Брат мужа. Отдана без прав

Я не хотела проявлять слабость перед ним. Только не перед ним. Но слезы, накопившиеся за эти недели, вырвались наружу горячим потоком скользя по щекам.

Всхлипываю, закрываю лицо руками, пытаюсь прийти в себя, но не получается.

Он не справедлив со мной. Вымещает скорбь по умершему брату и злость на меня. Ненавидит меня.

Хан замер, его пальцы, только что постукивавшие по столу, сжались в кулаки. Поднимаю заплаканное лицо, чувствуя, как слезы соленым привкусом застревают в уголках губ.

Он делает шаг ко мне. Еще один. Его тень накрывает меня целиком, но я не отступаю.

– Ты ненавидишь меня.

Замечаю, как его дыхание сбивается.

– Потому что я не он. Потому что ты не можешь простить – ни ему, ни себе, ни мне– что он умер, а ты остался.

Глаза Хана расширяются. На секунду я вижу в них боль, настоящую, дикую, неприкрытую.

– Ты... – его голос дрожит, – ты не смеешь.

– Я смею! – кричу я, чувствуя, как внутри все горит. – Потому что это правда! Ты запираешь меня, контролируешь, душишь – не потому, что я твоя жена, а потому что ты не смог удержать его!

Последняя фраза раскалывает комнату, как гром.

Хан бледнеет. Его рука поднимается, я зажмуриваюсь, ожидая удара... Но он хватает лампу со стола и швыряет ее в стену.

Она разлетается на осколки, оставляя грязные следы на белой стене.

– Пошла вон.

Я не двигаюсь.

– ВОН! – его рев сотрясает стены.

Выбегаю из комнаты на улицу, где попадаю под осенний дождь. Тонкое домашнее платье мгновенно промокает, волосы прилипают к лицу. Однако я не чувствую холода.

Только пустоту.

Дождь хлещет по спине, но внезапно грудь обжигает решимость. Пальцы впиваются в мокрый металл перил.

Нет. Я не уйду. Я добьюсь своего чего бы это мне не стоило.

Возвращаюсь в дом. Из-за двери кабинета доносится грохот. Осторожно открываю дверь, и вижу, что в стену полетел еще и стул.

– Хан, пожалуйста...

Смотрю в его черные глаза, наполненные яростью, и нервно сглатываю.

– Ты смеешь приходить после того, что сказала?

Капли дождя стекают по моим щекам, смешиваясь со слезами.

– Разреши мне учиться. Я буду..., – голос предательски срывается, – я буду приходить ровно в пять. Буду все успевать по дому. Учеба не помешает замужеству, обещаю!

Взгляд Хана скользит по моему мокрому платью и дрожащим от волнения рукам.

– Ты унижаешься.

– Нет, – делаю шаг вперед. – Я борюсь.

Его рука вдруг выбросилась вперед. Я рефлекторно жмурюсь, но чувствую только... тепло. Его пальцы коснулись моей щеки.

– Почему? – шепчет он. – Почему тебе так важно это?

– Потому что если ты отнимешь у меня это... – мой голос становится тише, но тверже, – то, что останется мне?

Хан медленно проводит пальцем по моей мокрой щеке, словно стирая дождь и слезы. Его глаза все еще горят, но теперь в них читается что-то другое – расчет.

– Хорошо.

Один короткий, ледяной слог и мое сердце екнуло.

– Но условия будут железными. Нарушишь хоть один пункт... – его голос стал опасным, – и наказание будет неотвратимым.

– Но…

– Я разрешаю контроль, – перебивает он, сжимая мой подбородок. – Не свободу.

– Каковы условия?

Хан начинает перечислять таким тоном, будто отдает приказы у себя в офисе.

Учеба по графику. Никаких задержек после пар. Держать дистанцию с парнями. Отчеты каждую неделю.

– И последнее, – его пальцы сильнее смыкаются на моем лице. – Станешь моей женой. По-настоящему.

Я почувствовала, как воздух становится тяжелым.

– Ты… шутишь?

– Я никогда не шучу, – Хан наклоняется вперед, и его дыхание обожгло щеку. – Ты просила разрешения. Я даю его. Но теперь ты принадлежишь мне – не на бумаге, не на словах, а в плоти.

И будто в подтверждение его рука скользнула по моему бедру, сжимая так сильно, что я едва не вскрикнула.

