Почему мы поем? Феномен единственного вида

В таком трансовом состоянии повышается внушаемость, ослабевают защитные механизмы эго, и человек становится более открытым для коллективного опыта. Это состояние используется в ритуалах инициации, исцеления, пророчества. Шаманы и жрецы всех культур используют музыку как технологию для входа в измененные состояния сознания.

И хотя современный человек редко использует музыку для достижения транса в ритуальных целях, механизм никуда не делся. Когда вы слушаете любимую песню и «выпадаете» из реальности, перестаете замечать окружающее – это легкая форма транса, индуцированного музыкой.

Функция 5. Формирование групповой идентичности

Последняя, но не по важности функция. Музыка маркирует принадлежность. По тому, какую музыку слушает человек, мы мгновенно определяем его возраст, социальный класс, субкультуру, а часто – и политические взгляды. Панк не слушает оперу, металлист не слушает попсу (по крайней мере, не признается в этом), классический меломан с презрением отзывается о современном радио.

Эта маркировка – не современное изобретение. В древних обществах своя музыка была у каждого племени, и чужая музыка воспринималась как угроза. Пение чужака было сигналом «ты не из наших», а значит – потенциально опасен.

Но та же самая музыка, которая отделяет «нас» от «них», сплачивает «нас» внутри. Когда вы поете песню своего племени, вы подтверждаете свою лояльность, вы синхронизируетесь с другими членами группы, вы становитесь частью чего-то большего. Без этой сплоченности большие группы людей просто не могли бы существовать – они бы рассыпались на враждующие фракции.

Я должна быть честной с вами, читатель. После ста пятидесяти лет исследований, тысяч научных статей, десятков конференций и томов книг – у нас нет единой теории происхождения музыки.

Это может разочаровать. Но, как я считаю, это прекрасно. Потому что это означает, что музыка не втискивается в одну простую объяснительную схему. Она – слишком сложный, слишком многогранный феномен, чтобы сводить его только к сексу, или только к социальному сплочению, или только к заботе о потомстве.

Скорее всего, правда лежит где-то посередине. Музыка – это эволюционный «швейцарский нож»: набор инструментов, которые изначально развивались по разным причинам, а потом оказались настолько полезными, что закрепились в нашей биологии и культуре.

Ритм пришел из прямохождения и локомоции. Мелодия – из вокализации, которая изначально служила для эмоциональной коммуникации между матерью и ребенком. Гармония (способность воспринимать одновременно звучащие ноты как приятные или неприятные) – возможно, побочный продукт развития слуховой системы, который оказался полезным для социальной синхронизации.

И все эти линии сошлись в одной точке: в виде, который начал создавать музыку ради самой музыки. Не только для того, чтобы кого-то привлечь или кого-то отпугнуть. Но чтобы чувствовать. Чтобы помнить. Чтобы быть вместе.

Давайте вернемся в ту африканскую саванну, с которой мы начали. Группа наших предков топает, хлопает и издает звуки. Зачем они это делают?

Теперь у нас есть несколько ответов.

Они делают это, потому что синхронные движения и звуки связывают их воедино – выделяют эндорфины, создают чувство доверия, делают их способными действовать как единый организм.

Они делают это, потому что ритмичные звуки отпугивают хищников и демонстрируют чужакам, что эта группа – слаженная и опасная сила.

Они делают это, потому что запоминают важную информацию – где вода, где еда, какой корень лечит лихорадку.

Они делают это, потому что успокаивают детей и укрепляют связь между матерью и младенцем.

Они делают это, потому что это приятно. А приятно это потому, что эволюция наградила дофамином тех, кто синхронизируется с другими – ибо синхронизированные выживают чаще.

Первый удар камнем о камень не был «изобретением музыки». Это было открытием того, что всегда было в нас: потребности в ритме, в гармонии, в звуке, который говорит «ты не один».

Эта потребность не исчезла. Она видоизменилась, усложнилась, обросла культурными наслоениями, но осталась той же самой. Когда вы включаете любимую песню после тяжелого дня – вы делаете то же самое, что делали ваши предки три миллиона лет назад. Вы синхронизируете свой внутренний ритм с внешним. Вы напоминаете себе, что вы – часть чего-то большего.

