Резонанс: Пробуждение бездны

Марк шёл по скользкому от конденсата асфальту, крепко сжимая в кармане удостоверение. Его ботинки чавкали в лужах, и каждый звук в этой мёртвой тишине казался неестественно громким. Он направлялся к комплексу «Орион», стараясь не смотреть по сторонам, но периферийное зрение улавливало движения в тёмных проёмах подъездов.

Тени в узком, зловонном проулке, пропитанном тошнотворным коктейлем из кислой мочи и ржавчины, вдруг сгустились, обретая плоть. Фигура отделилась от стены так бесшумно и внезапно, словно она ждала его там целую вечность, слившись с грязью.

Это был старик, или, по крайней мере, что-то, напоминающее старика. На нём висели слоями грязные, не по размеру большие пальто, а голова была обмотана грязным шарфом, оставляя открытым только лицо. Лицо это было измождённым, с кожей цвета пергамента, но глаза… Глаза были ясными, пронзительными и абсолютно безумными. Они горели лихорадочным, фанатичным огнём.

Старик преградил ему путь, выставив вперёд дрожащую, скрюченную артритом руку.

— Стой, — прохрипел он. Голос звучал как трение сухих листьев о бетон. — Ты идёшь к воде. К той самой воде.

Марк инстинктивно напрягся, его рука дёрнулась к кобуре, хотя он понимал, что угрозы в этом дряхлом теле нет.

— Отойди, дед. Я по делу.

— По делу? — Старик внезапно рассмеялся. Это был сухой, лающий смех, от которого по спине Марка пробежал холодок. — Дела нет! Есть только Голод. Ты думаешь, это случайность, детектив? Ты думаешь, это просто ещё один бомж, который поскользнулся и захлебнулся в подвале?

Старик шагнул ближе, и Марк почувствовал исходящий от него запах: смесь гнилых овощей, дешёвого вина и… озона. Того самого резкого, электрического запаха, который был в его сне и в отчёте Киры.

— Это не убийство, — прошептал старик, наклоняясь так близко, что Марк видел расширенные, чёрные зрачки в мутных глазах. — Это ключ. Они открыли шлюз. Ты не понимаешь? Смерть этого человека — это не конец. Это начало.

— Чего начало? — невольно спросил Марк, чувствуя, как его рациональный ум начинает давать трещину под напором этого безумия.

— Хаоса, — выдохнул старик, и в этом слове прозвучала такая неподдельная, первобытная уверенность, что у Марка сжалось сердце. — Апокалипсиса. Но не такого, как в ваших глупых книжках. Не с огнём и трубами. Он выплывет из темноты. Он просочится сквозь трещины в бетоне. Старые вещи просыпаются, детектив. И они очень, очень голодны.

Марк сделал шаг назад, желая лишь одного: обойти этого сумасшедшего и как можно скорее оказаться на месте преступления, где есть хотя бы иллюзия порядка и логики.

— У тебя больная фантазия, старик, — бросил он, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.

Но старик не отступил. Он вдруг втянул носом воздух, как гончая, учуявшая след. Его безумные глаза сузились, фокусируясь на лице Марка. Уголки его рта дёрнулись в жуткой, кривой усмешке.

— А ты… — прошептал он, и его голос вдруг стал пугающе тихим и вкрадчивым. — Ты пахнешь ею. Хлорка… и медь. Ты тоже пил эту воду, да, детектив? Ты был там, на дне.

Марк замер. Холодный пот мгновенно проступил у него на затылке.

— Она теперь внутри тебя, — прокаркал старик, отступая в тень переулка, словно растворяясь в ней. — И когда она захочет вернуться домой… она заберёт тебя с собой.

Фигура исчезла в темноте так же внезапно, как и появилась, оставив после себя лишь эхо шаркающих шагов и всё тот же тошнотворный запах озона.

Марк стоял неподвижно несколько секунд, его сердце колотилось о рёбра, как пойманная птица. Он глубоко вдохнул сырой воздух Нижнего города, пытаясь вытеснить из головы слова безумца. Просто совпадение, убеждал он себя. Старый псих, который что-то слышал от патрульных и теперь строит из себя пророка.

Но когда он сделал шаг вперёд, ему показалось, что его собственные лёгкие стали чуть тяжелее. И где-то в глубине его сознания, под слоем рациональных мыслей, что-то древнее и холодное тихо шевельнулось в ответ на запах озона.

