Кельт

— Побегу, — бросил Атлас, чмокнув ее в щеку.

Он развернулся и рванул с места, обратно в сторону Миллер-стрит, оставив Джулию с Эй Джеем на фоне сияющего, равнодушного города. Он бежал, чувствуя, как тяжесть взрослых проблем, чужих и своих, впивается в плечи острыми когтями. И единственным ответом был бег. Все быстрее. Пока ноги не онемеют, а мысли не перестанут мучить. Его кроссовки отбивали дробный ритм по плитам набережной, но сегодня бег не приносил облегчения. На перекрестке с Кей-стрит он замедлился, переводя дыхание, и его взгляд автоматически упал на бар «Халф-Вулф».

Заведение еще не открылось, но у входа, словно нарочито небрежный граффити, кучковалась банда байкеров. Косухи, испещренные нашивками, закатанные рукава, обнажавшие поплывшие армейские татуировки, кривые, лишенные веселья усмешки. «Бешеные Псы». Они давно стали частью пейзажа Нордсайда — грубой, грязной частью.

Атлас замер, став невидимым зрителем. Его сердце, уже выбивавшее дробь от бега, участило ритм, перейдя на тревожную, знакомую симфонию. Один из байкеров, массивный, с каменным, непроницаемым лицом, отделился от стаи, прислонившись к стене. Он снял шлем.

На солнце блеснули знакомые черты. Ашер. Его старший брат. Икар, чьи крылья — обшивка F-16 — вспыхнули над сирийской пустыней. Тот, кто улетел героем в униформе, вернулся в коже, пропахшей бензином и чужим страхом. Ашер поднял голову, и его взгляд — тяжелый, усталый, выжженный — нашел Атласа через улицу. На долю секунды в глубине его серых глаз мелькнула искра — не то признания, не то немого предупреждения. Затем — короткий, едва заметный кивок. Язык их племени.

Атлас ответил тем же. Ни улыбки, ни приветствия. Лишь констатация: «Я тебя вижу. Ты меня видишь. Мы по-прежнему на одном берегу грязной реки, только ты уже по уши в ней».

Он развернулся и побежал прочь, чувствуя спиной вес этого взгляда. Икар, обжегшийся о солнце, теперь носил его изображение на плече, отбитый иглой в кожу. Сейчас она пряталась под рукавом куртки, но Атлас знал, что она там есть. Его же собственный карандашный набросок, который Ашер когда-то назвал «слишком пафосным», теперь навеки вколочен в его плоть. Ирония судьбы? Или крик? Рисовать можно было на чем угодно. И за это, как выяснилось, платили куда лучше, чем за картины на холстах для приемной комиссии Принстона.

Дом встретил стерильным запахом дезинфекции, въевшимся в стены, и гнетущей тишиной, которую не решались нарушить даже доносящиеся с улицы звуки. Матери уже не было — она растворилась в утренней смене, чтобы к вечеру уйти на вторую. На плите, в исцарапаной эмалированной кастрюле, его дожидалась овсянка. Сваренная на воде. Безвкусная, серая масса, топливо для существования, а не еда для жизни. Атлас с отвращением отставил кастрюлю в сторону. Иногда даже животный инстинкт выживания сдавался перед тошнотворной беспросветностью этого бытия.

Из спальни бесшумно вышла Миа, на ходу заплетая растрепанные волосы. Ее лицо было прозрачным от усталости, под глазами залегла густая тень.

— Где ты был? — ее голос сорвался на резкую, материнскую нотку. — Опять на набережной? Почему один?

Атлас, все еще переводя дух, покачал головой.

— Тебе нельзя. Одной — тем более.

— Я не фарфоровая кукла! — вспыхнула она, ее глаза сверкнули обидой.

— Дело не в хрупкости, — его голос оставался ровным, но в нем зазвучала сталь. — Речь о том, что ты белая девушка в Нордсайде. Нельзя. Даже местной. Одна на пустынной набережной. Ты хочешь, мы опознавали твой труп? — Он посмотрел на нее прямо. — Бегай на школьном стадионе. За забором. Это безопаснее.

Миа сжала губы, понимая, что он прав, но ненавидела эту правду. Она ненавидела все эти ограничения, эту невидимую клетку. Такова их натура. Полуволки любят свободу. Они навсегда останутся дикими. Они могли прикидываться ручными, терпеливо ждать, подставлять шею для ошейника. Но в их крови навсегда оставалась тоска по воле, а в пасти — привкус будущей крови. Они всегда держали нос по ветру, вынюхивая малейшую возможность. И когда она представится, не задумываясь перегрызут глотку сторожевому псу и укусят протянутую руку, лишь бы вырваться на свободу.

