Почему мы поем? Феномен единственного вида

Юлия Никитина

Почему мы поем? Феномен единственного вида

Введение

Эту историю рассказала мне Анна.

Тот самый звук, который спас меня

Я помню этот день с пугающей точностью – вплоть до запаха озона от старого телевизора и того, как солнечный свет ложился полосами на больничную кафельную плитку. Мне было семнадцать, и мир внезапно стал плоским, серым, лишенным всякого смысла. Знаете, это состояние, когда даже дышать тяжело, потому что каждый вдох кажется бессмысленным? Тогда я лежала в палате детской психосоматики с диагнозом «тяжелое депрессивное эпизод», который врачи вежливо называли «подростковым кризисом идентичности». Лекарства действовали медленно. Разговоры с психотерапевтом – еще медленнее. А по ночам я не спала, потому что тишина больницы была не успокаивающей, а злой. Она давила на уши, как вакуум, и в этом вакууме мои собственные мысли начинали звучать так громко, что я физически чувствовала боль.

На третью неделю медсестра, молодая женщина с усталыми глазами и неожиданно низким голосом, принесла в палату старенький плеер. Не спрашивая разрешения, она вставила кассету, нажала play и вышла. Я хотела сказать: «Заберите», но не успела.

Это был Бах. Токката и фуга ре минор.

Я не была меломаном. Не училась в музыкальной школе. Не могла отличить сонату от симфонии. Но в тот момент – когда первые ноты органа поползли из дешевых наушников, дрожащие, низкие, почти осязаемые – со мной случилось что-то странное. Слезы хлынули сами собой, но это не была боль. Это было облегчение. Словно кто-то огромный и мудрый сел рядом и сказал: «Я понимаю. Я тоже проходил через это. Держись».

Я не знала тогда, что Бах потерял обоих родителей в десять лет, похоронил десять из своих двадцати детей и ослеп после неудачной операции. Я не знала про барочную систему аффектов, про математическую структуру его фуг, про то, как низкие частоты органа резонируют с блуждающим нервом. Я просто почувствовала, что эти звуки – не просто звуки. Они были лекарством. Они были доказательством того, что хаос можно превратить в порядок, что из боли можно сплести нечто прекрасное.

Через месяц меня выписали. Я не исцелилась полностью – депрессия не лечится одной мелодией. Но я вернулась к жизни. И с тех пор один вопрос не дает мне покоя: что это было? Как набор вибраций воздуха, упорядоченных по частоте и длительности, смог сделать то, что не смогли сделать антидепрессанты и уговоры врачей?»

Этот вопрос привел меня сначала на факультет психологии, потом в магистратуру по нейроэстетике, а затем – к десяти годам изучения музыкальной антропологии. Я перерыла сотни исследований, говорила с этномузыкологами, нейробиологами, тюремными психологами и оперными певцами. И чем больше я узнавала, тем яснее понимала: музыка – это не искусство в том смысле, к которому мы привыкли. Музыка – это биологическая необходимость, зашитая в нас так же глубоко, как дыхание или сексуальное влечение.

Но почему? Зачем эволюции понадобилось создавать существо, которое плачет от скрипки и танцует под барабаны? И почему другие животные – при том что у них есть слух, голос и даже ритмические способности – так и не изобрели ничего подобного?

Эта книга – попытка ответить на эти вопросы. Не как музыковед (я не умею бегло читать ноты), а как исследователь человеческой природы, который однажды был спасен звуком.

Главный вопрос: случайность, инструмент или дар?

Представьте себе следующую сцену. Два миллиона лет назад, где-то в африканской саванне. Группа наших предков – еще не Homo sapiens, но уже прямоходящие – сидит вокруг костра. Они только что съели сырое мясо (огня они еще не знают, костер – это анахронизм, но для образности пусть будет). И вдруг один из них, самый старый или самый «странный», начинает издавать горлом звуки: то высокие, то низкие, то отрывистые, то протяжные. Другие подхватывают. Кто-то начинает бить палкой по полому бревну. Кто-то хлопает в ладоши.

Зачем они это делают?