Он поправил воротник куртки и зашагал к комплексу «Орион», чувствуя, что входит не просто в место преступления, а в пасть чего-то, что уже начало просыпаться.

Двери комплекса «Орион» открылись с противным, скрежещущим визгом ржавых петель, выпустив наружу волну спёртого, затхлого воздуха. Внутри пахло сырой штукатуркой, дешёвым лимонным освежителем, который лишь отчаянно пытался замаскировать запах вековой плесени, и чем-то ещё… чем-то сладковато-металлическим.

Его встретил управляющий — тучный, неопрятный мужчина в пропотевшей насквозь светло-голубой рубашке. Лицо у него было цвета теста, а лоб покрыт крупной испариной, несмотря на прохладу в коридоре. Увидев удостоверение Марка, он тут же бросился к нему, словно утопающий к гнилой доске, и его слова полились непрерывным, захлёбывающимся потоком.

— Вы не туда смотрите, детектив, клянусь вам! Этот… этот тип? — управляющий нервно дёргал себя за воротник, его бегающие глазки избегали прямого контакта. — Он у нас уже месяц как не числится! Месяц! Я его выгнал, понял? Врал постоянно, опаздывал, воровал мелочёвку из кассы. Наркоман, вот кто он! Глаза стеклянные, руки трясутся, вечно что-то бормочет себе под нос. Я думал, он сдох где-то в подворотне, а он, видите ли, решил в мой бассейн залезть! Только проблем мне наделал, сволочь. У меня тут бизнес, а не морг! Вы уж разберитесь с его дружками, а меня не трогайте, я тут ни при чём, я его даже не знал толком…

Но Марк уже не слышал его.

Слова управляющего начали растягиваться, терять смысл, превращаясь в низкий, вибрирующий гул. Тот самый гул, похожий на жужжание гигантского, больного насекомого, который он слышал в своей голове за секунду до того, как чёрная вода сомкнулась над ним.

Пульс ударил в виски — тяжёлый, неровный, как прилив, который не знает, когда отступить. И с каждым ударом ему казалось, что это не его сердце бьётся, а что-то из той самой чёрной воды, которая ждала его на дне, наконец-то нашло дорогу внутрь.

Внезапно галстук, который он так аккуратно завязал утром перед зеркалом, показался ему удавкой. Шёлковая петля врезалась в кадык, сжимая горло с неумолимой, ледяной силой. Марк дёрнул пальцами под воротник, пытаясь ослабить узел, но пальцы не слушались. Они были ледяными, негнущимися, словно принадлежали не ему, а тому вывернутому трупу на стальном столе в морге.

Воздух в помещении вдруг стал густым, вязким. Ему показалось, что он делает судорожный вдох, но в лёгкие поступает не кислород, а та самая чёрная, маслянистая жидкость, пахнущая медью и древней гнилью. Она заполняла его изнутри, тяжёлая и безжалостная.

Стены коридора начали слегка изгибаться. Кафель под ногами, тускло блестевший под мигающей лампой, казался зыбким, готовым в любой момент треснуть и превратиться в бездонную чёрную пучину.

Лицо управляющего перед ним поплыло, растянулось в гротескную, неестественную маску. Рот мужчины открывался и закрывался, как у рыбы, выброшенной на берег, а глаза превратились в две чёрные, бездонные дыры, в которых медленно шевелились невидимые щупальца.

— Эй! Вы меня вообще слушаете?! Я сказал, он был наркоман! — донёсся словно из-под толщи воды искажённый, гулкий голос.

Марк резко моргнул. С силой, до побеления костяшек, он сжал кулаки. Ногти глубоко впились в ладони.

Боль. Резкая, земная, отрезвляющая боль.

Гул отступил. Вязкость воздуха рассеялась, оставив после себя лишь тошнотворный, но такой родной и понятный запах дешёвого лимонного освежителя. Галстук снова стал просто куском ткани, хотя горло всё ещё саднило.

Марк медленно выдохнул, стараясь, чтобы его руки не дрожали, и посмотрел на управляющего. Тот теперь выглядел просто испуганным, вспотевшим толстяком, а не вестником апокалипсиса.

— Я слышу каждое ваше слово, — тихо, но с железной твёрдостью произнёс Марк, разжимая пальцы и чувствуя, как по ладоням стекает капелька крови. — И мы обязательно проверим всё, что вы сказали. А теперь ведите меня к бассейну.

