Мертвое место

и всё вокруг стало синим, мёртвым, нереальным.

— Ты бы поспал, милый, — сказала старуха. — Дорога дальняя.

— Не могу, бабушка. — Ковалёв смотрел в окно,

не оборачиваясь. — Чует моё сердце — неспокойно.

— Чего чуешь?

— Не знаю. Тишина какая-то. Слишком тихо.

Старуха перекрестилась. В углу, под образами, теплилась лампадка, бросала на стены дрожащие тени.

— Господь милостив, — сказала она. — Господь не оставит.

Ковалёв не ответил. Он сидел, глядя в темноту, и ждал. Чего — он и сам не знал.

Они пришли под утро.

Сначала показались огни. Далеко, со стороны большой дороги. Ковалёв заметил их первым — слабое зарево, которое

то разгоралось, то угасало. Фары. Машины. Много.

— Вставайте! — прошептал он, тряся Сергея за плечо.

— Немцы!

Сергей вскочил, не понимая спросонья, где он. Николай заворочался, открыл глаза.

— Тихо! — Ковалёв прижал палец к губам. — Не шуметь.

Он метнулся к окну, выглянул. По дороге, которая проходила в полусотне метров от крайних изб, двигались машины. Три. Четыре. Пять. Грузовики, с выключенными фарами, только подфарники — тусклые, жёлтые точки. За ними — мотоциклы, тоже без света. Немцы шли без огней, ночь была лунная,

и Ковалёв видел их — серые шинели, каски, автоматы.

— Облава, — прошептал он. — Или зачистка. Нас ищут.

— Уходить надо, — сказал Сергей.

— Поздно. Они уже здесь. Если побежим — заметят.

Старуха поднялась с лавки, посмотрела на них спокойно, будто всю жизнь ждала этого момента.

— В подпол, — сказала она. — Живо. И не пикните.

Она откинула крышку в углу избы, под которой чернела дыра. Ковалёв заглянул — темно, пахнет землёй, сыростью, чем-то кислым.

— Лейтенанта первым, — сказал он.

Они спустили Подлесного — он был в забытьи,

не чувствовал ничего. Потом спустились сами. Ковалёв последним, накинул сверху мешковину, которую подала старуха. Крышка закрылась, и наступила темнота.

Они сидели в подполе, прижавшись друг к другу, и слушали.

Сверху раздавались шаги. Много шагов. Тяжёлые сапоги

по деревянному полу. Голоса. Немецкая речь — резкая, гортанная. Старуха что-то говорила — не слышно, что. Потом — грохот, что-то упало, посуда зазвенела.

— Обыскивают, — прошептал Сергей.

— Молчи, — Ковалёв прижал его к земляной стене.

— Молчи, ради бога.

Шаги приблизились к тому месту, где был лаз. Ковалёв слышал, как скрипят половицы прямо над головой. Немец

что-то сказал — коротко, отрывисто. Старуха ответила

— спокойно, даже ласково. Потом шаги удалились.

Ковалёв выдохнул. Но не расслабился.

Минута. Две. Пять. Шаги вернулись. Теперь их было больше. Голоса — громче. Старуха заговорила быстрее, в голосе появилось что-то, чего Ковалёв не слышал раньше. Страх.

— Там кто-то есть, — сказал Сергей.

— Молчи.

Немецкий голос перебил старуху. Короткая фраза. Потом

— звук, который Ковалёв узнал бы из тысячи. Щелчок затвора. Автомат.

— Не стреляйте, — голос старухи стал тихим, спокойным.

— Никого нет, родимые. Одна я.

Пауза. Потом — шаги. Теперь совсем близко. Ковалёв смотрел в темноту, туда, где была крышка подпола. Он видел, как она чуть приподнялась. Щель света. Чей-то сапог, край шинели.

— Не стреляйте, — снова голос старухи. — Никого нет.

Луч фонарика скользнул в щель, прошёлся по стенам подпола. Ковалёв замер, прижавшись к земле. Сергей рядом

не дышал. Николай закрыл глаза, губы его шевелились

— молился.