— Ладно. А ты идешь в школу? — спросила она, меняя тему.

— Да. А ты?

— Моя очередь смотреть за отцом, — она кивнула в сторону закрытой двери спальни. — Он еще спит. Встретимся на игре.

Атлас всегда удивлялся, как ей это удавалось. В ее дежурство отец всегда спал беспробудным сном. Атлас молча подошел к двери их комнаты и приоткрыл ее. В полумраке угадывалась фигура на кровати, неподвижная и хрупкая. Воздух был густым и спертым, пах лекарствами и болезнью. Он смотрел на эту дверь, за которой медленно угасал его отец, и чувствовал, как знакомое, холодное бешенство подступает к горлу. Они не могли так больше. Они не могли позволить ему умирать в этой комнате, пока они едят овсянку на воде и боятся лишний раз выйти на улицу.

«Скоро, — подумал он, глядя на дверь. — Это скоро закончится. Или мы все выберемся. Или сгорим, пытаясь».

Правила территории

Косые солнечные лучи пробивались сквозь запыленное окно школьного коридора. Они не освещали, а лишь подсвечивали — взвесь пылинок, клубящуюся в воздухе, пропитанном кислым коктейлем из запахов: истоптанный линолеум, дешевый дезодорант, въевшийся в стены дух немытого фритюра. Атлас стоял, прислонившись лбом к прохладному стеклу. Внутри него была та же вибрация, что и в моторе разбираемой «Хонды» — ровный, подавленный гул. Взгляд сфокусировался на мухе. Она билась о стекло с истошным, яростным упорством: жужжала, отскакивала, замирала на секунду и снова бросалась в атаку, ударяясь о невидимую преграду. Ее маленький мир ограничивался этим коридором, а там, за стеклом, простирался Нордэм — серый, величественный, равнодушный. Дымовые трубы, словно обугленные пни после пожара, гранитные шпили ратуши, уколовшие небо, трезубец статуи Посейдона у одноименной гостиницы на Оушен-авеню — немые свидетели времен, когда город еще не разучился мечтать.

«Бьется», — констатировал внутренний голос Атласа, холодный и четкий. Как мы. Как все они. Он не чувствовал жалости к насекомому, лишь холодное, аналитическое понимание. Они с мухой были частицами одной системы, заброшенными в неправильную точку координат. У них оставалось лишь два алгоритма существования: самоуничтожиться, разбившись в лепешку, или найти уязвимость. Слабое место в стекле, незаметную щель в раме. Или — самый эффективный, но и самый рискованный путь — дождаться, пока кто-то с той стороны приоткроет форточку. А если не дождешься... значит, нужно научиться открывать ее самому. Ломом, монтировкой, зубами. Любой ценой.

— Эванс, не спи! На выход! Автобус ждет!

Голос тренера Донована, сиплый от многолетних криков на поле и сигарет, врезался в его размышления. Атлас оттолкнулся от стекла, оставив на нем жирный отпечаток лба. Муха, воспользовавшись моментом покоя, забилась в угол.

Автобус. Когда двери с шипением захлопнулись, Атлас почувствовал не облегчение, а смену одной клетки на другую. Консервная банках на колесах, вонявшая бензином, потом и нестиранной одеждой, вывалил их у подножия школы, больше похожей на дворец из стекла и полированного металла. «Нордсайдские Вороны» вышли навстречу холодному ветру и любопытным, брезгливым взглядам учеников, толпившихся у входа. Облаченные в привычную для улиц «вторую кожу» — потертые джинсы, толстовки с капюшонами, куртки-косухи, выходцы из Нордсайда виделись кучкой сметенного мусора.

Атлас провел ладонью по безупречно гладкой, холодной стене. Такой чистоты он не видел даже в госпитале. Вся их ярость, вся злоба, которую они привезли с собой из гетто, казалась здесь неуместной, мелкой. Ее поглощала эта давящая, удушающая идиллия. И от этого ненависть становилась только острее. Раздевалка для гостей поражала стерильным, почти больничным порядком. Пахло не просто хлоркой, а дорогим антисептиком с легкой отдушкой, словно здесь не просто мылись, а проводили дезинфекцию после чумы, которой для них, видимо, и был Нордсайд. Скамейки не просто были целыми, а без ни единой царапины. Замки на шкафчиках блестели, как инструменты в операционной. В горле встал ком — не просто зависть, а чувство глубочайшей, унизительной несправедливости.