– Каждое утро. Каждую ночь. Ты будешь спать в моей постели, и я буду брать тебя так, как муж берет жену. Без стыда. Без отговорок.

Я задрожала, но не от страха, а от шока.

– Ты сводишь это к животному…

– Нет. Я свожу это к правде. Хочешь знаний? Хочешь свободы? Хочешь университет? Тогда отдай мне то, что можешь дать только ты. Себя.

Дождь за окном усилился, превратившись в сплошную свинцовую стену. Я стою, чувствуя, как капли с моего платья образуют лужу на паркете его кабинета словно граница между нашими мирами.

Рот пересох. Спать в его постели каждую ночь… Исполнять супружеские обязанности. Ежедневно.

Это слово пульсирует в висках.

– Я..., – выдыхаю едва слышно. – Я не готова.

– Готовность не требуется, – пальцы скользнули по моим ключицам, заставив вздрогнуть. – Только послушание.

Я резко отпрянула, но спиной уперлась в стену. Голова кругом от того, что Хан говорит и что со мной творится, когда он прикасается ко мне.

Зачем я ему? Неужели похоть так сильна, что ему безразлично мое желание?

– Не делай этого. Не сегодня.

Хан рассмеялся низко, но без веселья. Ладонь ложится на мою талию, впиваясь в ткань платья.

– Разве ты не хотела доказать, что учеба не помешает твоим обязанностям?

Сердце колотится так, будто пытается вырваться. Руки дрожат, когда я попыталась оттолкнуть его.

– Я передумала. Возьми что-то другое в залог.

– Неинтересно, – перебивает Хан, прижимаясь так, что все точки тела внезапно оживают. – Я выбрал самый честный вариант. Ты будешь приходить в мою постель каждый вечер. И уходить утром, помня, кому принадлежишь.

Внутри все сжимается. Страх? Нет. Что-то опаснее. Что-то, что заставило ноги подкоситься.

– Только так, Айла, – победный шепот сверху.

Глава 14

– Сорок дней. Не меньше.

Говорит он, будто заключает очередную бизнес-сделку. У меня во рту пересохло от шока, от дикого страха, от неправильности происходящего. Он не может принуждать меня к близости подобным способом. Это слишком низко и жестоко для него!

– Сорок дней ты носишь черное. Сорок дней я терплю твои слезы по Аслану. А в сорок первый..., – мужская рука снова сжимает мой подбородок, не позволяя мне отвести взгляд. – ...Ты снимешь траур. И черное платье. И все, что под ним.

Я резко вырываюсь из его захвата, не выдержав.

– А если я откажусь?

Хан распахивает дверь, намекая, что разговор окончен.

– Тогда будешь носить траур вечно. По нему. По учебе. По себе самой.

Сжимаю челюсть от злости, дышу часто и прохожу мимо него в коридор, но в спину летит его голос, который заставляет меня покрыться мурашками:

– Если откажешься, – Хан держит паузу, словно специально оказывая давление. Я же застываю к нему спиной и радуюсь, что он не видит моего лица, когда он произносит. – Мне придется взять еще одну жену.

Слова Хана повисли в воздухе, словно отравленные иглы.

Я вылетела из его дома, едва ощущая землю под ногами. Осенний ветер вперемешку с дождем хлещет по лицу, но я не чувствую холода – только жгучую волну предательства, унижения, страха.

Мои ноги несут меня куда-то вглубь сада, где высокие кипарисы скрывают от посторонних глаз. Здесь, в тени, я наконец останавливаюсь, схватившись за ствол дерева, чтобы не упасть.

Вторая жена.

Это звучит как приговор.

Не потому, что я ревную.

А потому что это означает позор.

Мне не послышалось.

Он сказал, что женится еще раз, если я… Если я откажу ему в постели.

Мои пальцы впиваются в кору дерева. Это будет означать, что я не справилась как женщина. Что я недостаточна.

Хан меня запугивает или правда сможет так поступить? И что тогда будет? Моя репутация окончательно окажется в грязи. Все и так шепчутся, что меня отдали от одного брата к другому... Это пятно останется на мне до конца жизни, но если Хан возьмет еще одну жену…

Это станет катастрофой.

Моя жизнь будет испорчена.

Я закрываю глаза, пытаясь успокоить бешеный ритм сердца.

Что делать? Отказаться и стать изгоем, женой-тенью, пока новая хозяйка дома займет мое место? Согласиться и отдать себя мужчине, который видит во мне лишь обязанность?