Луч ушёл. Крышка опустилась. Шаги. Голоса. Потом

— тишина.

Они сидели в темноте ещё долго. Ковалёв не знал, сколько прошло времени — час, два, целая вечность. Сверху было тихо. Потом скрипнула дверь, чьи-то шаги, и снова тихо.

Старуха открыла крышку, когда уже светало.

— Выходите, — сказала она шёпотом. — Ушли.

Они вылезли из подпола, слепые после темноты. Изба была разгромлена — стол перевёрнут, лавки сдвинуты, половицы вскрыты в двух местах. На полу — осколки посуды, рассыпанная крупа, опрокинутая лампадка.

Старуха сидела на лавке, сложив руки на коленях. Лицо

её было спокойным, но глаза — глаза видели что-то, чего они

не могли понять.

— Бабушка, — сказал Ковалёв. — Вы как? Не тронули?

— Не тронули, — ответила она. — Побили немного.

Не впервой.

Она посмотрела на Подлесного, который лежал на полу, куда они его положили, выбираясь из подпола.

— Живой?

— Живой. Спит.

— Ну и слава богу. — Она перекрестилась. — Слава богу, всех уберёг.

Ковалёв хотел спросить, как она их спасла. Что говорила немцам. Как отвела подозрения. Но не спросил. Потому что знал — она не скажет. И потому что боялся услышать.

— Собирайтесь, — сказала старуха. — Уходите. Могут вернуться.

Она достала из-под разобранного пола узелок — хлеб, сало, луковицы.

— Возьмите. В дороге пригодится.

— Спасибо, бабушка, — сказал Ковалёв. — Как вас звать-то?

Она покачала головой.

— Не надо. Идите. Идите, родимые. Там, на востоке, наши. Туда идите.

Они оделись, подняли Подлесного. Ковалёв взвалил его

на плечо, подхватил узелок. У порога остановился.

— А вы как же, бабушка? Они же вернутся. Узнают, что

мы были.

Старуха усмехнулась. Усмешка вышла кривая, невесёлая.

— Стара я уже. Меня не тронут. А если тронут… — Она махнула рукой. — Всё одно. Век свой пожила.

Она перекрестила их.

— С богом, сынки. С богом.

Они вышли на дорогу, когда солнце уже поднялось над лесом. Снег искрился, слепил глаза. Вдалеке, на западе, всё ещё дымилось что-то большое — может, город, может, пожарище. Война была там. А здесь, в этой деревне, среди заснеженных полей, было тихо.

Ковалёв шёл, переставляя ноги, чувствуя тяжесть Подлесного на плече. Сзади топали Сергей и Николай. Молчали. Думали о том, что было. И о том, что будет.

Он оглянулся на деревню. Избы стояли чёрные, молчаливые. У крайней, той, где они ночевали, стояла старуха. Маленькая, согнутая, в чёрном платке. Смотрела им вслед.

Ковалёв хотел помахать ей, но не поднял руку. Только кивнул. Она, видно, увидела — тоже кивнула. И исчезла

в дверях.

Они шли дальше. Снег скрипел под ногами. Солнце поднималось выше. И где-то там, на востоке, их ждала дорога. Долгая. Тяжёлая. Может, последняя.

— Дойдём? — спросил Сергей.

— Дойдём, — ответил Ковалёв. — Обязательно дойдём.

Калугу они достигли через неделю.

Город жил своей эвакуационной жизнью: всюду сворачивали войска, разворачивался госпиталь, гудение моторов полуторок сливалось с криками команд. На вокзале Ковалёв сдал Подлесного санитарам. Те забрали его, уложили на носилки.

— Выздоравливайте, товарищ лейтенант, — сказал Ковалёв.

Подлесный открыл глаза. В них было что-то, чего Ковалёв

не видел раньше. Пустота. Или не пустота — то, что остаётся, когда всё забирают.

— Спасибо, Вань, — шёпотом сказал он. — Ты меня спас.

