Кельт

Он не чувствовал ни триумфа, ни раскаяния. Только холодную уверенность в том, что его инстинкты сработали безотказно. Этот сияющий мир, оказывается, понимал тот же язык, что и переулки Нордсайда — язык силы. Сегодня он доказал, что его сила грубее, острее и беспощаднее.

Атлас выключил воду. Воздух раздевалки, все еще звенел от невысказанных угроз и подавленного страха. Он шел через эту новую, хрупкую реальность, которую только что выковал, и чувствовал, как с него спадает старая, тесная кожа чирлидера и примерного ученика, обнажая стальную чешую хищника. Пусть боятся. Так проще. Так безопаснее для него и для Мии.

Впереди его ждал обратный путь в Нордсайд. В гетто, которое внезапно показалось ему не тюрьмой, а крепостью. Единственным местом, где его ярость была не аномалией, а нормой выживания. А за рекой, в сияющем городе, у него теперь был личный враг. И Атлас Эванс всегда знал, что с врагами нужно делать. Либо обходить. Либо ломать. Третьего не дано.

Лёд

Возвращение в «Нордвинд» после школьной вакханалии чувствовалось погружением в иную реальность. Не в чистую, а в подлинную. Никакого притворства. Только работа. Здесь не требовалось скалить зубы в фальшивой улыбке или сжимать челюсти, сдерживая кипящую под кожей ярость. Только металл, въедливый запах машинного масла и простая, честная математика выживания. «Разобрать. Оценить. Продать. Выжить». Вечный, успокаивающий цикл. Снова и снова.

Они с Мастерсом принялись за нового «клиента» — темно-синий внедорожник, угнанный, судя по свежим царапинам на замке, прошлой ночью. Салон еще хранил призрачные следы чужой жизни: сладковатый запах дорогого парфюма, аромат качественной кожи. Эти запахи были как послание из того сияющего мира — мира, который кто-то, возможно, покинул навсегда прошлой ночью на какой-нибудь освещенной улице. Джером, как обычно, ковырялся под капотом, а Атлас с хирургической аккуратностью извлекал из салона все, что имело ценность: магнитола, подушки безопасности, даже коврики.

— Смотри-ка, — прозвучал приглушенный голос Джерома из-под капота. — Запасное колесо новое, ни разу не катаное. Странно для такой тачки. Как будто его сюда специально положили.

Эм уже выкатил колесо из ниши под багажником. Оно действительно выглядело чужеродно — слишком чистым, слишком новым на фоне обшарпанного внедорожника. Атлас провел рукой по холодному ободу, потом по протектору. Его пальцы, привыкшие считывать малейшие неровности металла, наткнулись на едва заметный шов на внутренней стороне покрышки. Не заводской дефект. Аккуратный, почти невидимый шов, сделанный рукой профессионала. Рукой, которая знала цену скрытности.

— Дай монтировку, — его голос прозвучал ровно, но внутри что-то насторожилось.

Эм молча подал инструмент. Атлас упер тонкий конец в шов и, приложив точное, выверенное усилие, вскрыл резину. Разрез получился идеально ровным, как будто он вскрывал не шину, а консервную банку. Внутри, вместо камеры, лежал плотно упакованный кирпич, обтянутый в несколько слоев полиэтилена. Белый, полупрозрачный кристалл просвечивал сквозь прозрачную пленку, словно ядовитый лед, мерцающий в тусклом свете гаража.

— Что это?.. — Джером ахнул, отшатнувшись.

Атлас не ответил. Его лицо осталось каменной маской, но внутри все оборвалось, замерло в ледяной пустоте. Он быстро, почти лихорадочно, проверил остальные колеса. Во втором был такой же кирпич. И в третьем. Только четвертое оказалось пустым. Партия, которой хватило бы, чтобы снабжать пол-Нордсайда полгода. Или чтобы отправить на дно Норд-Ривер в бетонных тапочках десяток таких, как они.

Воздух в гараже заледенел. Даже вечный, привычный скрежет металла и шипение пневматики будто затихли, подавленные невыносимым весом находки. Тишина стала оглушительной.

— Мать ее перемать... — прошептал Джером, отступая на шаг, будто от раскаленного металла. Его доброе, простое лицо исказило животным, первобытным страхом. Он смотрел не на потенциальные деньги, а на собственную смерть, разложенную на грязном, замасленном полу. — Это же... Это же лёд, Атти! Чистый, сакэ! Дохера бабла… Нас сейчас просто порешат, как щенков! По-тихому, даже не узнаем, откуда ждать!

