Краденый свет

Аэрин Вальен

Краденый свет

Глава 1. Ночь у воды

Я знала, что меня поймают. Всё равно пошла.

Дом Арден не засыпал — он переходил на ночной распорядок.

В жилых комнатах одну за другой гасили свечи. На кухне переставали греметь медью и начинали говорить вполголоса. Дневная стража сдавала ключи ночной, конюхи обходили стойла, а служанки собирали с каменных полов последние лепестки, принесённые гостями ещё утром. Только огонь в коридорных чашах не гас никогда. Не для света — света хватило бы и от половины. Для принципа.

Огонь в Доме Арден не гаснет.

Эту фразу высекли над входом, вышили на знамёнах и повторяли детям раньше, чем они успевали спросить, зачем одному дому столько пламени. Ночью она ощущалась особенно буквально. Красноватые отблески скользили по стенам из тёмного вулканического камня, дрожали на золотых вставках и превращали пустые коридоры в длинные раскалённые трещины.

Чтобы выбраться незамеченной, нужно было знать, какой коридор пустеет после смены караула, где половица отзывается сухим щелчком и кто из стражников считает обязанностью смотреть прямо перед собой, а кто — замечать всё вокруг.

Я знала.

Семнадцать лет в одном доме чему-нибудь да учат.

Из комнаты вышла в штанах, рубашке и старых сапогах, которые не жалко было испачкать у пруда. Плащ оставила. На улице всё ещё держалась дневная жара, а лишняя ткань цеплялась бы за кусты.

У дальней лестницы пришлось переждать двух служанок с корзиной столового белья. Младшая на ходу пересчитывала скатерти, старшая велела оставить это до утра. Я прижалась к нише между узким окном и пустыми доспехами и дождалась, пока шаги стихнут.

Мимо кабинета деда, Аларика Ардена. Под дверью не было света, но это ничего не значило: он мог сидеть без свечей часами, если не хотел, чтобы его беспокоили. Мимо комнаты тёти Марго — оттуда не доносилось ни звука, что само по себе было красноречиво. Марго умела молчать только тогда, когда уже всё сказала и теперь ждала, пока сказанное начнёт работать.

В конце коридора дежурил стражник. Олден служил в доме дольше, чем я жила, и засыпал стоя так убедительно, что однажды напугал этим нового начальника караула. Сейчас его подбородок почти касался груди.

Он то ли спал, то ли притворялся.

Я предпочла думать, что спал. С притворяющимся сложнее: потом приходится решать, почему он тебя пропустил.

Прошла за его спиной и спустилась по служебной лестнице.

Внизу дом жил иначе. Здесь не было портретов и ковров, зато пахло дрожжами, золой и тёплым яблочным сиропом. Дверь кухни оставили открытой. Внутри поварёнок с мукой на щеке накрывал тканью завтрашнее тесто, а ночная кухарка записывала что-то мелом на доске: сколько хлеба, сколько яиц, сколько человек должно завтракать в Большой столовой.

Она задержала мел напротив последней строки и стёрла число ладонью.

Значит, даже кухня ещё не знала, сколько людей будет утром.

Я тоже не знала. Родители оставались в Сильве уже почти месяц. Из их последних писем следовало, что задержатся ещё. Письма приходили с печатями, сухими дорожными цветами между страниц и обещаниями вернуться скоро. «Скоро» в семье Арден всегда означало: когда закончатся дела, которые сочли важнее.

На кухонном столе остывала тарелка маленьких острых пирогов. Я взяла один. Поварёнок поднял голову; я приложила палец к губам, и он молча подвинул тарелку ближе к краю. Некоторые союзы заключаются без клятв и свидетелей.

Через кладовую я вышла в южную галерею. Её наружная дверь отворилась без скрипа — петли смазывали каждый третий день. Марго однажды потребовала, чтобы в доме не было ни одного звука, которого она не разрешала. Слуги выполнили требование настолько буквально, что теперь половина семьи могла передвигаться ночью незамеченной.

Южная дверь находилась ближе всего к служебной лестнице. От неё узкая дорожка огибала дом и выводила прямо в восточный сад.

Снаружи пахло жасмином и горячим камнем.

Жасмин рос слишком близко к южной стене. Каждый год садовник предлагал перенести его в тень, но Аларик отвечал: растение либо выдержит, либо его место займёт другое. Жасмин выдерживал и цвёл гуще остальных.