И это, возможно, самое важное, что музыка делает для нас. Не только в саванне. Но и здесь, сейчас, в мире, где мы часто чувствуем себя такими одинокими, несмотря на миллиарды других людей вокруг.

В следующей главе мы зададим себе еще более дерзкий вопрос: если музыка так важна для нас, почему другие животные не делают ничего подобного? Почему шимпанзе не поют хором? Почему дельфины не сочиняют симфонии? Почему музыка – исключительно человеческое явление? Это загадка, которая привела ученых к неожиданным и даже шокирующим выводам.

Почему слоны не поют в караоке?

Я никогда не забуду тот вечер в Кении. Это была моя первая поездка в Африку как исследователя – не туриста, нет, я приехала с конкретной целью: послушать слонов. Звучит странно, правда? Обычно люди едут в Африку смотреть на «большую пятерку» – львов, леопардов, носорогов, буйволов и, конечно, слонов. Я же приехала их слушать.

Было около семи вечера, солнце опускалось за горизонт, и небо окрасилось в оттенки пурпурного и оранжевого, которые ни один фильтр на камере не может передать правильно. Мы сидели в открытом джипе с доктором Джойс Пул – знаменитым этологом, посвятившим жизнь изучению слонов – и ждали. Вокруг нас, в сухой траве, паслось стадо примерно из двадцати особей. Матери с детенышами, несколько молодых самцов, одна старая матриарх.

– Сейчас начнется, – шепнула Джойс. – Они разговаривают.

Я надела наушники, подключенные к специальному микрофону, который улавливает инфразвук – звуки ниже того порога, что слышит человеческое ухо. И я услышала это. Гул. Низкий, глубокий, вибрирующий, как будто сама земля запела. Слоны общались между собой на расстоянии нескольких километров. Их «голоса» проходили сквозь траву, сквозь деревья, сквозь наши тела, и я физически ощущала эти вибрации где-то в грудине.

Это было потрясающе. Это было красиво. Это было музыкально.

И все же, сидя там, в африканских сумерках, я задала себе вопрос, который мучает меня уже много лет: «Это музыка? Или это что-то другое?»

Потому что, если мы называем это музыкой, тогда границы размываются. Если слоны «поют» (а они действительно издают сложные, модулированные, повторяющиеся звуковые паттерны), тогда утверждение «музыка – исключительно человеческое явление» оказывается под угрозой. Но если это не музыка, тогда мы должны объяснить, почему. В чем разница между низким гудением слонихи, зовущей свое стадо, и низким гудением виолончели в сонате Брамса?

Эта глава – о разнице. О той самой черте, которую мы, люди, провели между собой и остальным животным миром. И, как вы увидите, эта черта не так проста, как кажется. Но она существует. И она говорит о нас гораздо больше, чем о животных.

Прежде чем мы нырнем в дебри зоомузыкологии (да, есть и такая наука), я хочу объяснить, почему я вообще включила эту главу в книгу. Вопрос «почему музыка только для людей?» – это не просто вопрос о музыке. Это вопрос о человеческой природе.

Если мы сможем понять, что именно отличает музыку человека от звуковой коммуникации животных, мы сможем понять, что делает нас людьми. Не в биологическом смысле (два уха, одна гортань), а в смысле когнитивном и культурном.

Вот вам пример. Многие виды птиц издают сложные, мелодичные, ритмически организованные звуки. Соловей, например, может производить до 300 различных звуковых элементов в одной песне. Это технически впечатляет. Но когда соловей поет весной, он делает это по одной из трех причин: а) я самец, и я хочу привлечь самку; б) я самец, и я предупреждаю другого самца, что эта территория моя; в) я самец, и я просто сообщаю всем вокруг, что я жив и здоров. Всё. Три функции. И они жестко запрограммированы в его маленьком птичьем мозге.