Атлас стоял неподвижно, глядя на четыре кристаллических кирпича. Он не видел денег. Он видел проблему. Высококонцентрированную, смертоносную проблему, способную в одно мгновение обратить в прах все его хрупко выстроенные планы, его мост через реку, его и Мии будущее.

«Чей товар? Кого подставили? Кто будет его искать?» — вопросы проносились в голове, как шрапнель, каждая — без ответа, каждая — с отдачей страха.

— Так давай узнаем, сколько именно, — его собственный голос прозвучал чужим, плоским, будто доносящимся из-под толщи воды.

Он медленно оглядел гараж, выискивая невидимые глаза камер, тень за дверью, любой признак того, что за ними уже наблюдают. Его мозг, всегда работавший с холодной логикой разборки и сборки, теперь лихорадочно перебирал варианты.

Сдать копам? Самоубийство. Либо заберут товар и спишут на них, либо станут мишенью для тех, кто его ищет. Выбросить? Их все равно найдут. По клокам соберут. Они — муравьи, нашедшие сахарную голову. Любой, кто ее уронил, раздавит, не заметив. Старик Хендерсон? Он сольет их первым, чтобы сохранить свою потрепанную шкуру.

Атлас посмотрел на Джерома, на его перекошенное страхом лицо, на кирпичи, лежащие перед ними. Кое-что из своего небогатого, но сурового детства Эванс усвоил назубок: если обделался — не лезь в герои, не пытайся быть умнее всех. Ложись на дно и не мешай профессионалам, которые мастерски умеют убирать дерьмо. А это, что лежало в его рюкзаке, было дерьмом редкого, элитного сорта. Оставалось найти тех, кто специализировался на утилизации именно этого — редкого и смертельного — сорта. Атлас знал многих обитателей дна Нордсайда, но доверял единицам. Из двух полуволчат, выросших в этой грязи и знавших ее запах с детства, он мысленно выбрал того, с кем делил когда-то не только кров, но и утробу.

Заброшенная котельная в сердце промзоны была их штаб-квартирой, логовом, убежищем. Место, выбранное по принципу «подальше от чужих глаз, ушей и совести». Стены, покрытые многослойными, выцветшими шедеврами уличного искусства, глушили звуки так же надежно, как и гул ветра в ржавых артериях гигантских труб. Сейчас этот гул прерывали короткие, глухие хлопки, от которых в пустых глазницах окон звенели осколки стекла.

Джейсон, высунув язык от сосредоточенности, целился из тяжелого «Глока» в ряд ржавых банок на сгнившей балке. Оружие в его руках выглядело инородным телом: непослушным и грубым. Очередной выстрел — и банки остались невредимы, лишь заставив эхо покатиться по запыленному цеху.

— Эй, «Шарпшутер», дай-ка сюда, — Миа выхватила пистолет у него из рук одним резким, почти грабительским движением, прежде чем он успел возразить. Ее тонкие, но цепкие пальцы обхватили рукоятку с неестественной для девушки ее возраста уверенностью, будто это была всего лишь утяжеленная рапира.

Она встала в стойку — не идеальную, как в фехтовании, но устойчивую, низкую. Прицелилась одним движением, слившись с оружием в единый механизм. Она и пистолет стали частями одного уравнения, где результат — всегда летальный исход. Хлоп. Банка с грохотом слетела с трубы. Хлоп. Вторая. Хлоп. Третья. Она опустила руку с дымящимся стволом, и одинокий завиток дыма пополз к потолку. Взгляд, которым она удостоила Джейсона, был отточенной сталью насмешки.

— Учись, Форман. Это называется «контроль», — она небрежно, почти с пренебрежением, швырнула пистолет ему в руки, заставив того едва не уронить его.

— Развлекаетесь? — голос Атласа рассек гулкое пространство цеха, заставив их обоих вздрогнуть. Он стоял в проеме, его фигура была темным силуэтом на фоне гаснущего вечернего неба. — Или готовитесь к экзаменам?

— Чо как, мэн? — кивнул ему Джейсон, его дреды качнулись тяжелой, ленивой волной. — Чо, рожи помятые? Сидел кто на них? — он мерзко фыркнул, но смех застрял в горле, когда он разглядел выражение лица Атласа.