Дорожки сада ещё хранили дневное тепло. По краям ровными рядами стояли низкие фонари. Чуть дальше, за внутренней стеной, темнели склоны Игниса — виноградники, красные камни, редкие огни домов, спускавшиеся к долине. Резиденция Арденов возвышалась над нагорьем, и местные говорили не «к Арденам», а «наверх». Это одинаково точно описывало и дорогу, и сам Дом.

Я шла к воде.

Дом Огня не любит воду — в Игнисе это знали все.

Вода гасит. Вода принимает форму чужого сосуда. Вода отступает перед жаром. Вода — всё то, чем Арден быть не должен.

Об этом повторяли с такой настойчивостью, что поневоле начинало казаться: сами они верят не до конца.

Первый раз меня нашли у пруда лет в шесть. Я сидела на самом краю, опустив обе руки по локоть, и пыталась понять, почему на поверхности отражается огонь фонарей, хотя вода должна его уничтожать. Марго объясняла почти час. Про несовместимость стихий, достоинство крови и дурные привычки, которые особенно опасны, если их прощают девочкам.

На следующий вечер я вернулась проверить, не изменилось ли отражение.

Мне объясняли ещё много раз. С терпением, угрозами и ссылками на законы Дома. В какой-то момент я перестала спорить.

Не согласилась — перестала.

Пруд находился в восточном саду, за двумя рядами кипарисов: небольшой, почти круглый, с низким каменным бортиком и белыми цветами на тёмной поверхности. Аларик называл его декоративным с выражением человека, терпящего вещь, которую не одобряет, но по какой-то причине не уничтожает.

Я села на тёплый камень, доела пирог и сняла один сапог. Второй оставила на ноге: если придётся бежать, лучше хромать, чем делать это босиком по гравию. Потом перегнулась через бортик и погрузила ладонь в воду.

Холодная — и сразу легче. Не счастливо, не спокойно. Просто то, что весь день было сжато под рёбрами, немного ослабило хватку.

В детстве я спросила Ариана, становится ли ему легче от воды. По его лицу поняла: с тем же успехом могла спросить, приятно ли держать руку в муравейнике. Больше не спрашивала.

Завтрашнее объявление я чувствовала ещё с утра. Не знала, каким оно будет, но за ужином Аларик смотрел на нас с Арианом так, как смотрят на дверь, которую уже решили закрыть и ждут только, пока все окажутся с нужной стороны.

У Арденов существовал порядок даже для молчания. Сначала глава Дома произносил тост. Потом остальные могли говорить. Если Аларик не начинал разговор за столом, никто не спрашивал, о чём он думает. Сегодня он ничего не сказал. Марго тоже молчала, но трижды поправила положение ножа Касселя и один раз посмотрела на меня.

Этого хватило.

Ещё были слова Марго о том, какой должна быть девушка из Дома Арден. Семнадцать лет в одних и тех же стенах. Одни и те же ожидания, которым я так и не смогла соответствовать полностью. Штаны вместо платьев можно было спрятать под плащом. Вопросы — прикусить вместе со щекой. Любовь к воде — оставить ночи.

С огнём ничего не получалось.

Слабый огонь.

Слова давно перестали звучать как оскорбление. Они стали частью имени, которое произносили без меня.

Эла Арден. Та, золотая. Та, что пошла в мать. Та, у которой пламя едва держится на ладони.

Когда у семилетнего Ариана впервые проснулась сила, в Зале Очагов собралась вся семья. Над ладонью поднялся яркий, ровный огонь, почти белый у основания. Через несколько дней он зажёг свечу с другого конца комнаты, и Аларик сказал: «Теперь это наш огонь».

Мой первый появился спустя три месяца — тонкий язычок, который задуло открывшейся дверью. Второго Дом ждал ещё год, и тот оказался слабее. Никто не сказал ничего жестокого. Иногда молчание справляется лучше.

Я провела пальцами по воде. Рябь разошлась кругами, коснулась белых цветов и вернулась к ладони мелкой дрожью.

Огонь всегда чего-то требует: воздуха, топлива, места, внимания. Если отвернуться, он либо гаснет, либо уничтожает то, что ему оставили.

Вода просто есть.

Вот и весь ответ на вопрос, который мне никто не задавал.