— Не за что, — ответил Ковалёв. — Командиров бросать нельзя.

Он сжал руку Александру, сильно, по-мужски, как братья прощаются. Ковалёв, Сергей Мезенцев и Николай Дробот ушли в свои части. Подлесного унесли в госпитальную машину.

Больше они никогда не видели друг друга.

Через два месяца Иван Ковалёв погиб под Ржевом.

Он не успел узнать, что Москва пала. Не успел узнать, что его мать угнали в Германию. Не успел узнать, что всё, за что

он воевал, рухнуло.

Сергей Мезенцев попал в плен и умер во время этапа

на принудительные работы в Германию. Он задохнулся

в вагоне, набитом людьми как сельди в бочке, — в одном из тех составов, что немцы отправляли на запад.

Николай Дробот после падения Москвы отступал к Волге. Его рота попала под артиллерийский удар под Сталинградом. Осколок перебил сонную артерию — смерть наступила

за минуту.

Все они — и миллионы других — сделали то, что должны. Не герои. Просто люди, которые не сдались.

г. Куйбышев. Зима 1942 года

Он очнулся от тишины.

Тишина была странной. Не той, к которой он привык

за последние месяцы — с разрывами снарядов, свистом пуль, хрустом снега под сапогами. Другой. Спокойной. Мёртвой.

Он лежал с закрытыми глазами и слушал, боясь пошевелиться. Где-то рядом капала вода. Размеренно, монотонно. Где-то далеко скрипела дверь. Пахло карболкой, йодом, чем-то ещё

— кислым, тяжёлым, больничным.

Он открыл глаза.

Белый потолок. Высокий, с лепниной. Дореволюционный.

Он смотрел на него несколько секунд, пытаясь понять, где находится. Потом повернул голову — и боль пронзила плечо, спину, всё тело. Он застонал сквозь зубы.

— Очнулся? — голос прозвучал рядом. Старческий, усталый.

Он повернулся на звук. Рядом стояла женщина в белом халате, с марлевой повязкой на лице. Из-под повязки выглядывали усталые глаза с красными прожилками.

— Где я? — спросил он. Голос прозвучал хрипло, чужим.

— В госпитале. В Куйбышеве. Ты у нас уже третьи сутки. Думали, не выживешь.

Он попытался приподняться. Не смог. Тело не слушалось. Рука была замотана бинтами, плечо — в гипсе. Он посмотрел

на свои руки — бледные, худые, с обломанными ногтями.

— Кто меня привез?

— Солдаты. Из леса вытащили. Говорят, под Вязьмой

ты был. В окружении.

Он закрыл глаза. Вязьма. Окружение. Снег. Кровь. Письмо

в кармане. Он резко дёрнулся — и снова застонал от боли.

— Письмо… — прошептал он. — Где письмо?

— В тумбочке, — сказала женщина. — Всё там.

И документы. Не волнуйся.

Он перевёл дыхание. Потом открыл глаза и посмотрел на неё.

— А остальные? Со мной были.

Женщина отвела взгляд.

— Не знаю, милый. Тебя одного привезли.

Он ничего не сказал. Просто смотрел в потолок. Белый, высокий, с лепниной. Такой же белый, как снег там, в лесу. Как снег, который падал на лица тех, кто остался.

Дни в госпитале тянулись медленно.

Он лежал и смотрел в потолок. Считал трещины. Слушал капель. Иногда засыпал — и тогда ему снилась Вязьма. Снег. Кровь. Крики, которых он не мог забыть. Он просыпался

в холодном поту, сжимая простыни, и долго лежал, глядя

в темноту.

К нему приходили врачи. Меняли повязки. Делали уколы. Говорили, что ранение тяжёлое, что осколок задел лёгкое, что повезло, что живой. Он слушал и молчал. Что ему было сказать? Что он не хотел быть живым? Что он хотел остаться там,

в снегу, вместе с теми, кто не вышел?