Версия первая: биологическая случайность. Стивен Пинкер, знаменитый когнитивный психолог, называл музыку «слуховым чизкейком» – побочным продуктом эволюции, который случайно задел центры удовольствия в мозге, как наркотики или сладкая жирная еда. Мол, речь – это адаптация (нужна для выживания), а музыка – просто приятный баг в системе. Но если это баг, почему он универсален? Почему нет ни одной человеческой культуры без музыки? Даже самые изолированные племена в амазонской сельве и папуасских горах имеют ритмы, песни и танцы. Баги так не работают.

Версия вторая: эволюционный инструмент. Чарльз Дарвин предполагал, что музыка служила для привлечения партнера, как пение птиц. Мужчины, которые лучше пели и играли, имели больше шансов на размножение. Звучит логично, но есть проблема: женщины тоже поют и играют, а у большинства видов именно самцы «музицируют». К тому же, если бы музыка была просто сексуальным сигналом, мы бы теряли интерес к ней после размножения. Но бабушки слушают Шаляпина с не меньшим трепетом, чем подростки – Билли Айлиш.

Другая эволюционная теория – социальное сплочение. Музыка синхронизирует действия группы (гребли, молотили зерно, шли в бой) и синхронизирует мозги. Когда мы поем хором или танцуем в кругу, у нас выделяется окситоцин – гормон доверия и привязанности. Племя, которое умело петь вместе, было более спаянным и побеждало в конфликтах. Это очень сильная теория. Но она не объясняет, почему мы слушаем музыку в одиночестве, в наушниках, ни с кем не синхронизируясь. Почему Бах в больничной палате помог именно мне, а не «племени»?

Версия третья: дар свыше. Ее часто можно услышать от верующих людей или от музыкантов-романтиков. Музыка – это язык богов, воспоминание о рае, прообраз гармонии мироздания. Пифагор учил о «музыке сфер» – неслышимой гармонии планет, которая отражается в звуках лиры. В индуизме богиня Сарасвати держит вину (струнный инструмент) и создает мир через вибрацию «Ом». В христианстве ангелы поют, а человек через музыку прикасается к божественному.

Я как человек с научным образованием не могу принять эту версию буквально. Но я не могу и отбросить ее полностью. Потому что есть вещи, которые нейробиология пока объясняет плохо. Почему одна и та же последовательность нот вызывает мурашки у 80% людей независимо от культуры? Почему музыка может вызывать слезы, даже если грустных событий в жизни не было? Почему в конце концов я, убежденный атеист, в тот момент в больнице подумала: «Это что-то большее, чем просто звук»?

Моя гипотеза, которую я буду разворачивать на протяжении всей книги, звучит так: музыка – это мост. Мост между биологией и культурой, между телом и разумом, между индивидом и обществом. Она не «случайность» и не «божественный дар» в мистическом смысле. Она – эмерджентное свойство нашего вида, возникшее на стыке речи, эмоций и моторной координации. И оно настолько удачно вписалось в нашу нейробиологию, что без него мы бы не стали полностью людьми.

Первый удар камнем о камень

Закройте глаза на минуту. Представьте себе африканскую саванну. Три миллиона лет назад. Еще нет Homo sapiens, нет речи в нашем понимании, нет городов, нет даже огня. Есть только ветер, колышущий высокую траву, есть тяжелое солнце, раскаляющее землю, и есть они – наши далекие предки, существа, которые уже встали на две ноги, но еще не научились говорить.

Они бредут через равнину. Усталые, голодные, вечно настороженные – где-то рядом могут рыскать саблезубые кошки. И вдруг один из них, самый крупный самец или, может быть, старая самка, начинает ритмично бить ногой по земле. Топ-топ-топ. Другой подхватывает – хлопает себя ладонями по бедрам. Третий издает горлом низкий, тягучий звук, который то поднимается вверх, то опускается вниз. Четвертый стучит камнем о камень.

Зачем они это делают? Они не развлекаются – до развлечений еще миллионы лет эволюции. Они не молятся – богов еще не придумали. Они не пытаются записать песню для потомков – нет ни нот, ни письменности, ни даже языка, чтобы объяснить, что они делают.

И все же это – музыка. Самая первая музыка на Земле. И она спасает им жизнь.