Атлас молча, механически переодевался. Голос тренера Донована, пытавшегося что-то бодрящее кричать, доносился словно сквозь вату, тонул в гулком, равнодушном эхе чужого пространства. Эванс снял свою заношенную, пропахшую бензином толстовку и надел майку чирлидера. Ярко-синяя, ослепительно блестящая ткань резала глаза. Атлас поймал свое отражение в зеркальной поверхности шкафчика: искаженное, размытое лицо. Парень с руками, привыкшими крутить гайки и держать рапиру, облаченный в клоунский, кричащий наряд. Абсурд? Нет. Инвестиция. Химическая формула их спасения. У Мии в запасе еще год. У него — считанные месяцы. Этот клоунский наряд был ценой, и он был готов ее заплатить.

Дверь распахнулась без стука, впустив гул трибун. На пороге стояла Миа, уже переодетая. Короткая юбка, обтягивающая майка. На вешалке этот костюм выглядел бы вызывающе, но на Мие, с ее субтильной, хрупкой фигурой, форма казалась костюмом, надетым на не по годам серьезного ребенка. Ее детская худоба, которую не могли победить годы, теперь была прошита стальными нитями мышц.

— Атти, пошли, — ее пальцы, холодные и цепкие, впились в его запястье. Не просьба, а команда. Приказ спасаться бегством из этой стерильной ловушки.

Они выскочили через боковую дверь, и на них обрушился оглушительный гул. Трибуны зала, полные людей, местные болельщики, одетые в дорогую форму цветов их команды — малиновый и белый, — смотрели на нордсайдцев не как на соперников, смотрели на них как на диковинных зверей из зоопарка. Чирлидеры команды хозяев: девушки с одинаковыми улыбками-масками, идеальными укладками и имплантами, выполняли сложные, отточенные пирамиды. Их тела, отшлифованные до глянцевого блеска, выписывали сложные, выверенные до миллиметра пирамиды. В их движениях безупречная синхронность дорогих аниматоров, но ни капли души — только результат вложенных инвестиций и труда персональных тренеров. Они были живым воплощением того самого «светлого будущего» за рекой — красивым, холодным и абсолютно недосягаемым.

Тренер чирлидеров Нордсайда, миссис Эверетт, женщина с лицом, на котором нервный тик боролся с остатками былого энтузиазма, собрала свою разношерстную группу. Ее взгляд скользнул по лицам — вымученно-бодрым, напуганным, отрешенным.

— Запомните, вы здесь не для них, — ее голос пробивался сквозь нарастающий гул, как шепот сквозь ураган. — Вы здесь для наших парней. Делайте то, что отрабатывали. Просто делайте. И постарайтесь не смотреть на трибуны.

— Готов? — Миа встала рядом с Атласом, вжимаясь плечом в его руку. Ее пальцы были сжаты в кулаки так, что тонкие костяшки выпирали, белые от напряжения, как у мраморной статуи.

— Всегда, — коротко бросил он. «Система активирована. Механизм готов к работе». Мысли текли ровным, холодным потоком, заглушая внешний хаос.

Воздух в зале не вибрировал — он кипел. Рев трибун, оглушительные завывания школьного оркестра, пытавшегося усмирить эту стихию маршевым ритмом, — здесь царил неконтролируемый выброс чужой энергии. Ровный гул конвейера в «Нордвинде» был предсказуем. Это — нет.

Мимо, запыхавшийся, с лицом, лоснящимся от пота и азарта, промчался Джером в промокшей насквозь форме. Его мощное тело было разгорячено игрой. Увидев Мию, он на бегу широко, по-мальчишески расплылся в улыбке. Искренней, открытой. Слишком человечной, что казалась неуместно в лихорадке конкурентной борьбы. И в отлаженном механизме Атласа что-то щелкнуло. Его взгляд, секунду назад расфокусированный, мгновенно нашел цель: улыбка, направленная на сестру. Задержка взгляда на доли секунды дольше стандартного дружеского жеста.

«Посторонний сигнал. Несанкционированное вмешательство в работу системы». Холодная игла ревности, острая и абсолютно иррациональная, кольнула где-то глубоко внутри. Джером был другом. Братом. Но Миа была его кровью. Его тенью и самым уязвимым звеном. Критически важным, калиброванным компонентом в хрупком механизме их побега. Никто не имел права вносить в его расчеты эмоциональные переменные, создавать лишние вибрации, угрожающие стабильности всей конструкции.