Иногда приходили солдаты. Такие же раненые, как

он. Ходили по палате, курили в форточку, рассказывали

о фронте. О том, что Москву не сдали. О том, что немцев отбросили. О том, что будет победа.

Он слушал и молчал. Он знал, что Москву сдадут. Знал, что немцы дойдут до Волги. Знал, что победы не будет. Не такой,

о которой они говорят. Но он молчал. Потому что не мог отнять у них последнее — надежду.

Однажды, когда он уже начал вставать, в палату вошёл невысокий коренастый человек в форме капитана. Лицо смуглое, глаза цепкие, быстрые. Он оглядел палату, остановил взгляд на Подлесном, подошёл.

— Лейтенант Подлесный?

— Я.

— Капитан Соколов. Особый отдел.

Подлесный напрягся. Особый отдел — это не просто так. Это проверки, допросы, вопросы, на которые лучше не отвечать.

— Не бойся, — сказал капитан, присаживаясь на край койки. — Не за этим. Я к тебе с предложением.

Он достал из планшета бумагу, развернул.

— Ты служил в разведке. Был в окружении. Вышел. Есть навыки. Есть опыт. Нам такие нужны.

— Кому — нам?

— Школа особого назначения. ОМСБОН. Готовим диверсантов для работы в тылу врага. Ты подходишь.

Подлесный молчал. Он смотрел на бумагу, на строчки, напечатанные на машинке. Школа. Диверсанты. Тыл врага. Снова война. Снова смерть.

— А выбор у меня есть? — спросил он.

Капитан усмехнулся.

— Всегда есть выбор. Можешь остаться здесь. Потом

— в запасной полк. Потом — снова на фронт. В пехоту. Там тоже нужны люди.

— А там?

— Там ты будешь делать то, что умеешь. И то, что нужно.

Подлесный посмотрел на свои руки. Бледные, худые,

с обломанными ногтями. Руки солдата. Руки убийцы. Он знал, что выбора нет. Не потому, что капитан из особого отдела.

А потому, что он не мог иначе. Не умел. Не хотел.

— Я согласен, — сказал он.

Капитан кивнул, встал.

— Через неделю жду в учебном центре. Адрес скажут.

Он ушёл. Подлесный остался один. Лежал, смотрел

в потолок, слушал капель. В кармане, в тумбочке, лежало письмо. Материно. Он не доставал его уже несколько дней. Боялся. Знал, что если прочитает — не выдержит. Расклеится.

А раскисать было нельзя. Война не прощает слабости.

Через три дня его выписали. Не совсем — направили

на долечивание в учебный центр. Но из госпиталя ушёл.

Когда он собирал вещи — гимнастёрку, брюки, сапоги, пилотку — в палату вошла та самая женщина, которая первой сказала ему, что он в госпитале. Сняла повязку — лицо оказалось молодым, лет тридцати, усталым, но красивым.

— Вы уходите, товарищ лейтенант?

— Ухожу.

— Жаль. Вы у нас долго лежали. Привыкли.

Он не ответил. Он не умел говорить такие слова. Не умел прощаться.

— Возьмите, — она протянула ему сложенный лист бумаги. — Это характеристика. Для командования. Написали, как могли.

Он взял, развернул. Прочитал.

СЛУЖЕБНАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА

на лейтенанта ПОДЛЕСНОГО Александра Ивановича, 1917 года рождения, находившегося на излечении в госпитале

№1042 г. Куйбышева с ноября 1941 года по март 1942 года.

I. Общие сведения

Подлесный А. И. поступил в госпиталь 12 ноября 1941 года

с тяжёлым осколочным ранением левой половины грудной клетки и левого плеча. Ранение получено при выходе

из окружения под Вязьмой в октябре 1941 года.

За период лечения проявил себя как дисциплинированный, волевой пациент. Болевой синдром переносил стойко, жалоб

не высказывал. На вопросы о самочувствии отвечал односложно, избегал развёрнутых ответов. С медицинским персоналом вежлив, но дистанцирован. С другими ранеными

не общался, большую часть времени проводил в молчании, глядя в одну точку.