Сверчки стрекотали уверенно — ночь ничем не отличалась от сотни предыдущих. Где-то за кипарисами ночной садовник закрыл дверь сарая. Звякнул инструмент, шаги удалились к служебному крылу. В глубине сада соловей выводил редкие низкие трели.

Я положила ладонь глубже, до запястья, и закрыла глаза.

Вот тогда я его увидела.

Сначала — тень у восточной ограды.

Деревья высокие, луна движется, свет фонарей не добирается до дальних углов. Нормально. За оградой рос старый миндаль, ветви которого в ветреные ночи бросали на камень длинные шевелящиеся полосы.

Я уже почти отвернулась.

Потом тень двинулась.

Не качнулась вместе с веткой. Не вытянулась за облаком. Отделилась от основания ограды и поползла по земле сама.

Медленно.

Она вытекала через щель между камнями, хотя щель была слишком узкой даже для змеи. Стелилась по земле, заполняя пространство между корнями и плитами. Не светилась. Не шумела. Текла — и там, где проходила, трава никла.

Не горела, не чернела. Стебли один за другим теряли упругость и ложились на землю.

Я убрала свободную руку с колена и нащупала каменный край пруда.

Тёмная масса продолжала приближаться.

За стеной проходил наружный караул, в нескольких сотнях шагов стояла башня стражи. Я перечислила это про себя. Не помогло.

А потом замолчали сверчки.

Не сразу заметила — только когда тишина стала слишком полной. Секунду назад весь сад дышал: пел соловей, шуршали листья, вдалеке цокали по камню сапоги караула. И вдруг — ничего.

Даже вода под ладонью перестала дрожать. Мир замолчал разом, и холод пришёл изнутри — поднялся к горлу и остался там. Это было старше страха.

Ладонь я так и не убрала из воды.

Забыла.

Тёмная масса остановилась у дорожки. Между нами оставалось метров двадцать. Два фонаря. Оба горели.

Пока горят фонари, всё нормально. Мысль была не особенно умной, но другой не осталось.

Я могла крикнуть и поднять половину дома. На мой зов прибегут сразу, а утром станут выяснять, кто позволил наследнице оказаться у воды одной. Даже тогда я успела подумать, кого обвинят первым.

Фонарь мигнул.

Не погас. Мигнул один раз — быстро, без ветра. На мгновение свет отделился от пламени.

Второй фонарь продолжал гореть ровно.

Тут я почувствовала запах.

Секунду назад пахло жасмином, водой и горячим камнем. Теперь — старой запертой комнатой, которую не открывали не потому, что забыли, а потому, что внутри осталось нечто, для чего не нашли другого места.

Медленно убрала руку из воды.

По коже пробежали капли. Одна сорвалась с мизинца и упала обратно.

Звук показался оглушительным.

Тень дрогнула.

Под тенью остались примятые бурые стебли, словно в октябре, хотя вокруг стояло лето. Белые цветы на краю дорожки свернулись внутрь. Она только забирала и ничего не оставляла взамен.

Встань и уйди.

Мысль пришла не голосом. Просто всё тело разом поняло то, до чего голова добиралась слишком медленно.

Я нашла ногой второй сапог. Попала не сразу. Пальцы дрожали, и каблук скользнул по камню.

Тень двинулась ещё на ладонь вперёд.

Я натянула сапог, не застёгивая, и поднялась.

И оно остановилось.

Не отпрянуло. Не сжалось от света. Просто замерло.

Между нами оставались дорожка, два фонаря и вода. Я стояла, прижав мокрую ладонь к рубашке. Оно лежало у корней бесформенным пятном, но ощущение было таким ясным, что я почти видела взгляд.

Не на дом.

Не на огонь.

На меня.

Мы замерли друг напротив друга. Я слышала собственное дыхание, чувствовала воду на рукаве и считала шаги до ближайшего фонаря.

Потом тёмная масса медленно втянулась обратно. Не поползла прочь — собралась узкими складками у ограды и исчезла между камнями. Бурые стебли остались. Запах держался ещё мгновение, затем исчез.

Мир подождал. Потом вернулся один сверчок, за ним другой, снова зашуршали ветви. Соловей не запел.

За оградой наконец прошёл караул. Люди были в нескольких шагах от того места, где только что лежала тень, и ничего не заметили.