Оба варианта унизительны.

Но один из них оставляет мне университет.

Свободу.

Шанс.

Я открываю глаза.

Дождь усилился, превращая хлопковое платье в холодную вторую кожу. Я услышала шаги, тяжелые, уверенные.

Хан стоит рядом с зонтом в руке, на лице привычная маска невозмутимости. И лишь глаза выдают истинные эмоции.

– Ты промокла, – его голос мягкий, почти нежный. Именно это и пугает больше всего.

Я не отвечаю.

Он вздыхает, снимает с себя спортивный бомбер и накидывает мне на плечи. Тепло, пропитанное его запахом – сандал и что-то горькое обволакивает, словно невидимые оковы.

– Я даю тебе время, – вдруг говорит он, пристально глядя на мои побелевшие пальцы, вцепившиеся в кору. – Чтобы ты самапришла ко мне с ответом. Иначе я приду за тобой. И тогда... – теплая рука скользнула по моей щеке, собирая капли дождя. – ...Ты даже в университет не успеешь собраться.

Я подхожу ближе, сжав кулаки.

– Ты действительно возьмешь вторую жену, если я откажусь?

Его темные глаза пылают в свете заката.

– Возьму, Айла. И будь добра, зайди в дом. Заболеешь.

Я закрываю глаза на секунду. Потом открываю и с шумом выдыхаю. Его забота выглядит как издевка на фоне того, что он мне предлагает.

– Тогда я согласна.

Его губы дрогнули. Нет не улыбка, и даже не злорадство. Что-то другое.

– Сорок дней, – напоминает он.

– Я знаю.

Он разворачивается и уходит из сада, оставив зонт в моей руке. Я остаюсь под кипарисом, сжимая черную ручку зонта так, что костяшки побелели.

Глава 15

Тридцать третий день траура.

Пятница.

Грузовики с провизией для детей уже ждут во дворе. Я наблюдаю из окна, как Хан методично проверяет каждый пакет в кузовах грузовиков. Его движения резкие, точные. После инцидента в Избербаше доверия нет даже к собственным водителям.

Мы снова едем в детский сад. Свекровь сказала, что помогать детям – благое дело и это была ее идея отправить меня вместе с Ханом.

Дорога в горное село петляет серпантином. Я прижимаюсь лбом к холодному стеклу, следя, как первые лучи солнца пробиваются сквозь туман, золотя зубчатые вершины.

– Почему именно этот садик? – вопрос вырвался сам собой, нарушая тридцатиминутное молчание.

Хан на секунду оторвал взгляд от дороги.

– Каждую неделю – разные сады. Раньше, – он делает паузу, перестраиваясь перед крутым поворотом, – Этим занимался Аслан. Он очень любил детей.

Одно упоминание имени бывшего жениха заставляет сердце больно сжаться.

Украдкой смотрю на Хана, который всегда сосредоточен за рулем. Глаза с легким прищуром, будто высматривающий хищник в темноте, лоб нахмурен – две глубокие складки между бровями. Его пальцы сжимают руль так, будто это не кожаная обивка, а горло врага.

Ловлю себя на мысли, что разглядываю его смуглую кожу, спрятанную под красивым темно-зеленым пятничным костюмом из благородного бархата. Как же ему идет этот оттенок… Будто лес в лунную ночь – опасный, но манящий.

Стоячий воротник задевает мощную шею, подчеркивая жилистую структуру. Верхняя пуговица рубашки расстегнута, высвечивая его кожу теплого, глубокого оттенка. Борода после салона аккуратная, оттеняет сильные челюсти.

Серебряный перстень на мизинце, который слегка касается обивки руля, кажется таким… пикантным.

Я заметила, как мышцы его шеи напряглись, как выступили сухожилия, когда он резко тормозил перед внезапно выбежавшим на дорогу котенком.

Даже сидя, он кажется массивным. Монументальным. Как горный хребет.

– Ты что-то хотела сказать?

Его голос грубый, но в нем проскальзывает усталость. Я вздрагиваю, пойманная на месте преступления.

– Нет…

Хан поворачивает голову – всего на градус, но этого достаточно, чтобы солнечный луч скользнул по его профилю и карие глаза приобретают золотистый оттенок.

– Тогда не смотри.

– Почему? – я даже не отрицаю, просто сжимаю руки в кулаки.

– Потому что я чувствую твой взгляд.

Он делает паузу, и я замечаю, как его ноздри слегка раздуваются.