Когда человек поет – даже когда он поет самую простую колыбельную своему ребенку – количество потенциальных причин бесконечно. Я пою, потому что люблю. Я пою, потому что мне грустно. Я пою, потому что хочу рассмешить. Я пою, потому что вспоминаю свою бабушку, которая пела эту же песню. Я пою, потому что сегодня солнечно. Я пою, потому что хочу, чтобы мой голос соединился с голосами других людей, и мы почувствовали единство. Я пою, потому что я хочу петь – само по себе пение приносит удовольствие, независимо от его утилитарной функции.

Эта «бесполезность» музыки (или, точнее, ее самоценность) – возможно, самое главное, что отличает человеческое музицирование от вокализации животных. Животное никогда не издает звуки просто потому, что это красиво. Красота – это человеческая категория, связанная с эстетическим переживанием, которого, насколько мы знаем, животные лишены.

Но давайте не будем торопиться с выводами. Возможно, мы просто недостаточно хорошо слушаем.

Начнем с самых очевидных кандидатов на звание «музыкальных животных» – птиц. Человека всегда очаровывало птичье пение. Соловьи, дрозды, канарейки, жаворонки – их голоса вдохновляли композиторов от Вивальди до Мессиана. Существует даже целый жанр классической музыки, имитирующий птиц (вспомните «Лебедя» Сен-Санса или «Весну» из «Времен года»).

Но что на самом деле происходит, когда птица поет?

Анатомия птичьей песни

Птицы поют не горлом, как мы, а с помощью специального органа – сиринкса. Он расположен глубоко в грудной клетке, там, где трахея разделяется на бронхи, и позволяет птице издавать два независимых звука одновременно. Да, вы не ослышались. Птица может вести две мелодические линии параллельно – как пианист, играющий разными руками. С технической точки зрения это гораздо сложнее, чем все, на что способен человеческий голосовой аппарат.

Некоторые виды (например, бурый пересмешник) могут запомнить до 2000 различных звуковых паттернов, включая имитацию других птиц, лягушек, насекомых, а иногда и механических звуков. В Австралии были зафиксированы лирохвосты, имитирующие звуки бензопил, автомобильных сигнализаций и даже затворов фотоаппаратов.

Если бы мы оценивали музыку по технической сложности, птицы были бы виртуозами мирового уровня.

Но есть три «но»

Первое «но»: птицы не импровизируют. Их песни – это жесткие, генетически запрограммированные последовательности, которые лишь незначительно варьируются в зависимости от опыта. Молодой соловей учится петь, слушая взрослых, но он учит конкретную песню, а не принцип пения. Он не может взять и придумать новую мелодию, которой не было в его репертуаре. Ученые проводили эксперименты: если вырастить птенца в изоляции от других птиц, он все равно будет издавать звуки, но это будет примитивный, «недоученный» вариант песни своего вида. Он не сочинит ничего нового.

Человек же импровизирует постоянно. Каждый раз, когда я напеваю мелодию под душем, я ее слегка меняю. Джазовый музыкант каждую ночь играет одни и те же стандарты по-разному. Ребенок придумывает песенки из двух нот. Эта способность к продуктивной вариативности – ключевое отличие.

Второе «но»: птицы не получают эстетического удовольствия от пения. Это сложно доказать, но есть косвенные признаки. Например, птица никогда не поет в одиночестве для собственного удовольствия. Попугай может повторять слова, выученные от человека, но он делает это потому, что это вызывает реакцию хозяина (социальное подкрепление), а не потому, что ему нравится звук собственного голоса. Если вы включите соловью запись его собственной песни, он не испытает восторга. Скорее всего, он примет ее за песню другого самца и попытается прогнать конкурента.

Третье «но»: птичья песня никогда не бывает «просто так». У каждой песни есть конкретная, измеримая биологическая функция. Самцы поют в брачный период, чтобы привлечь самок. Они поют на рассвете, чтобы объявить о своей территории. Они издают сигналы тревоги, когда видят хищника. Но они никогда не поют, потому что им грустно. Или потому что идет дождь. Или потому что красивое небо. Или потому что они вспомнили вчерашний день.

