирая ушибленное плечо. — Я солдат.

— Солдат, который умеет учить других, — это командир. Запомни.

Следующее занятие по рукопашному бою едва

не закончилось для Подлесного провалом.

Ковальчук вызвал его в круг — показать приёмы против ножа. Напротив встал Воронов, тот самый лётчик с резкими чертами лица. В руке у него был учебный нож — деревянный, но на вид как настоящий.

— Нападай, — сказал Ковальчук.

Воронов двинулся быстро, неожиданно. Подлесный ушёл

в сторону, перехватил руку — но Воронов оказался быстрее. Нож скользнул по предплечью, и хотя лезвие было деревянным, удар вышел сильным. Подлесный дёрнулся, потерял равновесие и рухнул на землю.

— Вставай, — сказал Ковальчук.

Подлесный поднялся. Воронов стоял напротив, усмехаясь.

— Вязьма не научила, лейтенант?

Подлесный промолчал. Он сжал кулаки, чувствуя,

как закипает злость — на себя, на свою медлительность,

на то, что этот парень, который даже не был в пехоте, оказался быстрее.

— Ещё раз, — сказал он.

Воронов снова пошёл вперёд. На этот раз Подлесный не стал ждать — шагнул навстречу, перехватил руку с ножом, крутанул, подбил ногу. Воронов упал, не успев даже вскрикнуть. Через секунду Подлесный сидел у него на спине, прижимая голову

к земле.

— Всё, — сказал он спокойно.

— Встать! — скомандовал Ковальчук. — Хорошо. Мог

бы и раньше так.

Воронов поднялся, отряхиваясь. Лицо красное, глаза злые.

— Ещё, — сказал он.

— Не надо, — остановил его Ковальчук. — Ты уже мёртв. Он тебя зарезал бы, пока ты летел. Тихо. Быстро. Без звука.

Он повернулся к Подлесному.

— Злость — это хорошо. Но в тылу злость убивает.

Ты должен быть холодным. Спокойным. Как лёд. Понял?

— Понял, — ответил Подлесный, тяжело дыша.

Танк, который пригнали на полигон, был старым, ещё довоенным, Т-26. Его поставили в центре поля, заглушили мотор, и теперь он стоял, ржавый, облезлый, с закрытыми люками.

— Это ваш враг, — сказал Кравченко. — Танк. Немецкий.

В тылу вы с ним столкнётесь обязательно. Задача — не бояться. И знать, как его уничтожить.

Он показал, где у танка уязвимые места. Моторный отсек. Гусеницы. Стык между башней и корпусом. Бензобаки.

— Бутылка с зажигательной смесью — в мотор. Связка гранат — под гусеницу. Мина — под днище. Но сначала надо подойти. Близко. Метров на десять. А он — стреляет.

И пулемётом, и пушкой. И вокруг — пехота. И страшно.

Он усмехнулся.

— Страшно — это нормально. Кто говорит, что не боится,

— врёт. Но бояться можно. Паниковать — нельзя.

Первые разы были ужасны. Танк ревел мотором, гусеницы взрыхляли землю, пулемёт строчил вхолостую. Курсанты залегали, вжимались в землю, некоторые отползали назад.

Подлесный тоже боялся. Когда он впервые побежал к танку, сердце колотилось где-то в горле, ноги становились ватными,

а в голове была только одна мысль: «Сейчас он меня раздавит». Он упал в тридцати метрах от машины, не добежав, и лежал, вжимаясь в землю, пока Кравченко не подошёл и не пнул его сапогом.

— Встать! Трус! Ты что, под пули полезешь? А ну, давай!

Подлесный поднялся, стиснул зубы и побежал снова. На этот раз он добежал до танка, бросил гранату — учебную, но бросил точно, под гусеницу. Откатился. Вскочил. Побежал обратно.

— Хорошо! — крикнул Кравченко. — Ещё!

Он бегал пять раз. Потом — десять. К концу занятия он уже не боялся. Не потому, что перестал понимать опасность. Просто тело запомнило, что делать, а страх остался где-то

на периферии, не мешая двигаться.

— Неплохо, лейтенант, — сказал Кравченко, когда Подлесный в десятый раз вернулся на исходную. — Сначала думал, ты сломаешься. А ты — ничего. Жилка есть.