Можно было позвать их. Но что сказать? Что тьма посмотрела на меня и ушла, а фонарь мигнул? Я уже слышала голос Марго: прежде чем поднимать Дом, убедись, что видела не собственный страх.

Шаги удалились. Только тогда до меня дошло: оно остановилось, когда я поднялась. Не нападало. Смотрело.

— Прилив, — сказала я вслух.

Прилив не добирался до Игниса — не до нагорий, не до резиденции Арденов. Земли Огня защищены, на тёмной кромке стоят крепости, Дом Арден держит юг. Это знали все.

Под ногами хрустнул сухой стебель.

Я пошла обратно не оглядываясь.

Почти.

В дом вернулась тем же путём, но теперь каждый огонь казался слишком ярким. Двое слуг как раз меняли угли в одной из чаш, не прерывая пламени ни на мгновение.

Огонь в Доме Арден не гаснет.

Обычный огонь трещал, отдавал тепло и ничего не скрывал.

Олден у лестницы теперь точно не спал. Его взгляд скользнул к моему сапогу и влажному рукаву, но он лишь пожелал доброй ночи и пропустил меня. Значит, видел и в первый раз. С притворяющимся действительно сложнее.

У своей двери я задержалась. Могла разбудить Ариана. Наши комнаты находились через стену. Три коротких удара, один долгий — и он бы ответил. Так было всегда: после кошмара, после ссоры, после первого огня, который у меня не получился. Иногда мы не разговаривали. Просто стучали, проверяя, что другой на месте.

Я подняла руку.

Не постучала.

Если разбужу, придётся рассказать. Если расскажу, он пойдёт смотреть. Ариан был разумнее меня во многих вещах, но не в тех, где опасность касалась меня.

Вошла в комнату и заперла дверь.

Уснуть не получилось.

Когда всё-таки провалилась в сон, пришла женщина.

Та же, что всегда.

Лица не видно. Только волосы — золотые, почти белые, рассыпанные по тёмному камню. Чужая боль — старая, как рана, которая так и не затянулась. Горы, острые на фоне белого неба. Клинок в руке человека, которого я не успевала разглядеть. Свет, который сначала бил сквозь пальцы, а потом его гасили.

Не темнотой.

Чьей-то рукой.

Проснулась до рассвета с мокрой ладонью, прижатой к груди.

Несколько секунд не понимала, где нахожусь. Потом услышала, как внизу открывают большую печь, а ночная стража сдаёт ключи, и дом вернулся на место.

Он просыпался независимо от меня — так же, как до моего рождения и как будет после моего отъезда. Раньше эта мысль успокаивала.

Я оделась до прихода служанки и пошла через восточную галерею. Этот путь был короче. Или я хотела убедиться.

Сад уже поливали. Двое работников разворачивали длинный кожаный рукав у клумб, садовник спорил с помощником из-за слишком коротко подрезанного кипариса. Жизнь шла своим порядком, пока я не свернула к пруду.

Полоса примятой травы тянулась от восточной ограды до середины дорожки — бурая, сухая, совершенно октябрьская посреди июльского сада.

При дневном свете она выглядела хуже.

Ночью можно было обвинить тени. Утром каждая травинка лежала отдельно и доказывала, что тени здесь ни при чём.

Цветы у ограды поникли, листья миндаля высохли с той стороны, что была обращена к щели. Муравьи уже строили новую тропу в обход бурой травы. Деловито, без паники: здесь теперь нельзя — и они знали это раньше меня.

По дорожке приближались шаги.

Садовник нёс корзину с ножницами. Увидев меня, остановился и проследил за моим взглядом. Протянул руку к траве, но отдёрнул, не коснувшись.

— Ночью пролили что-то?

— Кто мог?

— Никто.

— Тогда не убирайте, пока Аларик не увидит.

— К завтраку дорожка должна быть чистой. Госпожа Маргарет проходит здесь после еды.

— Скажите, что это я велела.

Я поставила его между своим словом и привычкой Марго получать идеальный сад. Но хотя бы дала имя, на которое можно переложить последствия.

Я поднялась.

Прилив не добирался до Игниса. Никогда.

Только муравьи, кажется, этого не знали.

Большая столовая была построена так, чтобы никто не забывал, где находится.

Стены из чёрного камня. Высокие узкие окна, пропускавшие солнце прямыми золотыми полосами. За креслом главы Дома — герб Арденов: пылающее солнце, каждый луч которого напоминал клинок. Вдоль стола стояли открытые жаровни. Даже летом.