Я, автор этой книги, не была там, разумеется. Но, изучая десятки лет эволюционную биологию, антропологию и нейронауку, я пришла к выводу, который поначалу шокировал меня саму: музыка – это не искусство. Это оружие. Это лекарство. Это социальный клей. Это инструмент выживания. И сегодня мы отправимся в самое начало этого пути – к тому моменту, когда первый удар камнем о камень из случайного шума превратился в нечто, без чего наш вид, возможно, просто не выжил бы.

Прежде чем мы углубимся в теории происхождения музыки, давайте договоримся о терминах. Когда я говорю «музыка» в контексте этой главы, я не имею в виду симфонии Бетховена или джазовые импровизации Колтрейна. Я имею в виду нечто гораздо более фундаментальное: организованную звуковую активность, включающую три базовых компонента – ритм, мелодию и (позже) гармонию.

Ритм – это, скорее всего, самый древний элемент. Он рождается из самого тела: наше сердце бьется ритмично, наши легкие вдыхают и выдыхают воздух в определенном ритме, наши шаги, когда мы идем или бежим, создают ритмическую структуру. Новейшее исследование 2024 года, опубликованное в журнале Anthropological Review, выдвигает поразительную гипотезу: ранние бипедальные гоминины (наши предки, которые первыми встали на две ноги) могли развить нейробиологические субстраты для музыки именно благодаря ритмическим аспектам прямохождения. То есть сама механика ходьбы на двух ногах – этот перекат с пятки на носок, эта автоматическая синхронизация левой и правой ноги – создала в нашем мозге нейронные цепочки, которые позже стали основой для восприятия и производства ритма.

Представьте себе: каждый шаг, который делал австралопитек, был микро-уроком ритма. Тысячи шагов в день, миллионы шагов за жизнь – и мозг постепенно «прошивался» ритмическими паттернами. А когда руки освободились от необходимости ходить на четвереньках (еще одно следствие прямохождения), у наших предков появилась возможность не только двигаться ритмично, но и производить ритмические звуки – хлопать, стучать, ударять одним предметом о другой.

Это революционная идея, и она меняет всё. Раньше считалось, что музыка – это позднее изобретение, что-то вроде когнитивной роскоши, которая появилась всего 50-60 тысяч лет назад, одновременно с «великим культурным взрывом» (появлением пещерной живописи, сложных орудий и ритуалов). Но новые данные говорят об обратном: нейробиологические основы музыки могли сформироваться гораздо раньше – возможно, 6 миллионов лет назад, когда наши предки только начали отделяться от общих с шимпанзе предков.

Шесть миллионов лет. Давайте просто посидим в тишине и осознаем эту цифру. Когда мы слушаем Баха в концертном зале или тяжелый металл в наушниках, мы активируем нейронные сети, которые наши предки «оттестировали» и «откалибровали» миллионы лет назад, просто переставляя ноги в саванне.

Итак, музыка появилась. Но почему? Эволюция не терпит бесполезных трат энергии. Если организм тратит калории и время на какое-то поведение, это поведение должно давать эволюционное преимущество. Пение и танцы – занятия энергозатратные. Зачем наши предки вкладывали в них столько сил?

За последние 150 лет ученые предложили несколько основных ответов. И самый первый, самый знаменитый из них принадлежит Чарльзу Дарвину.

Теория 1. Секс и песни: теория полового отбора Дарвина

В своем труде «Происхождение человека и половой отбор» (1871) Дарвин высказал предположение, которое поначалу кажется очень логичным. Он заметил, что у многих видов животных самцы поют, чтобы привлечь самок. Птицы, киты, сверчки – везде одно и то же: самец, который поет сложнее и громче, имеет больше шансов на спаривание. «Я заключаю, – писал Дарвин, – что музыкальные ноты и ритм были впервые приобретены мужскими или женскими предками человечества для того, чтобы очаровывать противоположный пол».

По этой логике, наши предки-мужчины, которые лучше пели и ритмичнее двигались, казались женщинам более привлекательными. А женщины, которые умели оценивать качество пения и выбирали лучших певцов, передавали это предпочтение своим дочерям. Так, поколение за поколением, музыкальные способности усиливались.