– Смотри куда-нибудь еще или я начну думать, что тебе нравится то, что ты видишь.

Распахиваю глаза шире. У меня мигом горит лицо от его прямолинейности. Умеет же он ставить людей в неудобное положение.

Машина резко ускоряется.

Я вжимаюсь в сиденье, наблюдая, как его предплечье напрягается под тканью, когда он переключает передачу.

В салоне витает запах его кожи – дорогое оливковое мыло, которое я видела в его ванной, древесный одеколон и что-то неуловимо дикое.

Садик встретил нас цветными стенами и восторженной толпой малышей. Воспитательница – женщина с усталым лицом и добрыми глазами, судорожно поправляла платок, когда Хан лично начал разгружать коробки.

– Спасибо вам, – прошептала она мне, пока мужчины носили пакеты внутрь. – Дети ждут вашего приезда, как праздника.

Раздача превратилась в сплошное веселье. Хан, к моему удивлению, терпеливо выслушивает каждого ребенка, иногда даже приседает на корточки, чтобы быть с ними на одном уровне.

Я разглядывала детские поделки, когда услышала маленькую девочку с милыми каштановыми косичками:

– Вот, – она сунула ему в руку смятый рисунок, – это вам. Вы похожи на грустного великана. Я нарисовала дождь, потому что он скрывает его слезы.

Я прячу улыбку, но успеваю заметить, что на бумаге изображен большой человек, стоящий под дождем у огромного черного камня.

Пальцы Хана сжимают бумагу.

– Спасибо, солнышко, – он неожиданно опустился на колени перед ребенком, – но великаны... не плачут.

– Ты тот дядя, который привозит кашу?

Впервые за тридцать три дня я увидела, как уголок его рта дрогнул.

– Да.

– А где другой дядя? Тот, который смешил?

Воздух становится густым.

– Он ушел в очень долгую командировку.

– А конфеты будете привозить?

– Каждую пятницу.

И в доказательство своих слов, мужчина показывает девочке огромный ящик с детскими сладостями.

Девочка все то время, что мы пробыли в саду, не отпускала рукав Хана. Ее пальчики, липкие от мармелада, что мы раздали, оставляли крошечные следы на дорогом бархате. И даже это Хан оставил без внимания.

Я подумала, что возможно, еще не знаю своего мужа. Но сегодня Хан раскрылся мне с другой стороны. Да, он черствый, с жестким характером, но под его броней тоже бьется простое человеческое сердце из мягких тканей.

Дорога домой ухабистая и долгая. Грузовик с пустыми коробками из-под продуктов едет следом, а я снова уткнулась в холодное стекло, пытаясь осмыслить сегодняшние события.

Виб-виб.

Звук телефона в кармане куртки заставил меня вздрогнуть. Я медленно достала его, щурясь от яркого света экрана.

Неизвестный номер:

«Как дела?»

Просто. Обыденно. Как будто ничего не произошло.

Я нахмурилась, пальцы замерли над клавиатурой.

Следом приходит еще одно сообщение:

«Это Асхаб. Ты сохранила мой номер?»

Сердце странно дрогнуло. Молодежь Исаевых добавила меня в свою общую группу, где нет взрослых. За исключением Хана. Я сохранила в основном девчонок, а парней как-то… не стала.

И в момент, когда я хотела ответить, телефон выскальзывает из моих пальцев как живой будто сама судьба решила выдать меня.

Я ахнула, видя, как гаджет летит к ногам Хана. Но прежде, чем я успела даже пошевелиться…

Щелчок.

Его ладонь мелькнула в воздухе, словно коготь хищника. Телефон замер в его пальцах, экраном к потолку как раз вовремя, чтобы я увидела открытый чат с Асхабом.

Хан не смотрит на дорогу.

Он смотрит на меня.

– Неуклюжая, – произносит он низко. Но в его голосе нет насмешки – только странная, почти ласковая терпкость.

Машина мчится по горной дороге, но его рука на руле не дрогнула ни на миллиметр.

Он медленно переворачивает телефон, и я увидела, как его большой палец случайно скользнул по экрану.

Хан не прочитал сообщения.

Он просто протянул телефон обратно, пальцы слегка задержались на моих и вернулись на руль как раз к опасному повороту.

Толкаю тяжелую дубовую дверь дома Исаевых. В прихожей пахнет вымытым полом и свежими цветами. Свекровь любит собирать композиции из нашего сада. Она уже неделю как вышла на работу в местной больнице.