Биолог Оуэн Логан из Техасского университета провел блестящее исследование, в котором он и его команда подвергали птиц разным условиям среды. Они меняли освещение, температуру, наличие корма, присутствие других птиц. И обнаружили, что птицы поют ровно в тех ситуациях, которые эволюционно значимы: утро (обозначение территории), брачный сезон (привлечение партнера), присутствие чужака (агрессия). Никакой корреляции с «настроением» или «красотой момента» не было.

Вывод: птичья песня – это сигнальная система невероятной сложности, но это не музыка в человеческом смысле. Это скорее «супер-язык», чем «супер-искусство».

Если птицы – самые очевидные кандидаты, то киты – самые романтичные. Песни горбатых китов – одни из самых сложных и загадочных звуков в природе. Они длятся часами, повторяются с вариациями, передаются от одной популяции к другой и медленно эволюционируют со временем. Звучит почти как человеческая музыка, правда?

Я слушала записи китовых песен в лаборатории биоакустики в Корнеллском университете. Доктор Кэти Пейн, одна из первооткрывателей этого феномена, любезно предоставила мне доступ к архивам. Я сидела в звукоизолированной комнате, надела наушники, и... меня пробрало до слез. Низкие, тоскливые стоны, переходящие в высокие щелчки, сложные паттерны, которые длятся по 20-30 минут, а потом повторяются с небольшими изменениями. Если бы кто-то сказал мне, что это запись авангардного композитора, я бы поверила.

Киты действительно демонстрируют некоторые черты, которые мы считали уникальными для человека:

Культурная передача. Песни горбатых китов меняются со временем, и эти изменения распространяются по всей популяции. Кит из Атлантики может «спеть» мелодию, которую он услышал от кита из Тихого океана. Это не генетика – это обучение.

Иерархическая структура. Китовые песни имеют уровни организации: отдельные звуки объединяются в фразы, фразы – в темы, темы – в песни. Это напоминает музыкальную форму.

Рифмоподобные паттерны. Некоторые исследователи утверждают, что киты используют повторяющиеся окончания фраз, похожие на рифмы в поэзии.

Но и здесь есть принципиальные отличия.

Тайна функции китовой песни

Главная проблема с китами – мы до сих пор не знаем точно, зачем они поют. Есть несколько гипотез:

Привлечение партнера (как у птиц) – но песни поют и самцы, и самки, что нетипично.

Эхолокация и навигация – сложные звуки помогают ориентироваться в темноте океана.

Поддержание социальных связей на огромных расстояниях (киты могут слышать друг друга за сотни километров).

Демонстрация когнитивных способностей – «смотри, какой у меня большой и сложный мозг, я могу запомнить такую длинную песню».

Но ни одна из этих функций не требует эстетической составляющей. Кит может передавать информацию о своем местоположении, статусе и намерениях с помощью сложных звуковых паттернов – и при этом совершенно не «наслаждаться» процессом.

Более того, есть одно наблюдение, которое, на мой взгляд, решает спор в пользу «не-музыкальности» китов. Киты поют в основном в период размножения. Вне этого периода их вокализация значительно проще и короче. То есть, как и птицы, они включают свои «симфонии» только тогда, когда это биологически выгодно. Ни один кит не заплывет в тихую бухту в середине августа просто так, чтобы спеть красивую песню ради самой песни.

Вывод: китовые песни – это, вероятно, самый сложный пример животной коммуникации за пределами человека. Но это коммуникация, а не искусство.

А теперь давайте поговорим о наших ближайших родственниках – обезьянах. Если кто и должен был унаследовать музыкальность, так это они. Мы с ними делим 98-99% ДНК. У них есть руки, способные хлопать и стучать. У них есть голосовой аппарат, позволяющий издавать разнообразные звуки. У них есть сложная социальная структура, требующая коммуникации.

И все же, шимпанзе, бонобо, гориллы и орангутаны не создают музыку. Вообще. Ничего похожего даже на самую примитивную песню или танец.

Почему?

Отсутствие ритма

Это самый шокирующий факт, который я узнала за годы исследования. Обезьяны не чувствуют ритм. Совсем.