Управляющий сглотнул, нервно кивнул и, бормоча себе под нос оправдания, заковылял вглубь коридора. Марк пошёл за ним, вытирая вспотевшую ладонь о брюки. Он знал, что это был всего лишь приступ паники. Стресс, недосып, старое дело.

Но когда они проходили мимо треснувшего зеркала в холле, Марк на долю секунды увидел в своём отражении не себя, а человека с бледной, почти прозрачной кожей, под которой вдоль вен проступали странные, ветвящиеся узоры, похожие на коралловые рифы.

Он моргнул, и отражение стало обычным. Но холодок, пробежавший по спине, остался.

Марк обошёл периметр бассейна с методичностью человека, который цепляется за рутину, как за спасательный круг. Он светил фонариком в каждый угол, изучал кромку воды, проверял решётки стоков.

И ничего.

Абсолютно ничего примечательного. Никаких странных следов босых ног, ведущих из воды. Никаких выцарапанных на кафеле оккультных символов. Никаких забытых амулетов или странных предметов. Только жёлтая полицейская лента, натянутая как дешёвая, жалкая граница между хрупким человеческим порядком и зияющей бездной, да труп, который уже увезли, оставив после себя лишь мокрое, грязное пятно на бетоне.

Реальность оказалась до боли банальной. И именно эта банальность раздражала его больше всего.

В тишине подвала, нарушаемой лишь редким капаньем конденсата с труб, в его голове снова и снова прокручивалась запись с хриплым, трескучим голосом старика из переулка.

«Это не убийство… Это ключ. Они открыли шлюз… Старые вещи просыпаются».

Марк потер переносицу, чувствуя, как под пальцами пульсирует усталая кожа. Я схожу с ума? — подумал он, и этот вопрос прозвучал в его сознании пугающе спокойно. Или этот старый псих просто озвучил то, о чём я боюсь думать сам?

Рациональная часть его мозга, та, что выучила все уставы и криминалистические протоколы, тут же давала отпор: Конечно, это бред. Апокалипсис? Конец света? Это сказки для детей и наркоманов из Нижнего города. Мир не заканчивается в грязном подвале жилого комплекса. Мир заканчивается в кабинетах политиков или в жерлах вулканов, а не здесь.

Но тут же, из тёмных закоулков его подсознания, выползала другая, предательская мысль.

А что, если хочется?

Марк остановился, прислонившись лбом к холодному кафелю стены. Он был детективом. Он всю жизнь искал логику, причины и следствия. Но правда жизни, с которой он сталкивался каждый день, была серой, бессмысленной и жестокой. Люди убивали друг друга из-за мелочи, умирали в нищете и забвении, и в этом не было никакого высшего замысла. Только хаос.

И вдруг, в этой липкой, давящей тишине, ему пришла в голову кощунственная, пугающая мысль: а что, если хаос — это не конец, а часть какого-то грандиозного, непостижимого плана? Что, если эти «старые вещи», о которых бредил старик, действительно существуют?

Человек — существо, жаждущее смысла. Мы готовы поклоняться любому богу, даже самому кровожадному и чудовищному, лишь бы он объяснил нам, зачем мы здесь. И мысль о том, что где-то там, за гранью понимания, существует некая древняя, всепоглощающая сила, которая вот-вот придёт и наведёт свой, пусть и страшный, но порядок… Эта мысль вдруг показалась ему не пугающей, а странно, извращённо утешительной.

Он резко оттолкнулся от стены, словно обжёгся.

— Хватит, — прошептал он вслух. Его собственный голос прозвучал глухо и чужеродно в пустом помещении. — Хватит заниматься самоедством. Ты ищешь убийцу, а не спасение души.

Он сделал последний, прощальный взгляд на мутную воду бассейна. Она была неподвижной и безразличной. В ней не было ни ответов, ни монстров. Только отражение его собственного, бледного и измотанного лица.

Марк развернулся и направился к выходу. Ему нужно было вернуться в офис. Пройтись пешком. Свежий, пусть и отравленный смогом, воздух Нижнего города должен был прочистить ему мозги лучше любого кофе. Ему нужно было снова стать просто детективом Марком, у которого есть работа, напарница и список улик, а не героем чьего-то безумного пророчества.