Мои пальцы потянулись к молнии на куртке, когда из гостиной раздался знакомый голос:

– Айла! Наконец-то!

Асхаб стоит в дверном проеме, опираясь плечом о косяк.

– Приготовь мне кофе, как в старые времена, – просит он с той самой мальчишеской улыбкой, от которой когда-то таяли все девчонки в школе.

Сзади хлопает дверь, и я чувствую, как Хан замер рядом со мной. Воздух вдруг ощущается густым, тяжелым.

– Ты... что здесь делаешь? – спрашивает он кузена низким, опасным голосом.

Асхаб небрежно машет рукой:

– Тетя попросила передать справки нашей соседке. Айла, кофе? Помнишь, с двумя ложками сахара?

Чувствую, как по спине пробежали мурашки. Я стою между двумя мужчинами, словно натянутая струна.

– Почему Диану не попросил? – резко обрывает Хан.

Асхаб рассмеялся – звонко, беззаботно, как будто не замечая напряжения.

– Она же никогда не бывает дома. То в школе, то у репетитора.

Я вижу, как вены на шее Хана набухли. Быстро шагнула между ними:

– Я приготовлю кофе. Для всех.

Мои пальцы дрожали, когда я набирала воду в кофемашину. Из гостиной доносятся приглушенные голоса – Хан что-то спрашивает про отца кузена, Асхаб отвечает с прежней легкостью.

Когда я вернулась с подносом, картина передо мной заставила сердце бешено колотиться.

Хан сидит в кресле, его поза расслаблена, но каждый мускул выглядит напряженным, как у пантеры перед прыжком. Асхаб развалился на диване, одна рука небрежно перекинута через спинку, как будто он здесь хозяин.

Асхаб потянулся за чашкой, его пальцы на мгновение коснулись моих.

Я оставила мужчин, поднявшись в спальню, но увидела, как они вместе покидают двор. Возможно, направились на пятничную молитву в мечеть.

Вечером я сижу на подоконнике своей комнаты, прижав колени к груди, и смотрю, как дождь стекает по стеклу, словно небо тоже плачет. Всего семь дней оставалось до... той самойночи. Семи дней было достаточно, чтобы передумать тысячу раз.

Внезапно дверь распахнулась без стука.

Я не успела даже вытереть слезы.

Хан замер на пороге, его широкие плечи заполнили весь проем. На нем черный домашний костюм с расстегнутым воротом, а в руках – стакан с чем-то дымящимся.

Глава 16

Я резко провожу рукой по щекам, но пальцы встречают уже холодные влажные дорожки. Слишком поздно. Хан все увидел.

– Опять рыдаешь, – его голос, низкий и ровный, режет тишину комнаты. Это не вопрос, а приговор. Я резко отворачиваюсь к окну, где ливень яростно бьет по стеклу, превращая двор в размытое полотно из света и теней.

На мгновение я замечаю наше отражение в стекле – его высокую фигуру за моей спиной, мое сжавшееся плечами тело в тонкой пижаме.

Дверь скрипит, шаги приближаются. Передо мной появляется объемная кружка. Пар поднимается плотными клубами, и резкий аромат кардамона с имбирем заполняет пространство между нами.

– Пей.

Простой приказ. И ни слова зачем, почему.

Мои пальцы дрожат, когда я принимаю кружку. Сегодня они словно живут своей жизнью, предательские, неуправляемые. Я чувствую, как горячее стекло жжет кожу, но не делаю ни глотка. Просто сжимаю его, как якорь в этом странном вечере.

Хан вздыхает – звук едва уловимый, но я научилась различать эти оттенки. Затем неожиданность - он садится на подоконник рядом со мной, и старый пластик протестует, трескаясь под его весом. Теперь он так близко, что тепло от его тела смешивается с теплом напитка в моих руках. Его колено случайно касается моего. Точка контакта, горячая даже через ткань.

– Тебе понравилась поездка? – его вопрос повисает в воздухе, небрежный, будто он спрашивает о погоде. Глаза устремлены в темноту за окном.

Я мурлыкаю что-то вроде «угу» и наконец делаю первый глоток. Обжигающе горячий, слишком крепкий, с горьковатым послевкусием, совсем как его характер. Но странным образом успокаивающий.

– Тогда можешь ездить со мной по пятницам. Детям ты понравилась.