Атлас молча прошел к их импровизированному «столу» — старому верстаку, заваленному хламом. Скинул с плеча рюкзак и с глухим, зловещим стуком, отозвавшимся эхом по всему цеху, вывалил на стол четыре запечатанных полиэтиленовых кирпича. Белые кристаллы мутно поблескивали в полумраке звездами в закопченом небе.

— Нашли. В колесах «клиента».

Форман свистнул, низко и протяжно. Его глаза, всегда блестевшие азартом, теперь загорелись чистым, неприкрытым огнем жадности. Он сразу потянулся к одному из кирпичей, пальцы уже готовы были впиться в добычу, но Атлас остановил его:

— Грабли! Не наше!

— Вы, ребят, не мастер-клад подняли, а лабу обнесли, — Миа подошла ближе, ее взгляд мгновенно сменился с праздного на профессиональный. Она взяла один кирпич, взвесила его на ладони с привычной легкостью опытной фасовщицы. — Чистый, вроде. Льдинки без желтизны. Каждый грамм по четыреста. Общий вес... около полутора кило. Три с лишним фунта, Джейсон, — без очередного ядовитого комментария и закатывания глаз сестрицы не обошлось.

— А ты все как федералы меришь? — насупился он, чувствуя себя уязвленным.

— Эти ребята определяют тебе срок, так-то, — она отвесила ему легкий, почти ритуальный подзатыльник.

— На улице другие весы, — возразил Форман, тыча пальцем в кирпичи, словно тыкая в гору немых денег. — В унциях! Полтора кило — это пятьдесят три унции!

— Одна унция — это двадцать восемь целых и три десятых грамма, тупица, — поправила она с ледяным, учительским спокойствием. — Куда делись еще почти два грамма? На карман?

Атлас слушал их перепалку, осознавая, как с каждым их словом нарастает тяжесть в его груди, сдавливая легкие. Два эксперта, два языка, два мира, в которых они вращались: один — параграфов Уголовного кодекса и точных химических формул, другой — уличной налички, быстрой смерти и грязных купюр. И оба они, как два стрелочника, сходились в одной точке — перед ними лежала гигантская, невероятная проблема, пахнущая одновременно тюремной робой и пачками стодолларовых банкнот.

— Сколько это? — Эванс спросил тихо, но так, что их спор мгновенно затих, срезанный на взлете. Он так и не услышал, за чем пришел. Цифры. Оценку риска. Цену их жизней.

— Я беру по часам, а не по весу, — сестрица-фасовщица оказалась бесполезна.

— Поэтому вас меньше нас ценят, — заржал сбытчик-Форман.

— Заткнулся, хуесос, ща всеку, — Миа отвесила ему парочку быстрых, почти ритуальных ударов в плечо маленькими, но костлявыми кулачками. Форман только фыркнул, привыкший. — Мелкий оптовик нашелся!

— Так сколько это? — на этот раз в голосе Атласа прозвучала закаленная сталь, лезвие, готовое разрубить любые препирательства. Глаза его сузились, впиваясь в Джейсона.

Джейсон уже достал телефон, его вечная трусливая хитрость мгновенно испарилась, уступив место деловой хватке стрит-барыги, учуявшей куш, ради которого не грех и голову под нож гильотины подставить.

— Полтора кило... — он что-то быстро набирал на калькуляторе, но его пальцы казались неуклюжими и медленными.

— Если фасовать десятой грамма на дозу... Это пятнадцать тысяч доз, — сестра снова опередила Формана. Ум, отточенный на учебниках и уличных схемах, работал быстрее любого процессора.

— Унции, Мэймэй, мы продаем в унциях! — взвыл Джейсон, словно от физической боли.

— Никто не покупает лёд в унциях, Форман! Только дебилы! Нормальные люди берут в граммах!

— В какой, нахуй, вселенной? — он развел руки, взывая к небесам из ржавой арматуры потолка, как проповедник на воскресной мессе.

— В той, где округляется в большую сторону и не обсчитывают! — парировала Миа, ее голос был острым, как бритва.

— Еще раз: в какой, нахуй, вселенной нормальные люди покупают лёд? — осадил ее Форман, и на этот раз его уличная, циничная аксиома повисла в воздухе, не требующая ответа.

— Ладно, — сдалась Миа, отведя взгляд. И вот так уличная «логика», основанная на алчности и простоте, одержала верх над педантичным, математическим стремлением к порядку. Маленькая, но горькая капитуляция.

— Так. Сколько. Это. Стоит, — Атлас терял последние капли терпения.