— Я не ломаюсь, — ответил Подлесный, вытирая пот с лица. — Я уже ломался. В Вязьме. Теперь — некуда.

Подрывное дело вел пожилой капитан с орденом Красной Звезды на кителе. Он не повышал голоса. Говорил тихо, спокойно, будто читал лекцию в университете. И от этого становилось ещё страшнее.

— Тротил, — говорил он, держа в руке серый брусок.

— Простой, надёжный, мощный. Не боится воды, не боится холода. Детонирует от капсюля-детонатора. Взрывная волна

— пять-семь тысяч метров в секунду. Запомните эту цифру. Она вам жизнь сбережёт.

Он показывал, как крепить шашки, как соединять

их детонирующим шнуром, как устанавливать капсюль. Как рассчитать вес заряда для рельса, для моста, для железобетонного укрытия. Как замаскировать мину, чтобы

её не нашли.

— Главное в подрывном деле, — говорил

он, — не мощность. Главное — точность.

Курсанты учились на деревянных макетах. Подлесный, который всегда был хорош с цифрами, схватывал быстро.

Он аккуратно соединял шашки, рассчитывал вес заряда, проверял соединения.

— Смотрите, — капитан показывал его работу другим.

— Здесь заряд рассчитан точно. Ни больше, ни меньше. Рельс перебит, шпалы целы. Зачем рвать всё, если можно уложить поезд одним зарядом?

Подлесный слушал и молчал. Он знал, что в теории всё просто. А вот как будет на практике, когда тротил будет настоящим, а рядом — настоящие немцы, — этого он не знал.

Занятия по языку вёл сам майор Громов.

Он не был филологом, но знал немецкий так, что его можно было принять за уроженца Баварии. Акцент, интонации, жесты — всё было точным, выверенным.

— Запомните, — говорил он. — В тылу врага язык — ваше главное оружие. Важнее ножа. Важнее гранаты. Если

вы говорите как русский — вы труп. Если говорите как немец

— вы живёте.

Он заставлял их учить фразы. Самые простые. «Я солдат вермахта». «Моя часть в отпуске». «Где здесь комендант?»

«Я ранен, помогите».

Подлесный знал немецкий ещё с университета. Но когда Громов попросил его представиться по-немецки, он запнулся

на первом же слове. Акцент, который он считал правильным, оказался слишком московским, слишком книжным.

— Неправильно, — сказал Громов. — Вы говорите как преподаватель, а не как солдат. Слушайте.

Он повторил фразу, и Подлесный вдруг услышал разницу. Немецкий Громова был живым, грубоватым, с лёгкой хрипотцой. Настоящим.

— Попробуйте ещё раз.

Подлесный попробовал. Лучше, но всё ещё не то.

— Ещё.

На пятый раз Громов кивнул.

— Уже ближе. Учитесь, лейтенант. У вас есть база, но нет практики. Будем исправлять.

Они занимались каждый вечер. Читали вслух немецкие газеты, переводили уставы вермахта, слушали записи немецких речей. Громов заставлял говорить, спорить, ругаться

— по-немецки.

— Вы должны думать на немецком, — говорил

он. — Не переводить с русского. Думать. Как немец. И тогда

вы станете невидимыми.

К концу второго месяца Подлесный уже говорил свободно. Не идеально, но так, что его можно было принять за баварца, выросшего где-нибудь в Мюнхене. Громов слушал, кивал,

но всё равно находил ошибки.

— Хорошо. Но не расслабляйтесь. Одна ошибка — и всё. Поняли?

— Понял, — ответил Подлесный по-немецки, и в этот раз акцент почти не выдавал его.

Полоса препятствий была их ежедневным испытанием.

Она начиналась с трёхметрового забора, за которым следовал ров с водой, потом — колючая проволока, потом

— разрушенный мост, потом — дымовая завеса, потом

— стрельба, потом — ещё один забор, потом — бег, бег, бег.

Первое время Подлесный проходил её хуже многих.

Он застревал на заборе, падал в ров, цеплялся за колючую проволоку. Егоров, который лазал по деревьям с детства, проходил полосу быстрее всех. Воронов, несмотря на раненую ногу, тоже был впереди.