II. Психологическое состояние

По заключению врача-психолога, у Подлесного А. И. наблюдается посттравматическое стрессовое состояние, характерное для военнослужащих, вышедших из окружения

и потерявших личный состав подразделения.

Отмечается:

Повышенная тревожность (особенно в ночное время)

Нарушение сна (кошмарные сновидения, трудности засыпания)

Эмоциональная закрытость, отказ обсуждать события, связанные с ранением

Гипервигильность — пациент постоянно насторожен, вздрагивает при резких звуках, предпочитает находиться

у окна или у двери

При этом:

Интеллект сохранён, мышление ясное

Речь связная, грамотная

Ориентация в пространстве и времени полная

Суицидальных мыслей не высказывал

Заключение психолога: состояние компенсированное. Пациент способен вернуться к строевой службе после завершения курса реабилитации. Рекомендовано дальнейшее наблюдение, избегание триггерных ситуаций (резкие звуки, ограниченное пространство) в период восстановления.

III. Морально-политические качества

Подлесный А. И. политически грамотен. В беседах высказывал патриотические настроения, готовность продолжать борьбу с немецко-фашистскими захватчиками. Пораженческих настроений не проявлял.

На вопросы о политической обстановке отвечал сдержанно, оценочных суждений избегал. При упоминании имени тов. Сталина реакции не проявлял ни положительной,

ни отрицательной — что может свидетельствовать как

о политической зрелости, так и о внутренней отстранённости.

IV. Заключение

Лейтенант Подлесный А. И. является ценным кадром для дальнейшей службы в разведывательных и диверсионных подразделениях. Боевой опыт (участие в боях под Минском, Вязьмой, выход из окружения), личная подготовка, знание немецкого языка, психологическая устойчивость делают его перспективным кандидатом для выполнения специальных задач.

Физическое состояние после лечения — удовлетворительное. К строевой службе годен с ограничениями (тяжёлый физический труд противопоказан в течение 3—4 месяцев).

По истечении этого срока — годен полностью.

Рекомендуется:

Направить для прохождения дополнительной подготовки

в Школу особого назначения при Отдельной мотострелковой бригаде особого назначения (ОМСБОН) НКВД СССР.

Начальник госпиталя №1042

майор медицинской службы

А. Е. Вознесенский

Начальник отделения кадров

капитан И. П. Сорокин

Врач-психолог

старший лейтенант медицинской службы

Е. С. Розова

15 марта 1942 года

г. Куйбышев

Он сложил лист, сунул в карман, туда же, где лежало письмо матери.

— Спасибо, — сказал он женщине. — За всё.

Она улыбнулась. Устало, по-женски тепло.

— Возвращайтесь, товарищ лейтенант. Только живым.

Он кивнул. Вышел из палаты. Прошёл по коридору, мимо палат, где лежали другие — с ампутированными ногами,

с перевязанными головами, с закрытыми глазами. Те, кто тоже выжил. И те, кто уже не выживет. Война не отпускала

их. Никогда.

На улице было холодно. Снег скрипел под ногами. Куйбышев жил своей жизнью — суетливой, грязной, прифронтовой. Грузовики с солдатами, санитарные машины, очереди за хлебом. Люди, которые тоже ждали. Ждали чуда. Ждали победы. Ждали, когда кончится этот кошмар.

Но сейчас, стоя на морозе, сжимая в кармане письмо матери и характеристику из госпиталя, он чувствовал только одно

— холод. И пустоту. Ту самую, которая пришла к нему в лесу под Вязьмой. И которая, наверное, останется с ним навсегда.

Он поправил ремень, надвинул пилотку и зашагал в сторону вокзала. Там, в учебном центре ОМСБОНа, его ждали. Ждали новые люди. Новая война. Новая жизнь. Или то, что от неё осталось.