Чай вдруг становится комом в горле. Его колено теперь точно прижато к моему, и это осознание заставляет сердце биться чаще. Только сейчас я понимаю, в чем сижу перед ним – черная шелковая пижама, едва прикрывающая бедра, распущенные волосы, пахнущие любимым шампунем...

Вот зачем я послушалась маму и накупила всякого разврата? Нет бы взять что-то комфортное, хлопковое, а не эти кружева да шелка…

– Айла.

Он поворачивает голову, и в полумраке его глаза такие бездонные, почти черные. Я замираю с кружкой у губ, вдруг осознавая, как обнажена перед этим взглядом не только телом, но и всеми этими глупыми слезами.

– Да? – мой голос звучит хрипло, неузнаваемо.

– Ты боишься меня?

Вопрос повисает между нами, тяжелый и неожиданный, как этот дождь за окном.

Вдруг его рука опускается на мое колено. Теплое, тяжелое, неумолимое. Пальцы медленно скользят вверх по внутренней стороне моего бедра, едва касаясь шелковой ткани пижамы. Легкие, как перо, но от их прикосновения все мое тело вздрагивает, будто по нему пропустили слабый разряд тока.

З-зачем он так делает?

Мои пальцы сжимают край подоконника так сильно, что кости белеют под кожей.

– Я... не должна бояться тебя? – голос звучит хрипло, выдавая внутреннюю дрожь, которую я тщетно пытаюсь скрыть.

Хан медленно ставит мою чашку на подоконник, не отрывая от меня взгляда. Его пальцы продолжают свое движение, выписывая медленные, гипнотические круги по моему бедру. Каждое касание чуть ближе, чуть увереннее, чуть опаснее. Ткань пижамы кажется слишком тонким барьером между его кожей и моей.

– Должна, – его голос низкий, обволакивающий. Он наклоняется ближе, и вдруг его дыхание обжигает мои губы. Горячее, пряное от имбирного чая. – Но не сейчас.

Мое сердце замирает. Спина впивается в холодное окно, а его тело, наоборот, излучает жар, от которого кружится голова. Я зажата между ними, будто в ловушке, где каждое движение только усиливает натяжение.

Пальцы Хана замирают всего на секунду, но достаточно, чтобы я почувствовала, как кровь пульсирует в висках.

И вдруг он резко отстраняется, встает с подоконника, разрывая этот плен. Воздух снова врывается в легкие, но странным образом... его отсутствие ощущается так же сильно, как и его близость.

Я остаюсь сидеть, сжимая дрожащие пальцы, а он стоит в полуметре, его грудь тяжело поднимается, будто он только что пробежал марафон.

– У меня деловая поездка в Дубай.

Его пальцы только что жгли мою кожу, а теперь он говорит о Дубаетак буднично, будто ничего не произошло.

– На... сколько? – с трудом выдавливаю я, поправляя скомканный шелк пижамы.

Хан поправляет рукав рубашки, его лицо снова непроницаемо.

– Семь дней.

Семь дней.

Повторяю про себя и кажется, Хан тоже уловил мои мысли.

– Ты думаешь, я приду как зверь?

Его голос режет тишину, и я вздрагиваю, потому что он вытащил наружу ту мысль, что пряталась в самом темном уголке моего сознания.

Хан проводит ладонью по лицу, и вдруг – ошеломляющее откровение – я вижу его усталость. Настоящую, человеческую усталость. Тени под глазами, морщина между бровей, чуть опущенные плечи. Он кажется... обычным.

– Я не умею быть мягким, Айла.

Это прозвучало как признание. В этих словах вся его правда. Он не оправдывается. Не обещает измениться. Просто... констатирует факт.

Поднимаю на него глаза.

– Я знаю.

– Но я и не монстр.

Его признание о неспособности быть мягким словно удар под дых. Хан не обещает сказки, он честен, насколько это вообще возможно в нашей запутанной ситуации. И эта честность, несмотря на всю ее жестокость, вызывает странное чувство доверия.

На мгновение он кажется не тем строгим надзирателем, а просто... человеком.

Сложным. Грубым. Но человеком.

– Нет...

– Нет, – он повторяет мое слово, но его голос звучит как приговор. Хан посмотрел на чай, потом снова на меня. – Сорок дней не для того, чтобы мучить тебя.

– А для чего тогда? – мой голос дрогнул.

– Чтобы ты успела попрощаться с прежней жизнью. И привыкнуть к новой.