— Лейтенант, ты чего? — кричал Егоров, когда Подлесный

в очередной раз свалился с бревна. — Не держишь равновесие!

— Знаю, — огрызался Подлесный, вытирая грязь с лица.

Он злился на себя. Он, который прошёл Вязьму, который выжил в окружении, который должен был быть лучшим здесь, оказывался середняком. А иногда и хуже.

Но он упрямо возвращался на полосу снова и снова. После занятий, когда остальные отдыхали, он шёл к забору и учился перелезать его быстрее. Потом — к бревну, учился держать равновесие. Потом — бежал через ров, пока не перестал падать.

Через месяц он уже проходил полосу в первой пятёрке.

Не лучшим, но твёрдо в группе лидеров. Кравченко смотрел

на его результаты и молча кивал.

Ночью, когда казарма засыпала, Подлесный часто не спал. Он лежал на койке, смотрел в потолок, слушал дыхание спящих. Егоров всхрапывал, Воронов ворочался, кто-то бормотал во сне.

Он думал о том, что будет после. О задании, которое ему предстоит. О людях, которых поведёт. О том, сколько из них вернётся.

В кармане лежало письмо. Материно. Он не доставал его уже несколько месяцев. Боялся. Знал, что если прочитает

— не выдержит. А раскисать было нельзя. Не здесь, не сейчас.

Он думал о Вязьме. О снеге, о крови, о криках, которые

не забываются. О Ковалёве, который вытащил его из леса.

О тех, кто остался там, в окопах. О том, что он не смог

их спасти.

— Ты чего не спишь, лейтенант? — голос Егорова раздался из темноты.

— Не спится.

— Думаешь?

— Думаю.

— О чём?

— О том, что будет.

— А что будет? — Егоров сел на койке. — Победим. Вернёмся. Всё будет хорошо.

— Хорошо, — повторил Подлесный. — Конечно, будет хорошо.

Он не стал спорить. Не мог отнять у парня последнее

— надежду.

— Спи, — сказал он. — Завтра рано вставать.

Егоров лёг, через минуту уже спал. Подлесный остался один. Смотрел в потолок. Слушал тишину.

Где-то далеко ухали орудия. Война продолжалась. И она ждала их.

Глава 2. Куйбышев. Начало конца

Большой и могучий некогда город встречал очередной серый рассвет. Тяжёлые вздохи его груди пробуждали жителей. Один роковой день изменил облик всей страны, когда вероломное вторжение врага нарушило привычный ритм жизни каждого гражданина. Молох войны задел каждую семью, каждого человека. С того дня прошло два тяжёлых года. Пыл врага поубавился, но настойчивость в искоренении целых наций осталась. Уже были известны случаи массовых расправ

и планомерного уничтожения городов и деревень. Но никогда враг не был так близок к победе, как сейчас.

Всхлипы артиллерии будили этот город, жителей которого осталось не так много в связи с эвакуацией. Но та часть, что осталась, не жила, а выживала на серых развалинах красивого города на Волге.

Двадцать девятое февраля ознаменовало начало сражений

за этот город на широкой реке. После падения Москвы Ставка объявила Куйбышев новой столицей. Сюда эвакуировали правительство, заводы, госпитали. Теперь немцы рвались

к Волге, чтобы обезглавить страну. Постоянный рёв моторов самолётов, налетавших как стаи ворон, сбрасывал фугасные бомбы на крыши домов. Затем вторая стая сжигала кровлю этажей и целые улицы. Городской парк был одним из первых, кто пострадал в тот день. Яркое зимнее солнце висело неподвижно, когда из глубины запада нарастал с приближением эскадрилий отчётливый и пугающий гул. Тяжёлые «Юнкерсы-88» и более лёгкие «Штуки» летели в сопровождении быстрых истребителей «Фридрих». Одна из «Штук», или, как было принято среди красноармейцев называть её за неубирающиеся шасси, «Лаптёжник», зашла на цель. Гул её сирены, иерихонской трубы, подобный завыванию дикого зверя, увеличивался с приближением к земле, на которой тогда гуляли ни в чём не повинные дети с воспитателями.