Арден подавали еду горячей. Чем важнее гость, тем горячее блюдо. Сегодня гостей не было, но яйца шипели на железных тарелках, хлеб принесли прямо из печи, а вино подогрели со специями, хотя утро уже обещало жару.

Я вошла последней из тех, кому позволялось опаздывать без объяснений.

Аларик сидел во главе стола. Справа — Марго, безупречная уже в этот час. Ночь не оставила на ней ни единого следа. Медные волосы были уложены так тщательно, что ни одна прядь не смела выбиться. Рядом с ней Кассель изучал своё отражение в выпуклой стороне ложки.

Ариан сидел напротив моего места.

Увидел меня, едва заметно поднял бровь и перевёл взгляд на мой рукав. Я проверила: сухой. Значит, лицо.

Я чуть повела плечом.

Потом.

Он ответил тем же.

Хорошо.

Слуги выстроились у стены. Старший подал Аларику кубок. Никто не притронулся к еде.

Сначала тост.

Так было всегда. Глава Дома поднимал вино, произносил несколько слов — о долге, удачном дне, иногда просто об имени. Остальные ждали. Даже Марго.

Аларик взял кубок, но не поднял.

— Садовник просит осмотреть восточную дорожку, — сказала Марго. Она не смотрела на меня. — Говорит, Эла запретила убирать испорченную траву.

Быстро.

Я почувствовала взгляд Аларика.

— После завтрака, — сказал он.

Марго наконец повернула голову.

— Ты знаешь, что там?

— После завтрака, Маргарет.

Он произнёс её полное имя. Она улыбнулась и больше не спросила.

Аларик поднял кубок.

— Огонь не гаснет.

— Огонь не гаснет, — ответили мы.

Только после этого слуги начали подавать еду.

Кассель первым потянулся к блюду с острыми яйцами. Молодая служанка шагнула ближе, чтобы наполнить его чашку, задела локтем край жаровни и вздрогнула. Горячее вино плеснуло на скатерть.

Совсем немного. Несколько тёмных капель.

Она побледнела.

Марго повернула голову.

Ариан одновременно опрокинул свою ложку.

Серебро звякнуло о каменный пол и укатилось под стол.

— Простите, — сказал он, отодвигая кресло. — Моя вина.

Вся комната посмотрела на наследника, полезшего за ложкой. Служанка успела промокнуть скатерть и отступить к стене.

Когда Ариан выпрямился, на его лице уже была привычная лёгкая улыбка.

— Нашёл.

— Достижение, — сказала Марго.

— День только начался.

Никто больше не вспомнил о вине.

Я встретилась с ним взглядом. Он уже слушал Касселя, который объяснял, почему люди с хорошей координацией не роняют столовые приборы. Ариан кивал с показной внимательностью.

Он заметил страх служанки раньше всех.

И сделал так, чтобы никто не заметил, что заметил.

Объявление Аларик сделал между первым и вторым тостом. Тем самым голосом, которым сообщают уже принятые решения.

— Вы едете в Академию. Отъезд завтра на рассвете.

Ариан поднял голову.

Я поставила чашку.

В комнате ничего не изменилось. Жаровни горели. Слуги продолжали двигаться вдоль стены. За окном кто-то подрезал кусты. Но весь дом вдруг оказался по другую сторону этих слов.

Нас не спросили.

Я поняла это по лицу Ариана ещё до продолжения. Его улыбка осталась, только перестала принадлежать ему.

Смотрела на Аларика и думала о бурой полосе в летнем саду.

Сказать сейчас? При всех? Марго уже смотрела на меня тем взглядом, который ясно говорил: не начинай. Кассель изучал тост с таким сосредоточением, что тот явно был безопаснее разговора.

Промолчала.

— Почему сейчас? — спросила я.

— Тебе семнадцать. Повинность крови.

— Я понимаю, что повинность. Почему сейчас, а не через год?

— Потому что я так решил.

— Это не причина.

Марго положила нож рядом с тарелкой.

Тихо. Ровно. Хуже, чем если бы уронила.

— Для главы Дома — причина, — сказала она.

Я набрала воздух. Выдохнула. Прикусила щёку изнутри.

Вот тогда Ариан отложил нож.

