Брат мужа. Отдана без прав

Мои глаза мокром месте. Мне очень жаль Аслана. Он был слишком молод. Слишком светел. Мы едва успели познакомиться, но в его улыбке было что-то такое, что давало надежду на мир в этом браке. Теперь же мне предстоит делить дом с его братом – мрачным, непроницаемым Ханом, чей взгляд режет, как нож.

Чего ожидать от его мрачного брата я не знаю. И мне страшно.

На похороны пришла также семья того человека на камазе. По всей видимости, это была жена того водителя, которая на коленях плакала и просила прощения за отнятого сына. Фатима успокаивала женщину и причитала, что на все воля Всевышнего.

В такой ситуации семья Исаевых могла заявить о кровной мести. Убить взамен мужчину из рода виновных, но мой свекор Рустам запретил кому-либо даже думать об этом. Исаевы простили виновного, однако в глазах Хана я прочла другое – там бушевала тихая буря.

Весь день я стояла недалеко от свекрови и теперь ужесвоих родственников. Была наготове исполнить любую просьбу, но меня не трогали.

Уже под вечер мы с Дианой и другими соседскими девушками, которые вызвались помочь, раздаем национальное блюдо по всем домам с улицы. В моих руках поднос с масляными лепешками из творога, а Диана несет кульки со сладостью.

Возле ворот я замечаю Хана в окружении двух мужчин. Он выглядит отстраненным, двумя пальцами задумчиво поглаживает бороду и лишь коротко вставляет речь.

Диана говорит, что нам теперь нужно обойти другую половину улицы и мужчина поднимает взгляд на нас.

Я хочу отвести глаза, но цепляюсь за его скрытый аккуратный жест, направленный на меня. Пальцами он обводит в воздухе свое лицо и тыкает в меня. Я замерла, не понимая.

– Платок, – прошептала Диана.

Я теряюсь. Чертов платок! Этот шелковый предатель снова сполз, несмотря на все мои попытки удержать его. Хан требует невозможного, сам дал мне эту скользящую ткань, теперь придирается! Даже его сестра носит платок куда свободнее – у Дианы видна приличная часть волос на макушке.

Длинный шифон все время соскальзывает. Искать невидимки в чемоданах у меня не было возможности. И вообще, почему он такой требовательный? Я не обязана покрывать голову полностью. Достаточно просто завязать платок спереди, в знак скорби. Но Хана, кажется, раздражает даже, если у меня ненароком выпадет хотя бы волосок.

Спокойно, Айла. Мне просто нужно вытерпеть эти три дня. Сейчас все на взводе.

К девяти часам в доме воцаряется долгожданная тишина. Гости и соседи разошлись до завтрашнего дня и мы, наконец, можем отдохнуть.

Мы даже посидели со свекровью, золовкой Дианой и стороной Фатимы в гостиной в легкой беседе, вспоминая детство Аслана, смешные моменты.

Я рада, что Фатима твердо стоит на ногах. Что не позволяет трагедии сломить ее. Не каждый человек может выстоять, когда у него умер ребенок.

Мы ужинаем из того, что осталось. Хана и его друзей женщины накормили в другом доме. Я убираюсь на кухне и пожелав добрых снов домочадцам ухожу в ту же спальню. Со свекром я сегодня не виделась. Он больше всех занят приемом мужчин и организацией похорон.

Зайдя в свое убежище, я чувствую облегчение. Усталость накрыла с головой, нужно лечь пораньше спать. Как только пройдут положенные три дня, обстановка станет легче.

Снимаю платок с головы и аккуратно сложив, кладу на комод. Пропускаю пальцы в волосы, массирую подушечками. Только смотрю на кровать и угрюмо думаю над тем, что снова придется спать в нижнем белье, как в коридоре раздаются чьи-то шаги.

Тяжелые, быстрые.

Раздается небольшой стук и затем я наблюдаю, как дверная ручка опускается. В проеме сначала проталкивается мой чемодан, а затем я вижу Хана.

Господи, а если бы я стояла голая? Его стучаться не учили?