— Пошли, — его голос прозвучал ровно, статично, заглушая внутренний сбой.

Атлас взял сестру за локоть. Пальцы, привыкшие сжимать металл, сомкнулись с нежной, но неоспоримой твердостью стального захвата. Не ведя, а направляя. Перемещая деталь на положенное ей место. Атлас повел ее к остальной группе, под ослепительные, выжигающие душу огни прожекторов — туда, где она должна была излучать радость, которую не чувствовала, и кричать за команду, за школу, за округ-труп, который медленно разлагался у них за спиной, пока они строили свой хлипкий мост к спасению.

Воздух в зале сгустился до состояния бульона — тошнотворного, насыщенного криками и адреналином. Для Атласа этот грохот был статикой, белым шумом, который его сознание отсекало, как отсекало все нерелевантное: сентиментальность, сомнения, чужое одобрение. Он видел только геометрию: разметку площадки, позицию сестры, свисток тренера, режущий слух, как сигнал к атаке. Все остальное было помехой.

Группа рванула вперед, изображая единство. Улыбки, натянутые и блестящие, как дешевый пластик, кричали заученные речевки — все это спектакль. Но сила, скрывавшаяся за ним, ощущалась абсолютно реальной. Музыка гремела из колонок: примитивная, с тяжелым битом. Атлас презирал ее, но тело понимало ритм — он был сродни ритму работы гайковерта, ритму ударов сердца в груди перед схваткой. Эванс двигался синхронно с другими, его ноги отталкивались от упругого покрытия с силой, которой позавидовал бы любой спринтер. Прыжки, перестроения — разминка, предпусковая проверка систем.

И вот настал их коронный номер. Пирамида. Основа — самые крепкие. Атлас со спиной, кованной на переноске моторных блоков, стал незыблемой центральной опорой. Он принял стойку, колени — амортизаторы, руки, сложенные в «замок» — стальная арматура. Взгляд нашел Мию.

Та сделала три стремительных шага-выпада. Маска чирлидерши испарилась, обнажив то же лезвие-внимание, что жило в ее глазах перед уколом рапиры. Ее хрупкость самая настоящая обманка. Каждый мускул — струна, натянутая до предела. Легкий, взрывной толчок — и она взмыла вверх. Не как человек, а как клинок, наконец-то извлеченный из ножен. Ступни точно, без единой вибрации, встали Атласу на плечи. Он не дрогнул. Даже не почувствовал веса.

Трибуны взревели. Атлас и Миа застыли в немой точке: он — скальный фундамент, она — устремленный в небо шпиль. Она выпрямилась, вонзив поднятые руки в потолок зала, будто пронзая его. Выбившаяся прядь волос трепетала, как единственное свидетельство того, что это все еще живая плоть, а не машина. В этот миг они перестали притворяться. Они стали тем, чем и были всегда: единым смертоносным механизмом, отлаженным годами голода, ярости и одной, выжженной в ДНК цели — вырваться.

Время третьего акта: исполнение «броска красотки». Не просто трюк. Полет. Мгновение горькой, прекрасной клеветы на законы гравитации и реальности, будто от нее вправду можно оттолкнуться. Худое и гибкое тело сестры описало в воздухе идеальную дугу, чтобы затем коснуться пола — не рухнуть, а опуститься, словно перо, без единого лишнего движения. Беззвучно. С филигранной, пугающей точностью.

Атлас поймал ее взгляд в момент, когда ее ноги коснулись пола. Ни улыбки, ни одобрения. Лишь короткий, едва заметный кивок, понятный только им двоим. «Система в норме. Механизм работает. Продолжаем».

Толпа бесновалась на трибунах, но для них это было просто зрелище. Яркое и энергичное. Для Атласа и Мии их выступление всегда становилось демонстрацией главного оружия — той дикой, животной силы и абсолютного доверия, которые они, как воры, вынесли из гетто и отполировали до смертоносного блеска под ярким светом софитов. Они знали — эти навыки пригодятся не только для стипендии. Когда-нибудь они понадобятся для чего-то гораздо более важного. И гораздо более опасного.

Триумфальное безумие на площадке растворилось, сменившись удушающей, пропитанной чужим потом и запахом мыла в гостевой раздевалке. Воздух вибрировал от грохота металлических шкафчиков и возбужденных голосов. «Вороны» совершили невозможное — выиграли на выезде у фаворитов, но здесь, в этом тесном, чужом пространстве, эйфория мгновенно испарилась, уступив место примитивным законам территории. Победа на площадке не отменяла иерархии за ее пределами.