— Аларик Арден, — сказал он спокойно, как говорят, когда хотят, чтобы услышали. — А если бы мы спросили сами, вы бы ответили?

Тишина.

Марго перестала двигаться. Кассель поднял взгляд. У стены замер слуга с чайником, затем очень осторожно поставил его на поднос.

Аларик посмотрел на Ариана — долго, ровно, с тем выражением, по которому невозможно было понять ни одобрения, ни раздражения.

Раньше я принимала это за холодность.

Теперь понимала: контроль.

Разница оказалась существенной.

— Нет, — сказал он.

И снова взялся за чашку.

Вот это было правдой. Неприятной, бесполезной, но правдой.

Ариан поймал мой взгляд через стол. Одним движением плеч сказал всё, что мы оба думали.

Я взяла чашку. Чай остыл. В доме Арден это считалось почти оскорблением.

Всё равно выпила.

Про ночь не сказала.

Про траву тоже.

Пока.

Решение Аларика прошло по дому быстрее огня по сухой ткани.

К полудню о нашем отъезде знали все.

Сначала управляющий потребовал списки сопровождающих. Потом начальник караула выделил восемь стражников и тут же начал спорить с конюшим, какие лошади выдержат дорогу до побережья. На кухне утреннее число наконец заменили новым: в дорогу требовались корзины с хлебом, копчёным мясом, яблоками и теми самыми острыми пирогами, которые, по мнению Марго, были слишком сухими, а по мнению Ариана — обладали военным назначением.

Швеи принесли в мою комнату пять платьев.

— Нет, — сказала я.

Старшая швея даже не моргнула.

— Госпожа Маргарет велела примерить все.

— Я еду учиться, а не выходить замуж пять раз подряд.

— Мне передать именно так?

Я посмотрела на неё. Она смотрела спокойно. Люди, много лет работавшие между мной и Марго, развивали особый вид мужества.

— Передайте, что два я возьму.

— Пять.

— Три.

— Пять, госпожа Эла.

Она выиграла. Не потому, что была убедительнее. Потому что Марго находилась ближе.

Платья разложили на кровати. Тёмно-красное, золотое, янтарное, ещё одно красное и чёрное с вышитыми по вороту языками пламени. Ни одного цвета, который можно было бы не заметить из другого конца зала.

Я открыла нижний ящик и достала дорожные штаны.

Швея сделала вид, что не увидела, как я положила их поверх чёрного платья.

Дом вокруг собирал нас в путь с пугающей эффективностью. Слуги приносили коробки, уносили списки, проверяли застёжки сундуков и складывали на свободные поверхности вещи, которых я не просила.

Когда они ушли, появился Ариан. Взял с кровати золотое платье и приложил к себе.

— Мне идёт?

— Подчёркивает твою скромность.

— Значит, беру.

Я выхватила платье и бросила обратно.

Он улыбнулся, но взгляд уже пробежал по комнате: раскрытые ящики, дорожная сумка, письмо матери у зеркала. Потом остановился на мне.

— Что случилось на восточной дорожке?

Я посмотрела на открытую дверь. В коридоре прошли две служанки с коробками.

— Потом.

Ариан понял и не стал спрашивать дальше.

— Аларик ждёт тебя? — сказал он вместо этого.

— Перед ужином.

— Откуда знаешь?

— Не ждёт. Я сама пойду.

— Тогда это он ещё не знает, что ждёт.

Он поднял с пола книгу и положил в сумку.

— Эту берёшь?

— Нет.

— Теперь берёшь.

— Почему?

— Ты читаешь её, когда злишься.

— Я не злюсь.

Он посмотрел на пять платьев.

— Конечно.

Снизу донёсся удар большого колокола. Во внутреннем дворе начиналась вечерняя смена караула.

Ариан направился к двери.

— После разговора постучи.

— Зачем?

— Потому что ты не рассказываешь только тогда, когда особенно нужно рассказать.

— Неправда.

— Три коротких, один долгий.

Он вышел прежде, чем я успела ответить.

Перед ужином я вернулась в старую галерею, по которой ночью пробиралась к служебной лестнице, и постучала в кабинет Аларика.

Он занимал угловую комнату с толстыми стенами и узкими окнами. Камень здесь почти не нагревался даже в середине лета. Камин потрескивал редко, а пламя свечи стояло ровно: в этой комнате всё оставалось сдержанным, даже огонь.