Впрочем, мужчина даже не смотрит на меня, ставит в комнату один чемодан за другим. Последний самый маленький, где у меня хранится косметика и всякая мелочь, Хан окидывает вдумчивым взглядом и просто кладет на комод рядом со мной.

Мне тяжело находиться под его острым, пригвождающим и мрачным взглядом. Он смотрит на меня как-то… по-другому. Как будто ужесчитает меня своей собственностью, которая не нуждается ни в объяснениях, ни в человеческом отношении. Аслан никогда не смотрел на меня так дико и властно.

Но, возможно, я просто раздражаю мужчину. Уверена, он также не хотел этого брака, как и я. Просто не смог пойти против решения старших.

– Я не хочу отчитывать тебя как ребенка, Айла, – грозный голос нарушает тишину. То, как мое имя звучит с его губ… – Копаться в твоих вещах и следить за твоим поведением. Ты сама уже должна знать, как себя вести.

Я едва заметно хмурюсь, раздумывая над сказанным. Что он имеет в виду? Где я провинилась?

– Не забывай! Ты в трауре. И будешь чтить память о моем брате с достоинством.

Хан вдруг поворачивает голову на мое свадебное платье, подвешенное на дверцу шкафа.

Тяжелые складки покорно струятся вниз вместе с фатой. Хан замер, его взгляд скользит по белоснежному шелку, вышитому золотыми нитями. Платье, которое я должна была снять для мужа, а не для траура.

Он медленно подходит к шкафу, проводит пальцами по вырезу на груди, и у меня возникает жгучее ощущение, что это меня касаются там. Что это моя кожа горит там, где пальцы Хана проходятся по ткани.

– Сними.

– Завтра…

– Сейчас.

Его рука сжимает ткань. Раздается резкий звук рвущегося шва. Я вздрагиваю. Он не просто снял – он уничтожал мое платье.

Оно упало на пол бесформенной массой.

– Чтоб утром его здесь не было.

Я стиснула зубы. Сама бы сожгла, если б он не командовал.

Хан поворачивается ко мне, и вдруг его взгляд падает на мои волосы. Я машинально дотрагиваюсь до пряди – платка нет, он лежит на комоде.

Тень пробежала по его лицу. Голос стал опасным.

– Ты специально?

– Нет, я просто сняла…

Хан перекрывает дистанцию за два шага. Его пальцы впиваются в мои волосы, резко запрокидывая мою голову назад. Боль пронзила кожу, но я не издаю ни звука.

– Знаешь, что будет, если кто-то увидит тебя непокрытой?

– Но здесь же только ты… – прошептала я, не понимая его гнева. Он мой муж. Так или иначе я могу находиться перед ним без головного убора.

– Я вижу.

Его дыхание обжигает губы. Так близко. Слишком близко. Мужское тело прижало меня к комоду, и я чувствую другую опасность – не гнев, а что-то дикое, запретное, плотное, жаркое, как угли под пеплом.

Я резко уперлась ладонями в его грудь, чтобы оттолкнуть, но вместо этого пальцы сами собой предательски вцепились в тонкую ткань его рубашки. Под ней бушует что-то горячее и живое: его сердце бьется так же бешено, как мое.

Хан замер. Его дыхание, еще секунду назад ровное, теперь стало прерывистым.

Внезапно я осознаю, что стою на краю пропасти – один шаг, и падение будет неизбежным.

Его рука медленно поднимается, касаясь моей ладони, все еще прижатой к его груди.

– Ты дрожишь, – шепчет он.

Да. Но не от страха.

От чего-то другого.

От того, как его кожа обжигает мои пальцы даже сквозь ткань.

От того, как его взгляд, еще минуту назад ледяной, теперь пылает, словно угли.

От того, что я не могуубрать руку.

Хан наклоняется ближе. Его губы почти коснулись моей щеки, когда он прошептал последнее предупреждение:

– Не играй с моим терпением, Айла.

Он отпускает мои волосы, но не отходит. Его взгляд скользит по моей шее, где пульс бьется, как пойманная птица.