Атлас снимал майку чирлидера, когда у его шкафчика возникла тень. Не просто человек — препятствие. Во главе стоял блондинистый и долговязый тип. На голову выше Атласа, с волосами, уложенными с дорогой небрежностью, и глазами цвета ледяной крошки. От него за милю несло деньгами и уверенностью, купленной ему с пеленок. Он и его кореши, такие же лощеные щенки, смотрели на Атласа с откровенным, брезгливым любопытством, будто рассматривали насекомое, посмевшее заползти в их мир.

— Внимание на центр зала, — насмехался блондинчик. — Наш акробат. Скажи, а в вашем цирке Нордсайда все такие... разносторонние? Или ты один умеешь скакать под музыку?

Его друзья ухмыльнулись. Атлас продолжил расстегивать наплечники, его движения оставались плавными и экономичными, как при разборке механизма. Он отвернулся к шкафчику и чувствовал, как насторожились «Вороны».

— Смотрю, тебе особенно понравилось, — Атлас даже не повернулся. Для него такие мусор — огородное пугало с папиными деньгами вместо мозгов. — Жалеешь, что сам не записался? Могу поговорить с тренером. У нас демократично.

— О, спасибо, я пас, — блондин фальшиво улыбнулся, сверкнув ровными зубами.

— Зря. Тебе бы пошло, — Атлас бросил на него быстрый, сканирующий взгляд через плечо. «Цель: одна. Угроза: минимальная. Вердикт: неисправность, требующая устранения».

— Увы, не танцую, как девка, — слово повисло в воздухе, тяжелое и липкое.

В раздевалке стало тихо. Гомон сменился на тихие шепотки. Шум душа и общий гул внезапно отступили, будто кто-то выключил звук. «Вороны» начали медленно обступать мажоров и приготовились к драке.

Блондин, ободренный вниманием, сделал шаг вперед. Тактическая ошибка. Атлас щелкнул замком шкафчика и медленно, с почти театральной неспешностью, повернулся. Лицо противника превратилось в абстрактную мишень — набор точек для воздействия.

— Повтори, — Атлас посмотрел блондинистому прямо в глаза.

Одним жестом, резким и отсекающим, он остановил своих. «Моя цель. Мое устранение». Он лишь чуть склонил голову набок, продолжая сканирование. Его тело излучало расслабленность, но каждый мускул уподобился сжатой пружине. Он видел, как напряглись плечи противника, сжались кулаки, дрогнул подбородок. «Эмоциональная нестабильность. Плохой контроль».

— Пляшешь, как... — начал блондин, голос его дрогнул от натужной бравады.

Но мир для Атласа уже перешел в режим замедленной съемки. Он увидел лишь микродвижение — плечо оппонента подалось вперед, тело инстинктивно готовилось к толчку или удару. Этого было достаточно. «Угроза идентифицирована. Запуск протокола нейтрализации».

Атлас не стал бить — слишком примитивно, слишком эмоционально, удел тех, кто не умеет думать. Тело среагировало само, запустив программу, отточенную в переулках Нордсайда и доведенную до идеала на тренировках с рапирой. Его рука рванулась вперед. Не для кулака. Для захвата. Пальцы, привыкшие сжимать рукоять инструмента, впились в мягкую кожу дорогого ремня. Атлас резко провернулся спиной к противнику, его корпус стал идеальным рычагом, и одним коротким, взрывным движением — протокол подавления сопротивления — он перебросил мажорика через бедро. Тот тяжело рухнул на кафель, и воздух с шипом вырвался из его легких.

Попытка резко подняться предсказуема. Атлас, не дав опомниться, точным движением ноги, как монтировкой, выбил из-под противника опорную руку. Надменная физиономия снова шлепнулась о пол. Нога Атласа приземлилась точно между лопаток, пригвоздив тело к земле. Схватив выбитую руку, он заломил ее в болевом, превращая конечность в рычаг, готовый сломаться под расчетным давлением.

— Повтори, — его голос был лишен тона, как голос компьютера, мысленно вычислявшего угол следующего, калечащего рывка. «Винтовой перелом. Несовместим с баскетболом».

— Ах ты сучье отродье! Я тебя...

Атлас начал выкручивать руку, но его отвлекла железная хватка за плечи.

— Эй, братан! Стоп! Хватит!