Эта теория красива, но у нее есть серьезные проблемы. Во-первых, если бы музыка была только сексуальным сигналом, мы ожидали бы, что мужчины будут гораздо более музыкальны, чем женщины (как самцы птиц поют, а самки – в основном слушают). Но в реальности женщины не менее музыкальны, чем мужчины. Женщины поют, играют на инструментах, сочиняют музыку и точно так же получают от нее удовольствие. Более того, во многих культурах именно женщины являются хранительницами песенных традиций.

Во-вторых, если бы музыка была инструментом для привлечения партнера, мы бы теряли интерес к ней после того, как находили пару и производили потомство. Но пожилые люди слушают музыку с не меньшим удовольствием, чем молодые. Моя бабушка в 85 лет, уже почти потерявшая память, продолжала напевать «Подмосковные вечера», хотя все ее репродуктивные годы давно остались позади.

В-третьих, Дарвин и сам был озадачен тем фактом, что музыка, казалось бы, не имеет никакой практической пользы для выживания. В той же книге он с честностью, которая меня восхищает, признает: «Ни удовольствие, ни способность производить музыкальные ноты не имеют ни малейшей пользы для человека в его повседневной жизни. Они должны быть причислены к самым таинственным способностям, которыми он наделен».

Тем не менее, теория полового отбора не умерла. Современные исследователи нашли ей более тонкое применение. Возможно, музыка была не прямым сигналом «я хороший партнер», а сигналом «у меня настолько хорошие гены, и я настолько здоров, что могу позволить себе тратить энергию на эту бесполезную, но сложную деятельность» – так называемая «теория гандикапа» (от английского handicap – препятствие). Как павлин, который таскает свой огромный и совершенно непрактичный хвост, демонстрируя: «Посмотри, какой я сильный и здоровый – я могу таскать этот бесполезный хвост и все равно выживаю!». Музыка могла быть таким же «хвостом» для наших предков.

Теория 2. Социальный клей: как музыка создала общество

Если Дарвин ошибался (или ошибался лишь отчасти), то какая теория более убедительна?

В последние десятилетия всё больше ученых склоняются к теории социального сплочения. Ее суть проста: музыка синхронизирует людей, а синхронизированные люди лучше выживают.

Представьте себе группу из 30 гомининов. Им нужно вместе охотиться, вместе защищаться от хищников, вместе ухаживать за детенышами. Но как сделать так, чтобы 30 отдельных существ с их собственными желаниями и страхами превратились в единую команду? Один из способов – заставить их двигаться и издавать звуки вместе, в унисон.

Когда мы поем хором или танцуем в кругу, в нашем мозге происходит нечто удивительное. Во-первых, синхронизация движений активирует систему эндорфинов – естественных опиоидов, которые вырабатываются в нашем теле. Эти вещества вызывают чувство удовольствия, притупляют боль и, что самое важное, усиливают чувство социальной связанности. Исследования показывают, что даже простое синхронное постукивание пальцами повышает уровень эндорфинов и делает людей более доверчивыми и готовыми помогать друг другу.

Во-вторых, совместное музицирование синхронизирует... мозги. Буквально. Когда люди играют музыку вместе, их мозговые волны начинают синхронизироваться – особенно в областях, отвечающих за внимание, эмпатию и социальное познание. Вы становитесь не просто группой индивидов, а чем-то вроде единого сверх-организма с общим ритмом и общими эмоциями.

Это не просто красивая теория. У нее есть конкретное эволюционное обоснование. Приматы, наши ближайшие родственники, поддерживают социальные связи с помощью взаимного груминга – вычесывания блох и ухода за шерстью. Это эффективный, но очень медленный и трудоемкий процесс. Одна обезьяна может вычесывать только одну другую обезьяну за раз. А если в группе 150 особей (а это примерный размер социальной группы, к которому адаптирован наш мозг – так называемое «число Данбара»)? Физически невозможно вычесать всех.

Музыка предложила решение: «груминг на расстоянии» и «груминг для многих одновременно». Один певец или барабанщик может синхронизировать эмоции сотен людей одновременно. Это в десятки и сотни раз эффективнее, чем вычесывание блох.