– Мы ведь женаты, – тихо возражаю я, не понимая почему он так суров со мной.

– Это ничего не значит. Наш брак всего лишь фикция. Ложись спать, – строго бросает он, уже отворачиваясь. – Но, если совершишь ошибку, я накажу тебя.

Когда дверь захлопнулась за ним, я остаюсь стоять посреди комнаты, все еще чувствуя на своей коже жгучую печать его пальцев. Три дня траура кажутся теперь вечностью. Но куда страшнее осознавать, что в его угрозах таится другая опасность.

Глава 6

Просторный двор усадьбы Исаевых тонет в скорби уже третий день.

Женщины в темных платках, перебирающие четки мужчины – молчаливые, сжатые, как пружины перед ударом.

Послеобеденное солнце бросает длинные тени от виноградных лоз. В воздухе пахнет дымом от мангала и свежеспиленным деревом. У нас трагедия, но остальной мир живет как обычно.

Три дня траура, наконец, заканчиваются.

На следующий день во двор заезжает машина. Мне велели открыть автоматические ворота, передав в руки пульт. Грузовик с мясом останавливается у ворот – на раздачу малоимущим и сиротам. Из кабины выходит высокий парень в черной рубашке, рукава закатаны, знакомая широкая улыбка, как у мальчишки, которая кажется невозможной после всего случившегося.

– Айла?!

Я вздрагиваю и замираю.

– Асхаб? – удивленно шепчу я, рассматривая получше повзрослевшего юношу.

Мой бывший одноклассник, тот, кто когда-то угощал меня мороженым после школы и смеялся над моими шутками. Тот, с кем я два года сидела за одной партой, потому что он… сговорился с классной руководительницей и по-своему меня защищал. На него западали все девчонки, но Асхаб всегда им назло называл меня своей будущей невестой и грозился жениться сразу после школы.

Конечно, это было ребячество. Максимум, школьная симпатия.

– Я не знал, что ты… – он запнулся, но в его глазах уже читается все: соболезнования, недоумение, боль.

Я киваю, не в силах говорить.

Получается, он и есть тот самый кузен по материнской линии Хана. Неудивительно, что я не знала. Будущую невесту обычно знакомят с родней отца, потому что она всегда ближе. По крови и по факту.

И тогда он обнимает меня.

Крепко.

Неожиданно.

Как друга. Как родную душу.

– Прости… – шепчет он мне в волосы, и его ладонь по-дружески сжимает мое плечо. – Мне жаль, что тебе пришлось это все вытерпеть. Я думал… после всего, что произошло тебя просто вернут домой.

– Меня отдали за старшего брата, – сухо отвечаю я, ибо душа все еще болит и если я начну вдумываться в это, то просто не выдержу.

– К-как это? – красивое лицо Асхаба вытягивается в шоке. – Старший брат это… за Эмирхана что ли?

Молча киваю и взглядом даю понять, чтобы мы заканчивали этот разговор.

Асхаб, еще не отойдя от шока, выгружает из грузовика пакеты с расфасованным мясом. Все готово, осталось только раздать. Тянусь в кузов, чтобы взять пакет, но парень быстро возвращается:

– Давай я. Не таскай тяжести, – его пальцы скользят по моим рукам, забирая мясо.

Я лишь устало улыбаюсь:

– Ты всегда был джентльменом.

Асхаб тихо смеется, поправляя запачканную рубашку:

– А ты всегда была самой красивой девушкой в классе. Даже сейчас…

Он не успевает закончить, и я не успеваю спросить, как сложилась его жизнь, куда он поступил, на кого учится.

Чья-то тень падает между нами, омрачая легкую атмосферу.

Хан стоит в метре от нас. И как ему удается так незаметно подходить? На лице привычная каменная маска, но глаза… В них мелькает что-то дикое.

– Асхаб, – одно слово, но отчего-то кажется, в нем звучит предупреждение.

Кузен отступает на шаг, но не теряется:

– Просто помогал Айле. Ты же не против?