Он вышел из комплекса «Орион». Над головой нависали громады верхних уровней города, отрезая небо, превращая улицу в глубокий, сырой каньон. Марк засунул руки в карманы пальто и зашагал прочь от места преступления, стараясь ступать твёрдо и ритмично, чтобы заглушить тихий, настойчивый шёпот в глубине собственного сознания, который всё ещё повторял: «Они просыпаются».

Глава 4. Сын корпорации

Подъем наверх был долгим и унизительным, словно сам город не хотел его отпускать.

Марк шел по бесконечным эскалаторам и бетонным пандусам, соединяющим уровни, и с каждым метром воздух менялся. Влажная, гнилостная вонь Нижнего города сменялась сухой, едкой гарью. Это был запах миллионов работающих двигателей, перегретого асфальта и дешевого синтетического топлива. Воздух здесь был не просто грязным, он был плотным, почти осязаемым, оседавшим на языке мелкой металлической пылью и оставлявшим во рту привкус старой монеты.

Город вокруг него был монументальным памятником человеческой апатии. Серые, бетонные левиафаны перекрывали небо. Окна в этих домах были похожи на тысячи слепых, безразличных глаз, которые видели всё, но не замечали ничего. Люди текли по тротуарам, как мутная вода по ржавым трубам: сгорбленные фигуры в одинаковых пыльных плащах, с пустыми взглядами, устремленными в асфальт. Никто не смотрел друг другу в глаза. Никто не здоровался. Здесь не жили. Здесь отбывали срок. Существовали.

Смысл жизни в этом муравейнике был стерт до такой степени, что его нельзя было даже вспомнить, как стирают мел с школьной доски, оставляя лишь белесые, грязные разводы. Люди рождались, работали на износ, чтобы оплатить крошечную ячейку в бетоне, и умирали, не оставив после себя ничего, кроме долга и мусора. И самое страшное было не в этом, а в том, что никто даже не пытался задать вопрос «почему?». Привычка к бессмысленности была здесь крепче любого наркотика.

Марк шел, сжимая челюсти, чувствуя, как эта всеобщая серость пытается просочиться под его кожу, сделать и его таким же безликим винтиком в этом огромной механизме по переработке людей.

На повороте широкой магистрали, он поднял голову.

Впереди, разрезая слой смога, как нож масло, возвышался Верхний город.

Даже отсюда, с его грязных, обшарпанных окраин, он выглядел ослепительно. Там, за невидимой чертой, воздух очищался гигантскими фильтрами. Там солнце не было мифом, а пробивалось сквозь искусно смоделированные атмосферные купола, заливая стерильно чистые улицы золотым светом. Там росли настоящие деревья, а не генетически модифицированные кусты, выживающие на гидропонике. Там люди носили яркие цвета, смеялись и, как верил Марк, действительно жили, а не существовали.

Он смотрел на эти сверкающие шпили и чувствовал, как в груди закипает знакомая, ядовитая смесь злости и жгучей, унизительной зависти. Он ненавидел Верхний город той чистой, звенящей ненавистью, которую питает загнанный, голодный зверь к сытому, ухоженному хозяину.

«Там все правильно», — думал он, и эта мысль была горькой, как желчь. — «Там есть порядок. Там есть справедливость. Там люди спят по ночам, а не бродят как лунатики, боясь черной воды. Там не убивают в подвалах, оставляя тела вывернутыми наизнанку».

Он идеализировал этот мир, наделяя его несуществующим совершенством, потому что ему жизненно необходимо было верить, что где-то там, наверху, хаос побежден. Что его собственная грязная, изматывающая работа имеет смысл, потому что она защищает тот, идеальный мир от этого, гнилого.

Его участок располагался как раз на самой границе, на стыке миров: формально это был Верхний город, но до его сияющего центра было еще далеко. Здание участка было старым, построенным в переходную эпоху, когда верхние уровни только начинали захватывать пространство у нижних. Оно выглядело как строгий, серый куб с редкими, узкими окнами, за которыми горел неоновый свет.

Марк остановился перед массивными стеклянными дверями, в которых отражался его собственный, помятый и уставший силуэт на фоне сверкающих вдали башен. Он глубоко вдохнул, пытаясь стряхнуть с себя липкую философию Нижнего города и навязчивые слова безумца.

«Просто работа», — напомнил он себе, толкая тяжелую дверь. — «Просто еще одно дело. Просто факты».