— В тюремных годах? — услужливо подкинула дотошная сестрица, на что получила взгляд «заткнись», не пронявший ее ни на йоту. Или на грамм, как она предпочитала.

— На районе «дестюшка» минимум по десятке. В опте, конечно, дешевле… — Джейсон насвистывал, глядя на итоговую цифру на своем телефоне, и в его глазах плясали демоны жадности.

— «Дестюшка» это десятая часть грамма, если что… — кольнула его Миа, и Форман продемонстрировал ей ровность среднего пальца, не отрываясь от экрана.

— Сколько! — прикрикнул Атлас.

— Если оптом свалить все одному усатому дяде из Аптауна — тыщ шестьдесят-семьдесят. Быстро, один раз высунуть голову из машины. Без барыша. Мелкий опт «восьмушками» торгашам, как я, — тыщ до ста. В розницу — под двести кусков. Легко. Это пятнадцать тысяч пакетов. По десять-пятнадцать баксов каждый. Но это долго. Каждый покупатель — риск, плюс нужна клиентская база, договорняки с ребятами на точках и прочее…

Воцарилась тишина. Тяжелая, ватная, удушающая. Впитавшая в себя весь гул цеха. Даже Джером замер, перестав переминаться с ноги на ногу. Цифры висели в воздухе, сладкие и ядовитые, как сам товар. Они пахли новой жизнью. Дорогими лекарствами для отца. Стипендией в Принстоне. Спасением. Побегом. Они пахли всем, о чем они с Мией шептались по ночам на крыше, все эти долгие годы.

— Ну? — Атлас обратился к сестре. Он знал, что в ее голове, этом сверхмощном процессоре, уже крутился алгоритм, план, как максимально безопасно и выгодно избавиться от смертоносного груза. Но она молчала.

— Что «ну»? — будто вскипевшее молоко в кастрюле. — Первая степень. От десяти до двадцати лет в государственной тюрьме. Хотя если сдашь поставщика… — она подвела к главному. — Такие объемы просто так не теряют, Атти.

Поставщик. Угнанная машина в пыльном ангаре. Качественно. Надежно. Анонимно.

— И что ты предлагаешь? — Атлас ставил прикус — ее план не был похож на предложенное Форманом.

— Сдадим «Бешеным». Они пусть разбираются с тем, кто просрал партию на двести кусков, а мы скромно попросим вознаграждение в один процент от розницы, — она выпалила это одним выдохом. Самый мудрый и безопасный вариант. И самый обидный. Они теряли девяносто девять процентов вероятной прибыли. Или сколько это там в тех самых граммах, которые она так скрупулезно считала?

— Я не буду звонить ему, — отрезал Атлас.

Перспектива разговора с братом, униженной просьбы, виделась хуже тюрьмы. Не сама просьба, а ее контекст — он не мог прийти к Ашеру с товаром его же босса, как нищий, выпрашивающий подачку за возвращенный кошелек.

— Конечно, нет. Ты хочешь продать в розницу и наплевать на риск, — сестрица-перестраховщица заговорила сквозь сжатые зубы. — Скажи мне, ты для этого пахал последние несколько лет, чтобы получить прописку в Трентоне на двадцаточку?

— Даже не думай ему звонить, ясно? — в голосе Атласа прозвучали стальные нотки ультиматума, к которым он прибегал, когда все логические аргументы исчерпаны. Миа слабее физически, и в этом крылось ее главное, и самое опасное, оружие — ее всегда недооценивали. Зря.

— Позвони Дэдди, он все же наш крестный, — изворотливая лиса всегда находила обходной путь. Хитрая, расчетливая, гибкая. И полностью лишенная той слепой, волчьей ярости, что охватывала Атласа в минуты отчаяния. Он видел только цель, а для нее важен был каждый шаг на пути.

— Я не ребенок, — отрезал он, чувствуя, как детская обида на старшего брата и весь мир горьким комом подступает к горлу.

— По закону — да. И судить тебя будут как взрослого. Это тебе не Форман с его малолетними приводами за мелочевку...

— Приводы у мистера Уорда. У Формана чистое досье, я взял фамилию матери на совершеннолетие, — оскалился хитрый жук, похваставшись своей единственной жизненной победой.

— Я не побегу с этим к Ашеру, ясно?! — Атлас сорвался на крик, его голос грохнул о стены цеха, и где-то вдалеке, с медленным звоном, упал осколок стекла. Эхо прокатилось по помещению похоронным набатом.