Хан медленно поворачивается ко мне. Его взгляд падает на выбившуюся прядь волос. Блин!

– Платок.

Очередной приказ. Он меня душит своим контролем и мне хочется просто сжечь этот платок. И вообще все платки мира, чтобы он не мог указывать мне в чем ходить.

Впервые за три дня брака решаюсь дерзить ему.

Намеренно не поправляю небрежно съехавший платок.

– Я устала.

Тишина. Даже птицы словно перестали петь.

Асхаб нервно кашляет:

– Что ж… Мне пора…

– Заходи на чай. Весь молодняк собрался, – предлагает вдруг Хан. Но все его предложения звучат больше, как приказы.

Асхаб кивает, но перед тем, как зайти, его взгляд снова находит меня.

В доме, который расположен напротив основного большого, правда собралась вся сторона мужа. Девушки и парни разного возраста. Отчасти большинство просто поддерживают Исаевых в трауре, но молодежь тайно от старших скооперировалась и уже битый час судачит в гостиной, поедая разные вкусности из магазина.

Честно говоря, двоюродные сестры и братья Хана показались мне дружелюбными. Меня тепло приняли в свой круг и познакомили со всеми.

Хан не двигается, пока кузен не скрывается в доме. Потом разворачивается ко мне.

– О чем вы говорили? – голос низкий, как гул подземного толчка.

– О школе. Мы учились вместе.

Мужчина делает шаг ближе и цедит сквозь зубы так, что я инстинктивно вся сжимаюсь.

– Он трогал тебя.

– Асхаб обнял меня, как брат. Или это тоже запрещено?

Пытаюсь заступиться за парня, но Хан уже берет меня за локоть и грубо тащит за собой в дом.

– Подай чай гостям, – бросает он через плечо, оставив меня одну в холле.

Я успокаиваю себя. Он со всеми так. Всегда грубит. Приказывает. Слова вставить не дает. Привык всех и все подчинять. Это легко понять даже за три дня брака.

Неудивительно, что до меня он не был женат. Какая девушка выдержит такую жизнь? Или такие, как Хан думают, раз сыта и по уши обвешена золотом, то должна молчать и благодарно смотреть в рот своему мужчине?

Ставлю чашки на серебряный поднос и осторожно шагаю в гостиную.

– Ой, Айла, что ж ты не сказала? – одна из девушек срывается с дивана и бросается к подносу. – Мы бы помогли.

– Мне не трудно, – вежливо улыбаюсь, и мы с ней вместе раздаем чай желающим.

Я медлю, жду пока Асхабу дадут чай, а сама подхожу к Хану, который сидит в стороне ото всех в кресле. Не знаю… просто не хочется злить его лишний раз. Я наслышана, что в последнее время мужья бесятся, когда их жен обнимают мужчины родственники.

По мне это глупость большая. Ведь это просто родственные теплые объятия. Одна моя подруга вообще удивила меня, рассказав, что какой-то ее замужней родственнице муж запрещает выходить к гостям с босыми ногами. То есть, ее ноги помимо остального тела, должны быть закрыты.

Я не вынесу, если Хан начнет требовать от меня того же. Он уже цепляется за мои волосы. Платье на мне все эти дни неброское, но красивое. Длинное, самое главное, с закрытыми рукавами.

Я возвращаюсь в реальность, когда слышу очередной смех ребят.

– Эй, потише там, некрасиво же, – шикает одна, тайком выглядывая за шторы на улицу.

– М-да, круто иметь свой отдельный дом, – бросает родственник, глядя на Хана и меня на секунду заклинивает.

Это что же получается… Дом, в котором мы сейчас находимся принадлежит Хану? Он ничего не говорил мне об этом. Тогда почему я продолжаю жить в основном доме с его родителями?

Смотрю на него с немым вопросом в глазах, и муж, как если бы понял специально избегает контакта со мной.

Наш разговор плавно перетек к Асхабу. Парень с присущей ему самоуверенностью рассказывает о своих школьных похождениях. Ребята по очереди задают ему вопросы и когда он отвечает куда же в итоге поступил, у меня болезненно сжимается сердце.