Но когда он переступил порог, окутанный прохладой кондиционированного воздуха, он вдруг с ужасом осознал: запах меди и озона, который преследовал его с самого утра, никуда не исчез. Он был здесь. Внутри. И он становился всё сильнее.

Тяжелая стеклянная дверь участка захлопнулась за его спиной с глухим, герметичным щелчком.

Именно в этот момент, под этот сухой, механический звук, в голове Марка что-то переключилось. Словно внутри черепа сработал ржавый, но надежный тумблер.

Еще минуту назад, стоя на улице и глядя на сверкающие шпили Верхнего города, он цеплялся за иллюзию. Он верил, что там, наверху, существует нерушимый порядок. Что его грязная работа в Нижнем городе — это санитарный кордон, защищающий этот идеальный мир от хаоса.

Но стоило ему переступить порог этого здания, окутанному стерильным, прохладным воздухом, как иллюзия треснула. Он вдруг с пугающей ясностью осознал: Верхний город не был спасением. Он был просто фасадом. А фасад существует лишь для того, чтобы скрывать гниль несущих стен.

— Марк. Ко мне. Немедленно.

Голос майора Хейнса раздался из приоткрытой двери его кабинета. В нем не было привычной хриплой уверенности. Там звучала натужная, плохо скрытая паника.

Марк вошел. Хейнс сидел за массивным столом. На столе, вопреки всем уставам, дымилась пепельница, переполненная окурками. Лицо майора было пепельно-серым, как зола в остывшем камине.

— Закрой дверь, — тихо сказал Хейнс, потирая переносицу. — И приготовься. То, что я тебе сейчас скажу, перевернет всё, что ты думаешь об этом деле.

Марк сел, чувствуя, как холодный металл стула впивается в спину.

— Кто он, шеф? Бродяга? Мелкий дилер?

Хейнс медленно выдвинул из ящика стола тонкую папку и толкнул ее через столешницу к Марку.

— Открой.

Марк открыл папку. Внутри лежал распечатанный отчет лаборатории и несколько фотографий с места преступления. Он взглянул на первую фотографию, и его желудок медленно, но верно сжался в ледяной кулак.

Тело на снимке было... неправильным. Конечности вывернуты под неестественными углами, суставы размозжены. Но самое страшное было лицо — или то, что от него осталось. Оно было настолько искалечено, обезображено, что опознание по внешности было абсолютно невозможно. Это была бесформенная маска плоти и крови.

— Лицо не поддается идентификации, — тихо сказал Хейнс, заметив реакцию Марка. — Слишком сильные повреждения. Управляющий «Ориона», увидев это, решил, что это его бывший работник-наркоман, которого он выгнал месяц назад. Удобная версия, правда? Бродяга, искупался где не надо, утонул. Проблем нет.

Хейнс постучал пальцем по отчету лаборатории.

— Но Кира сделала экспресс-анализ ДНК и подняла стоматологические карты. Зубы уцелели, а ДНК...

Он сделал паузу, и в его глазах Марк увидел отражение той самой бездны, о которой говорил старик в переулке.

— Это Адриан Асока. Сын и единственный наследник Виктора Асоки, генерального директора корпорации «Асока Индастриз». Монополиста, который держит в руках все гидро-кинетические двигатели этого чертова города.

В кабинете повисла звенящая, давящая тишина. Только гул кондиционера напоминал о том, что они все еще в реальном мире.

Марк почувствовал, как его рациональный мир сыпется, как карточный домик на ветру.

— Управляющий соврал. Он увидел тело, испугался проблем и решил, что это его бывший работник.

— Или он был проинструктирован так говорить, — тихо сказал Хейнс. — Подумай, Марк. Почему сын человека, который владеет половиной этого города, оказывается в заброшенном подвале Нижнего города? Почему его тело так изуродовано, что его невозможно опознать? И почему кто-то так старался скрыть его личность?

Марк медленно откинулся на спинку стула. Тумблер в его голове щелкнул окончательно, с глухим, необратимым звуком.

Иллюзия рухнула. Верхний город не был светом в конце туннеля. Он был верхушкой айсберга, под которой скрывалось нечто гигантское, темное и голодное.

— Это не было случайностью, — прошептал Марк. — Его лицо... его специально обезобразили. Чтобы мы не узнали, кто это. Чтобы выиграли время.