Был проведен классический эксперимент. Исследователи обучили шимпанзе нажимать на кнопку в ритме метронома. Для человека это тривиальная задача – мы синхронизируемся с ритмом автоматически, даже не задумываясь. Для шимпанзе это оказалось невероятно трудно. После тысяч попыток они научились примерно попадать в такт, но с огромной вариабельностью. Они не могли удерживать ритм, когда метроном выключали. Они не могли переносить ритм с одного темпа на другой. Они не могли предсказывать следующий удар.

В 2019 году нейробиолог Эндрю Патель из Университета Тафтса опубликовал исследование, в котором сравнивал способность к синхронизации с ритмом у людей, шимпанзе и бонобо. Результат был однозначен: люди справляются с задачей в 95% случаев. Обезьяны – менее чем в 5%. И даже в этих 5% успеха их движения были механическими, негибкими, лишенными той плавности, которая характеризует человеческий танец.

Патель предположил, что ключевое отличие – в нейронных связях между слуховой и моторной корой. У людей эти области мозга соединены напрямую и очень плотно. У обезьян – нет. Мы можем услышать ритм и автоматически двигаться в нем. Обезьяны слышат ритм, но их моторная система не «подхватывает» его. Это, как если бы у вас были отдельные компьютеры для обработки звука и для управления движением, и они не могли бы обмениваться данными.

Но ритм – не единственная проблема. Обезьяны также плохо различают мелодические интервалы. Исследователи из Университета Вены ставили эксперимент, в котором шимпанзе должны были отличить восходящую мелодию (звуки становятся выше) от нисходящей (звуки становятся ниже). Задача, с которой справляется любой трехлетний ребенок. Шимпанзе не смогли. После сотен попыток они все еще путали направление движения мелодии.

Даже те обезьяны, которые обучались языку жестов и демонстрировали впечатляющие когнитивные способности (знаменитая шимпанзе Уошо, выучившая сотни жестов), не проявляли никакого интереса к музыке. Когда им включали записи – классику, джаз, рок, этническую музыку – они не обращали на нее внимания. Единственное исключение: очень громкие, резкие звуки вызывали реакцию страха. Но это не музыкальное восприятие, это просто испуг.

Есть еще один важный аспект. Обезьяны практически не способны к вокальному обучению – то есть к тому, чтобы учиться новым звукам, подражая другим. Их вокализации (крики, визги, стоны) – врожденные. Молодой шимпанзе издает те же звуки, что и его родители, независимо от того, слышал он их или нет. Это кардинально отличается от людей, которые учатся говорить и петь, слушая окружающих.

Вокальное обучение – это предпосылка для создания культурных звуковых традиций. Без него музыка не может возникнуть в принципе. У человека есть способность к вокальному обучению. У обезьян – нет. У птиц – да (именно поэтому они могут имитировать человеческую речь и механические звуки). У китов – да (поэтому их песни эволюционируют во времени). Но у наших ближайших родственников-приматов – нет. Это одно из самых загадочных расхождений в эволюционной линии.

Вывод: обезьяны не музыкальны не потому, что они «глупые» или «менее развитые». Их мозг просто иначе устроен. Связи, которые делают нас музыкальными – между слухом, движением, эмоциями и памятью – у обезьян отсутствуют или очень слабы. Музыкальность – это не степень развития интеллекта. Это другая конфигурация мозга.

Мы разобрали птиц, китов и обезьян. Но есть и другие претенденты на звание «музыкальных животных».

Слоны

Вернемся к моему кенийскому опыту. Слоны, как я уже говорила, издают инфразвуки – очень низкие частоты, которые распространяются на километры. Они используют эти звуки для координации движений стада, поиска потерявшихся членов группы, предупреждения об опасности. Некоторые исследователи (включая Джойс Пул) утверждают, что у слонов есть что-то вроде «имен» – индивидуальных звуковых паттернов, которыми слониха-мать зовет конкретного детеныша.

Это впечатляюще. Но это не музыка. Слоны не создают ритмических структур, не комбинируют звуки в последовательности, не импровизируют. Их инфразвуковая коммуникация – это очень эффективная, сложная сигнальная система. Но у нее нет эстетического измерения.