— Предельно, — Миа смотрела на него со злобным, почти звериным прищуром. В ее глазах горел не страх, а вызов. Глубокая, пропастная трещина между ними, внезапно ставшая реальной.

— Ребят, хорош, — Джером почувствовал, как нарастает конфликт, который уже давно перестал быть о деньгах, а о чем-то гораздо более важном.

— Двести кусков, Миа, — тихо, почти интимно, напомнил Атлас. Не она ли так же рьяно, как и он, рвалась сбежать из этого ада? Она бы, как и все они, получила свой шанс. Свой куш.

Атлас навис над столом, подавляя привычным жестом — физическим превосходством, пытаясь вернуть контроль над ситуацией и над ней.

— Пятьдесят на каждого. Сможем отдать отца в приличный хоспис, — он нажал на самое больное, пытаясь играть на сентиментальности. Манипулировал. Недооценивал ее. Зря.

— Ему и так недолго осталось, — в ее голосе не было ни капли жалости, только невыносимая, как удар об лёд, правда. Правда, от которой сжималось сердце и рушились все иллюзии.

Ладони Атласа с глухим стуком обрушились на стол. Его задела не ее прагматичность. Его ранило предательство. Его тень, его вторая половина единого организма выживания, его союзник во всем вдруг отказался следовать за ним в огонь. Та, с кем он делил все — от крох до ярости, — внезапно выбрала сторону осторожности. И только сейчас, глядя в ее непокорные, наполненные многолетней мудростью глаза, Атлас с ужасом осознал, что за фанатичным стремлением к цели не заметил, как сестра успела вырасти. Без его ведома. Без его разрешения.

— Значит, делим на троих, — прошипел он, отступая на шаг. Бушующий гнев сменялся в нем титаническим усилием воли, превращаясь в необратимое решение. — Вы еще в деле?

Форман радостно обнажил крупные белые зубы. Азарт торговца, учуявшего наживу, начисто выжег в нем трусость.

— Эм? — уточнил Атлас, но Мастерс лишь испуганно метался взглядом, как загнанный зверь, не находя спасения ни в одном лице.

— Соглашайся, Эм, — неожиданно, тихо и с убийственной четкостью, произнесла Миа. — Вы оба нашли посылку. Оба не сообщили. Ты уже соучастник. Составишь другу компанию лет на пять минимум...

— Если нас поймают, — с хитрым прищуром уточнил Форман. — Но если поймают не нас…

— Ну конечно, — закивала Миа с горькой усмешкой. — Ваш фирменный фокус «приведи малого на работу». И кто этот несчастный?

«Бойся!» — увидел Атлас предупреждение в серых глазах — таких же, как у него. Он ступил с волчьей тропы и приблизился к красным флажкам вплотную. Им двигала не блажь: гордость, ярость, отчаяние заставили инстинкты умолкнуть.

— Берем Ирландца, — мрачно от безвыходности положения произнес Эванс и принял решение, которое, он чувствовал костями, навсегда изменит траекторию их жизней. И, возможно, проложит между ним и сестрой пропасть, через которую уже не перебросишь мост из рапир и общих ран.

— Энди? — Миа захохотала так пронзительно и безумно, как не смеялась, на памяти Атласа, никогда. — Атти, ты нарушаешь главное правило дилеров: не употребляй товар! — ее смех звенел стальным скрежетом, вызывая примитивное, темное желание впиться пальцами в ее тонкую шею, чтобы вернуть тишину и контроль.

— У меня он не брал, — по-крысиному открестился Форман, поднимая руки в показном отречении.

— Так Энди ж «розовый»! — Миа захохотала еще громче, и Атласу захотелось не просто закричать, а действительно ударить ее — не чтобы причинить боль, а чтобы разрушить эту стену ее превосходства, которая рушила все его планы.

— Значит, берем Ирландца, — сквозь стиснутые зубы, сквозь гнев и унижение, прошипел он. В голове уже складывался примитивный, прямолинейный план. Плевать, что сестра алым карандашом безжалостной логики указывала на все его фатальные изъяны. — Форман, свяжись с ним. — Эванс грубо, с ненавистью, затолкал кирпичи обратно в рюкзак и сделал резкий шаг к выходу, к точке невозврата.

И вдруг сестра перестала хохотать. Резко. Будто кто-то выключил звук.