— Именно, — кивнул Хейнс. — Кто-то очень хотел скрыть личность жертвы. И теперь вопрос: зачем? И кто знал, что тело найдут именно в этом бассейне?

Марк посмотрел на свои руки. Они не дрожали. Внутри него больше не было страха перед неизвестностью. Была только холодная, звенящая ярость и осознание того, что он только что перешагнул черту, обратно через которую пути нет.

Марк медленно переваривал информацию, глядя на искаженное лицо на фотографии. В его голове складывался пазл, и картинка получалась чудовищной.

— Шеф, — начал он, и его голос прозвучал хрипло. — Если это Адриан Асока, почему эфир молчит? Почему новостные каналы не срываются в истерике? Почему сюда, в этот захолустный участок, не нагрянула армия их частных охранников в черных костюмах, чтобы вынести отсюда все столы и забрать дело?

Хейнс медленно выдохнул дым, и его глаза сузились в щелочки.

— Потому что, Марк, когда бог умирает, его жрецы сначала заметают кровь, а уже потом объявляют траур. Корпорация «Асока» контролирует медиа-холдинги, алгоритмы новостных лент и, возможно, половину чиновников в мэрии. Эта тишина не случайна. Она искусственная. Она тяжелая. Они покупают время.

Хейнс раздавил окурок в переполненной пепельнице.

— А теперь скажи мне, детектив, каков наш следующий ход?

— Нам нужно допросить отца, — выпалил Марк. — Виктора Асоку. Он должен знать.

Хейнс фыркнул, и в этом звуке было столько цинизма, что им можно было резать стекло.

— Виктор Асока живет в пентхаусе на сотом этаже, в окружении трех уровней биометрической защиты и армии адвокатов, которые сожрут нас живыми, если мы просто чихнем в сторону его здания. Нас к нему не допустят даже с ордером, подписанным самим мэром. Мы для него — пыль на ботинке.

Марк сжал челюсти. Он знал, что шеф прав. Но тупик его бесил.

— Тогда нам нужны его тени, — тихо сказал он, глядя на фото. — Друзья. Компания, с которой он зависал перед тем, как исчезнуть. Богатые сынки не ходят в Нижний город в одиночку. У него должен был быть повод, или люди, которые его туда затащили.

— И где ты предлагаешь их искать? — спросил Хейнс, в его голосе впервые промелькнул проблеск интереса.

— В самом известном заведении Верхнего города. В клубе «Элизиум», — ответил Марк, и название прозвучало на его языке как что-то чужеродное, слишком сладкое и фальшивое. — Там собирается вся золотая молодежь. Там он был своим. Если кто-то и знает, с кем и зачем Адриан поехал в ту ночь, так это они.

Хейнс помолчал, оценивающе глядя на помятый костюм Марка, на его стоптанные ботинки и уставшее лицо.

— Хорошо. Но слушай внимательно. Ты идешь туда не как коп из Нижнего города, который привык выбивать показания в подвалах. Ты идешь туда как скучающий, слегка потерянный богач, который ищет развлечений. Оденься поприличнее. Купи приличную рубашку, галстук. Постарайся не выделяться, но и не выглядеть так, будто ты только что вылез из канализации. Швейцары там обучены чувствовать запах бедности за версту.

Марк горько усмехнулся и развел руками.

— Отличная инструкция, шеф. Правда, есть одна маленькая деталь. Где я возьму на это деньги? Мой месячный бюджет на оперативные расходы равен стоимости двух чашек кофе и проездного.

Хейнс вздохнул, достал из ящика стола маленький, потрепанный блокнот и быстро что-то написал на клочке бумаги.

— Иди к Дженни. Скажи ей, что это срочные оперативные расходы по делу, которое может закрыть нам всем рты, если мы его не раскрутим. Скажи, что я лично разрешил. Она ворчит, она ненавидит меня, но она найдет деньги. Только не трать их на выпивку, Марк. Они тебе понадобятся, чтобы купить хотя бы один коктейль в «Элизиуме» и не быть вышвырнутым на улицу.

Марк взял клочок бумаги. Имя «Дженни» и упоминание денег вернули его с небес корпоративных заговоров на грешную, прозаичную землю. Это был абсурд: ему, человеку, который час назад смотрел на вывернутое наизнанку тело и думал о древнем хаосе, теперь нужно идти к сварливой бухгалтерше, чтобы выпросить купюры на поддельную респектабельность.