Этнографы зафиксировали этот феномен во всех культурах мира. У племени Кунг в Калахари ритуальные танцы длятся всю ночь и синхронизируют всю общину. У австралийских аборигенов песенные линии (songlines) – это одновременно карты местности, история предков и социальный кодекс, которые поются коллективно. У индейцев Амазонии ритуальные песни под ритм погремушек создают трансовое состояние, в котором исчезают индивидуальные различия и возникает чувство абсолютного единства.

Музыка, по сути, превратила стаю в общество. Она позволила нашим предкам чувствовать себя частью чего-то большего, чем они сами. А чувство принадлежности – это не просто приятное ощущение, это вопрос жизни и смерти: одиночка в саванне не выживает.

Теория 3. Оружие и сигнал: музыка как демонстрация силы

Но есть и третий вариант, который я нахожу особенно интригующим. Группа исследователей под руководством эволюционного антрополога Эда Хагена из Университета штата Вашингтон предложила теорию, согласно которой музыка изначально была сигналом для конкурентов, а не для партнеров.

Подумайте вот о чем. Когда вы слышите, как группа людей идеально синхронно поет боевую песню или марширует под барабанный бой, какое у вас возникает чувство? Я, например, испытываю легкий страх и уважение. Синхронность – это сигнал высокой внутренней координации. А высокая внутренняя координация означает, что эта группа может действовать как единое целое – например, в бою.

Хаген и его коллеги утверждают, что музыка и ритуальный танец развились как способ демонстрировать мощь коалиции. «Если изучить музыку традиционных обществ, можно увидеть, что ее регулярно использовали для создания политических союзов», – говорит Хаген. Слаженно, синхронно играющий оркестр или поющий хор воспринимается как индикатор высокой военной мощи.

Это объясняет, почему музыка так часто сопровождает военные ритуалы во всех культурах – от боевых барабанов африканских племен до волынок шотландских горцев и военных оркестров. Это также объясняет, почему в тюрьмах (о чем мы подробно поговорим в главе 8) часто включают классическую музыку – она оказывает успокаивающее воздействие на потенциально агрессивные коалиции.

Теория 4. Колыбельная как сигнал заботы

Есть еще одна теория, более мягкая, но не менее важная. Некоторые исследователи, в том числе Сэмюэль Мер из Гарварда и его коллеги, предположили, что музыка возникла в контексте ухода за младенцами.

Человеческие дети рождаются на удивление беспомощными. Новорожденный шимпанзёнок уже через несколько недель может цепляться за шерсть матери и путешествовать с ней. Человеческий же младенец – это комочек кричащей плоти, который не может ни ползать, ни ходить, ни даже держать голову. Эволюционно это плата за наш большой мозг: голова ребенка слишком велика, чтобы выносить его дольше, а рожать еще более зрелым было бы смертельно опасно для матери.

В результате человеческие младенцы нуждаются в интенсивной заботе дольше, чем детеныши любого другого примата. И колыбельные – это эволюционный механизм, сигнализирующий ребенку: «Я здесь, я забочусь о тебе, ты в безопасности». Поющий взрослый не может в этот момент разговаривать с кем-то другим или делать что-то еще – это исключительный сигнал внимания, направленный именно на ребенка.

Исследования показывают, что младенцы во всем мире предпочитают «материнскую речь» – тот особый, мелодичный, преувеличенно интонированный способ разговора с детьми. Эта речь имеет много общих черт с пением: повышенный диапазон, замедленный темп, повторяющиеся паттерны. Колыбельная – это как бы гипертрофированная, музыкальная версия материнской речи.

Но теория «заботы о потомстве» не противоречит другим теориям. Скорее, она дополняет их. Возможно, музыкальные способности сначала развились в диаде «мать-дитя», а потом были «перепрофилированы» (эволюционный термин – exaptation) для социальной координации в группе и для привлечения партнеров.

Давайте теперь отвлечемся от теорий и спросим себя о самом главном: что конкретно музыка делала для наших предков? Какие практические задачи она решала? Ведь эволюция не интересуется «красотой» и «гармонией» как таковыми – ее интересует только одно: выживание и размножение.