— Ладно, — снисходительно выдохнула она, и в ее глазах не осталось ни искорки веселья. — Посмеялись и хватит. Теперь слушайте мой план. Единственный, после которого вы, с малой долей вероятности, доживете до моего выпускного. — Она с театральным жестом утирала мнимые слезы смеха манжетой застиранной толстовки, что некогда носил сам Атлас. А до него — Ашер. Это была их фамильная броня, пропахшая потом и памятью.

— Хочешь назад в долю? — с презрением спросил Атлас, чувствуя призрачный вкус победы. — Твоя упала на тридцать процентов. Или сколько там в граммах? — В его помутневшем от ярости сознании это была неслыханная щедрость — допустить ее до дела, которое она же и отвергала.

— Мне не нужны деньги, — огорошила она. Все замерли. — Вернее, нужны. Очень. Но не эти. Мне нужно, чтобы ты не сел, пока я не окончу школу и не свалю из этой дыры. Поэтому, — ее голос опустился, став тихим, холодным и опасным, как шипение воды на раскаленных камнях, — заткнитесь и слушайте.

Она откинулась на спинку стула, и в ее глазах зажегся тот самый безошибочный огонь стратега, который Атлас видел только в зеркале, готовясь к атаке на фехтовальной дорожке. Она не просто предлагала план. Она брала на себя командование.

— Четверть уходит оптом «усачу» из Аптауна, — ее слова повисли в воздухе, мгновенно перекрывая любой начинающийся ропот. — Это не доход. Это — страховой фонд. На случай, если кто-то накосячит. А вы обязательно накосячите. У вас в команде Ирландец.

Ее взгляд, тяжелый и предсказывающий, скользнул по Атласу, и он понял: она не сомневается, что косяк неизбежен. Она рассчитывает на него.

— Две четверти — на мелкий опт через проверенных людей Формана. Последняя — на розницу, но только через две, максимум три точки, которые «Бешеные» контролируют. Отстегнуть ребятам на точках за молчание, хозяевам заведений — за «аренду». Ирландцу в лапы — ни грамма. Он уже сгорел. Брать его только на сброс, если прижмут, как мистера Уорда. И да, — она сделала театральную паузу, дав словам вбиться в сознание, — вам придется отдать ему долю. До скольких упала моя?

Атлас едко усмехнулся, чувствуя, как его собственный план рассыпается в прах перед этой безупречной логикой.

— До двадцати? Не граммов. Процентов.

— Ты опять меня не слушал, — невозмутимо парировала Миа, будто констатировала факт неработоспособности детали. — До нуля. Мои двадцать вы отдадите Ирландцу. Это его цена за то, чтобы быть вашим амортизатором. Он согласится. Он отчаянный.

Она встала, и ее тень, худая и острая, легла на рюкзак.

— Моя доля — это не проценты с барыша, Атти, — ее голос стал тише, но от этого лишь весомее. — Моя доля — это ваша свобода. Пока вы собирались играть в гангстеров, страхую ваши спины. Мой план — единственная причина, по которой вы не окажетесь в камере к следующему понедельнику.

Он смотрел на нее, и впервые за долгие годы видел не сестру, а чужого, опасного оператора, вычисляющего вероятности в уравнении, где их жизни были всего лишь переменными. Ее план был хорош. Смертельно эффективен. В нем была та самая железная логика, которую он так ценил в разборе машин — каждая деталь на своем месте, каждый риск просчитан и нивелирован.

Двадцать процентов — плата за их с Джеромом глупость и слепоту. И она права — это единственный разумный выход. Самый обидный, самый унизительный... и единственно верный. Она права. Всегда права. Атлас не видел этого, потому что смотрел на нее как на ребенка. Как на свою ответственность. А она все это время была ему ровней. И, возможно, в чем-то — превосходящим.

Она больше не его тень, не младшая сестра, которую нужно защищать. Она — та, кто уничтожал следы. Иронично, ведь происходила она из рода тех, кого учили их читать. Вулфы — одни из самых известных охотников на ведьм в истории Северо-Востока, и одна из них, похоже, родилась не по ту сторону костра. Атлас, видимо, тоже. Он чувствовал, как под ногами разгорается пламя. Они уже горели. Просто огонь был пока невидим.

Горькая пилюля, от которой сводило скулы, застряла в горле. Он так отчаянно цеплялся за роль лидера, защитника, того, кто вел их к свету. А оказалось, что Миа давно уже не следует за ним — она идет параллельным курсом, иногда подставляя плечо, а иногда безжалостно обрезая его крылья, чтобы он не разбился о скалы собственной самонадеянности.