Джером. Его голос, обычно громовый и простодушный, теперь обрел несвойственную ему твердость и плотность. Мощные руки, еще мокрые после душа, легли на плечи Атласа, готовые оттащить его, но пока лишь удерживая.

— Все, хорош!

— Назови причину, — с тихим, ледяным злорадством Атлас добавил давления на сустав. Блондинчик заверещал.

— Ты знаешь, кто его батя?! — в голосе Джерома прорвалась тревога. Не за этого щенка, а за Атласа. За их всех.

— Ларссон, — прошипел Атлас.

Рожу блондина сложно было не узнать. Лиам Ларссон, чьи родители были едва ли не хозяевами города на правах основателей. Знание лишь подлило масла в огонь, пробудив в Атласе дикую, радостную злобу. Сломать руку принцу с серебряной ложкой во рту, превратить его будущее в гипс и боль — перерастало в навязчивую идею. С растекавшимся по груди чувством торжества, он сделал новый, более жесткий рывок. Ларссон взревел. Еще мгновение — и хруст кости стал бы неизбежным финалом.

— Тогда я тебя прошу, Атлас, — в голосе Джерома послышалась не тревога, а мольба. Настоящая, горькая. — Не надо, брат. Пожалуйста.

Эванс закрыл глаза, глубоко вдохнул и выдохнул. Секунда, другая. Один поворот — и Ларссона увезут на неотложке. Про баскетбол он забудет на годы, а может, и навсегда. Но... Джером попросил. Не приказал, не осудил — попросил.

— Пожалуйста, — повторил Мастерс, сжимая руки, способные сорвать Атласа с места бумажным листом.

И механизм подчинился. Не из страха, а из-за сбоя, который не был учтен в его логике — человеческой лояльности. Он выпустил заломленную руку, но тут же, движением все того же хищника, схватил Ларссона за волосы, задрал его голову и пригнулся к самому уху, прошипев так, чтобы слышал только он:

— Запомни. И расскажи всем, как тебя уделала девка, Ларссон.

Он разжал пальцы, с отвращением толкнув белобрысого в затылок, и поднялся на ноги. Ровно, без дрожи, даже не сбив дыхания. Будто только что вышел из состояния глубокой концентрации, а не был в полушаге от того, чтобы навсегда искалечить человека. Он посмотрел на Джерома. Ни слова благодарности, лишь короткий, понимающий кивок. «Помеха устранена. Система стабилизирована».

— Черт возьми, братан, ты чо творишь ваще? — Джером смотрел на него не с осуждением, а с животным страхом, будто увидел, как его друг, не моргнув глазом, шагнул с обрыва. — Он мразь, да, но ты... ты же его на куски порвал бы.

— Он назвал меня девчонкой, — голос Атласа был плоским, как отчет о погоде. Ни злости, ни оправданий. Чистая констатация: «Факт установлен. Причина действия определена».

— Он назвал меня девчонкой, — в голосе Атласа чистая констатация факта. Была лишь констатация факта, как если бы он сказал «пошел дождь».

— Воу, — Джером провел рукой по лицу. — Это он зря, конечно. Но они продули и на взводе. Не надо было лезть.

Атлас посмотрел на друга. На того, кто только что спас Ларссона от инвалидности, а его — от краха всех планов. В его глазах мелькнула не благодарность, а холодное осознание: этот простодушный великан был единственным, чей голос смог прошипеть сквозь белый шум ярости. «Сбой в системе. Неучтенная переменная "Лояльность"».

— Он лез ко мне, — поправил Атлас и направился в душ, не удостоив ошеломленную толпу ни единым взглядом.

В гробовой тишине, нарушаемой лишь шипением воды и сдавленными всхлипами Ларссона, все теперь видели его иным. Он был не просто белым парнем из гетто. Он был диким зверем, которого ошибочно загнали в клетку с ручными животными. Тот, кого лучше не дразнить. Свои в Нордсайде это знали. Но теперь, что было даже важнее, все здесь поняли: у него есть друзья, чью просьбу он готов услышать даже в самом пылающем эпицентре своей ярости.

Струи горячей воды смывали с него липкий пот и кислоту чужих взглядов, но не могли смыть осадок. Под ревом воды его внутренний процессор завершил анализ. «Событие: конфликт с целью «Ларссон». Результат: демонстрация превосходства. Побочный эффект: эскалация вражды с высокостатусным противником. Вердикт: риск оправдан. Угроза нейтрализована на тактическом уровне, однако на стратегическом — создана новая».