Я выделила пять ключевых функций ранней музыки. Каждая из них подтверждена либо экспериментальными исследованиями, либо этнографическими наблюдениями.

Функция 1. Координация коллективного труда

Представьте себе, что вам нужно повалить большое дерево каменными топорами. Или вытащить на берег убитого мамонта. Или поднять тяжелый камень для постройки укрытия. В одиночку это невозможно. Но и просто «всем вместе» – тоже неэффективно, если люди тянут в разное время.

А теперь представьте, что кто-то начинает ритмично считать: «Раз-два-взяли! Раз-два-взяли!» Или поет простую песню с сильным акцентом на каждый второй удар. Это – музыка. Самая примитивная, но музыка. Она синхронизирует движения всех участников, делая коллективное усилие эффективным.

Это называется «эффект синхронного действия». Когда люди выполняют физическую работу в унисон с ритмическим сигналом, их сила не просто суммируется – она умножается за счет того, что пиковые усилия приходятся на одно и то же время. Рабочие песни – один из древнейших музыкальных жанров, и они существуют во всех культурах: от моряков, тянущих канаты, до строителей египетских пирамид, которые, как предполагают некоторые египтологи, двигали каменные блоки под ритмичные песни.

Функция 2. Запоминание и передача знаний

Это функция, которую я считаю одной из самых недооцененных. Известный нейробиолог и музыковед Дэниел Левитин (чей труд «The World in Six Songs» я настоятельно рекомендую) предложил теорию «песен знания» (knowledge songs).

До изобретения письменности вся информация должна была храниться в памяти и передаваться из уст в уста. Но человеческая память ненадежна. Мы забываем даты, имена, последовательности действий. Однако есть одна вещь, которую наш мозг запоминает с поразительной легкостью, – это музыка.

Попробуйте прямо сейчас вспомнить текст любого стихотворения, которое вы учили в школе. Трудно, правда? А теперь вспомните припев любой песни, которую вы слышали в детстве. Я готова поспорить, что он всплывает в памяти мгновенно, слово за словом, без усилий.

Именно это свойство музыки использовали наши предки. Левитин и другие исследователи показали, что многие традиционные песни коренных народов содержат жизненно важную информацию: какие растения съедобны, а какие ядовиты; куда мигрируют животные в зависимости от сезона; как лечить ту или иную болезнь; какие опасности подстерегают в определенных местах.

Например, у аборигенов Австралии песенные линии (songlines) – это буквально карты местности, спетые. Спеть песню – значит пройти по определенному маршруту, зная, где вода, где еда, где опасность. У индейцев Амазонии есть песни, перечисляющие все стадии приготовления яда кураре – рецепт, который без песни забылся бы за поколение. У народа цимане в Боливии исследователи задокументировали песни, содержащие подробные классификации лекарственных растений.

Музыка была первым «жестким диском» человечества. И он до сих пор работает: попробуйте забыть песню, которую вы слышали пять раз. Не получится, правда?

Функция 3. Управление эмоциональным состоянием

Мы уже говорили о том, что музыка синхронизирует эмоции группы. Но она также управляет эмоциями индивидуума – и это, возможно, ее самая древняя функция.

Страх, гнев, радость, печаль – все эти состояния можно вызвать, усилить или ослабить с помощью музыки. Военный танец под барабаны повышает уровень адреналина и готовит воина к битве. Похоронный плач позволяет пережить и выразить горе, не давая ему разрушить психику. Колыбельная снижает уровень кортизола (гормона стресса) и у ребенка, и у матери.

В этом смысле музыка – это примитивная психотерапия. Она позволяла нашим предкам регулировать свои эмоциональные состояния задолго до того, как появились слова для обозначения этих состояний, и уж тем более – задолго до появления профессиональных психотерапевтов.

Функция 4. Создание трансовых состояний

Повторяющийся ритм (особенно в диапазоне 3-7 ударов в секунду) способен изменять состояние сознания. Это знают все, кто когда-либо присутствовал на шаманском камлании, дервишском зикре или просто долго танцевал под техно-музыку на рейве.