Любопытное исключение: в неволе некоторые слоны обучаются играть на музыкальных инструментах. Знаменитая слониха по кличке Питер из Тайланда играла на губной гармошке и барабане. Но это – дрессировка, подражание за еду, а не спонтанное творчество.)

Дельфины и косатки

Эти животные – чемпионы по эхолокации. Они издают сложные последовательности щелчков и свистов, которые позволяют им «видеть» звуком в мутной воде. Их коммуникация невероятно богата, и есть данные, что у разных популяций дельфинов есть свои «диалекты» – разные звуковые паттерны для одних и тех же объектов.

Но опять же: это коммуникация, а не искусство. Дельфин не будет насвистывать мелодию просто потому, что ему скучно или хорошо. Каждый звук, который он издает, имеет функцию: навигация, охота, социальный сигнал.

Собаки

О, собаки – особая история. Многие владельцы собак (включая меня) клянутся, что их питомцы «любят музыку». Моя овчарка Айра, например, всегда подходит к динамику, когда я включаю Брамса, и уходит, когда я включаю тяжелый металл. Что это значит?

Исследования показывают, что собаки действительно реагируют на музыку, но совсем не так, как люди. В 2002 году психолог Дебора Уэллс из Университета Белфаста провела классическое исследование: она включала собакам разные жанры музыки и наблюдала за их поведением. Результаты были четкими:

Тяжелый рок вызывал у собак признаки стресса: дрожь, учащенное дыхание, лай.

Классическая музыка, наоборот, успокаивала: собаки ложились, расслаблялись, у них снижался пульс.

Поп-музыка и разговорная речь не вызывали особой реакции.

Но – и это важное «но» – собаки не понимают музыку. Они просто реагируют на ее акустические свойства. Тяжелый рок – это громко, резко, с внезапными перепадами громкости, что для собаки звучит как сигнал тревоги. Классика – это плавно, предсказуемо, с постепенными изменениями, что ассоциируется с безопасной средой.

Когда моя Айра подходит к динамику под Брамса, она не наслаждается гармониями. Она просто чувствует себя в безопасности, потому что плавные, предсказуемые звуки говорят ее древнему, доисторическому мозгу: «Все спокойно, хищников нет, можно отдыхать».

Итак, мы обошли всех кандидатов. Птицы – сложные сигналы, но без эстетики и без импровизации. Киты – культурная передача, но строго в рамках биологической функции. Обезьяны – наши ближайшие родственники, но без ритма, без мелодического слуха и без вокального обучения. Слоны и дельфины – впечатляющая коммуникация, но не искусство.

Остается один вид, который создает музыку ради самой музыки. Homo sapiens.

В чем же наша уникальность? Я выделяю четыре ключевых отличия.

Отличие первое: музыка как самоцель

Животное никогда не издает звуки просто потому, что это приятно. Его звуки всегда служат какой-то биологической цели: привлечь партнера, прогнать конкурента, предупредить об опасности, найти детеныша.

Человек же поет, когда он один. Человек играет на гитаре в пустой комнате. Человек насвистывает мелодию, идя по улице, без всякой цели, кроме самого насвистывания. Человек плачет под музыку, даже если она не связана с его текущей жизнью. Человек тратит часы на сочинение песни, которую никто никогда не услышит.

Эта самоценность музыки – возможно, самое радикальное отличие. Эволюция не объясняет ее напрямую. Эволюция говорит: делай то, что помогает выживать и размножаться. Но музыка в отрыве от этих целей не помогает. И все же мы это делаем. Мы делаем это тысячелетиями. Мы делаем это, даже когда это опасно (вспомните музыкантов на «Титанике», игравших до последнего момента).

Это напоминает мне слова философа и нейробиолога Йоахима Трейнера: «Музыка – это единственное человеческое поведение, которое не имеет очевидной адаптивной функции, но при этом универсально для всех культур. Это загадка, которую эволюция нам оставила».

Отличие второе: абстракция и метафора

Когда соловей поет, его песня означает ровно то, что она означает: «Я здесь, я самец, я хочу самку, это моя территория». Никакого второго слоя, никакой метафоры.