Учебный центр располагался в тридцати километрах

от Куйбышева, в глубине смешанного леса, там, где старые сосны мешали свои кроны с молодыми берёзами. Место было выбрано не случайно — со всех сторон болота, единственная дорога, которую зимой расчищали только для проезда, а весной она превращалась в непролазную жижу. С воздуха центр

не просматривался: деревья стояли стеной, а дым из печных труб рассеивался в кронах, не поднимаясь выше.

После падения Москвы таких центров становилось всё больше. Ставка эвакуировалась в Куйбышев, заводы уходили

за Урал, а здесь, в глубине страны, ковали оружие, которое должно было действовать там, где обычная армия уже не могла. Говорили, что немцы остановились под Сталинградом,

но надолго ли — никто не знал. Фронт катился на восток, и чем дальше он откатывался, тем больше становилось потребность

в людях, умеющих воевать в тылу.

Подлесный добирался сюда трое суток. Сначала поездом

до станции, потом попутной полуторкой до лесного кордона, потом пешком, по инструкции, которую ему вручили

в госпитале. «Идти по азимуту двести сорок градусов

до развилки. У развилки — контрольный пункт. Пароль: «Сосна». Отзыв: «Корень»».

Он шёл и думал о том, что начинается новая жизнь. Или

не жизнь — то, что её заменит. Война, которой он научился под Москвой и Вязьмой, была войной пехотной — окопы, атаки, отступления, разведка боем. Та война была понятной:

ты видишь врага, ты стреляешь в него, он стреляет в тебя. Здесь, в ОМСБОНе, ему предстояло научиться другому. Невидимой войне. Войне, где враг не всегда в серой шинели. Войне, где главное — не выстрелить первым, а остаться незамеченным.

Контрольный пункт он нашёл без труда. Два солдата

в маскхалатах, с автоматами, вышли из-за деревьев, когда

он уже подходил к развилке.

— Стоять. Пароль.

— Сосна, — сказал Подлесный, поднимая руки.

— Корень, — ответил старший, опуская автомат.

— Документы.

Подлесный протянул предписание и справку из особого отдела. Солдат изучил бумаги, сверил с картотекой.

— Лейтенант Подлесный? Вас ждут. Идите прямо по тропе, метров пятьсот. Там увидите казармы.

Он кивнул и пошёл дальше. Лес расступился — и он увидел центр.

Это был городок в миниатюре. Несколько длинных деревянных бараков, выкрашенных в зелёный, плац, выложенный досками, хозяйственные постройки. В центре

— что-то вроде клуба, с наспех сколоченной сценой

и портретами вождей на фасаде. За бараками — полоса препятствий, вышка для парашютной подготовки, стрельбище. Всё новое, наскоро сколоченное, пахнущее свежим деревом

и машинным маслом.

На плацу стояли люди. Человек тридцать, в гимнастёрках, без ремней, без оружия. Инструктор в кожанке командовал: «Напра-во! Кру-гом!» Люди поворачивались, иногда сбиваясь

с ритма, и тогда инструктор матерился — длинно, витиевато,

с южным акцентом.

Подлесный остановился, наблюдая. Курсанты. Молодые,

в основном, лет по двадцать — двадцать пять. Некоторые

— старше, под тридцать. Лица разные — городские

и деревенские, интеллигентные и простоватые, сосредоточенные и беззаботные. Их объединяло одно — они пришли сюда добровольно. Знали, куда идут. Или не знали,

но догадывались.

— Лейтенант Подлесный? — голос раздался сзади.

Он обернулся. На крыльце одного из бараков стоял мужчина в форме майора. Лет сорока, крепкий, с сединой на висках

и быстрыми, цепкими глазами.

— Я.

— Майор Громов. Начальник учебного отдела. Проходите.

Кабинет Громова был маленьким, заставленным. Стол, стулья, сейф в углу. На стенах — карты, схемы, таблицы.

На одной из карт Подлесный заметил наспех нанесённую линию фронта — она проходила гораздо восточнее, чем в те дни, когда он попал в госпиталь. Москва была отмечена красным флажком, перечёркнутым крест-накрест. Он смотрел на это несколько секунд, прежде чем перевести взгляд на майора.