– Челюстно-лицевой хирург, – с привычной улыбкой говорит он, но взгляд мечется в мою сторону.

Медицинский так и остался моей несбытной мечтой. Потому что долго учиться. Трудно. Мне пришлось выбрать гос.управление, но учеба моя прервалась, не успев начаться.

Мы с Асхабом в школе шутили, что вместе пойдем учиться в мед., а он в свою очередь прибавлял, что станем медиками мужем и женой.

Украдкой наблюдаю за Ханом, который сидит, стиснув руки в кулаки, но выглядит обманчиво расслабленным. Его черные глаза смотрят куда-то в пол, будто он далек от нашего разговора.

Вскоре парень нас покидает. Асхаб прощается со всеми и повернувшись ко мне, громко говорит:

– Пусть Всевышний даст тебе терпения.

Я не сообразила как ему ответить, но кажется, Асхаб и не ждал.

Глава 7

Моя рутина в новом доме стала уже привычной. После ужина я прибираюсь на кухне и чуть посидев с родителями мужа, поднимаюсь к себе.

Пора принять душ и распаковать все вещи. Теперь я поняла почему Хан меня… не трогает.

Он просто уходит в свой дом.

Но все к лучшему. Я бесконечно рада, что он ничего не требует от меня в интимном плане. И все же мне не спокойно, я же понимаю, что мужчину в этом смысле ничто не удержит. Я его законная жена. Это может случиться в любой момент…

Похороны завершены, и я позволяю себе выбрать расцветку поярче. В конце концов, к нам до сих пор приходят гости, чтобы поздравить со свадьбой. Поэтому выбор пал на нежно-сиреневое платье в мелкий цветочек с белым батистовым воротничком. Откладываю одежду с платком на кресло, а с собой в душ забираю новое белье и шелковую пижаму.

Сомневаюсь, что я уже понадоблюсь в доме, поэтому просто лягу спать.

В душе я всегда трачу много времени. Как-то само получается, пока нанесу кондиционер или маску на волосы, пока обмажусь кремом для тела или сделаю другие гигиенические процедуры.

Облачаюсь в белоснежную рубашку с полупрозрачным верхом на груди и плечах и пижамные штаны.

Мои вещи все импортные, роскошные. Такого нет ни в одном нашем магазине, потому что покупалось заграницей. Но каждый раз надевая что-то на себя, я не чувствую радости. Все это вызывает во мне тошноту.

Стоя уже в комнате, я плавными движениями сушу волосы, раздумывая нужно ли доставать фен. Так неохота разгребать все, что лежит в чемоданах.

И когда я тянусь к одному, чтобы открыть, то слышу знакомые шаги в коридоре.

О, Боже…Я же… Я же в пижаме! Он же прибьет меня на месте, увидев такой… Вчера из-за снятого по дозволенности платка отчитал, а что будет сейчас?

Бросаю в панике полотенце на кровать, судорожно цепляюсь за платье на кресле. Просовываю голову, слышу треск ткани, но сейчас так плевать. Мокрые волосы не позволяют мне продеть платье и когда дверь открывается без стука, моя голова застревает в горловине, не продвинувшись ни на сантиметр.

Представляю, как я сейчас выгляжу.

Нет, это бесполезно. Со вздохом стягиваю платье, снимая с себя. Затравленно смотрю на вошедшего Хана, стоящего у порога и наблюдающего за мной.

– Я принимала душ… Хотела лечь спать, – с губ слетают тихие оправдания. Сердце болезненно колотится в груди, я сжимаю платье в руках и думаю стоит ли продолжать. – Я не подумала, что ты зайдешь. Поэтому я… ну…

Щеки адски пылают. Он не касается меня, но я физически ощущаю его дикий взгляд на своих плечах, которые не скрывает тонкое кружево. Хан смотрит на меня так, будто раздевает взглядом. Он умеет смотреть так.

В воздухе витает тяжелый шлейф чего-то необузданного и порочного.

Инстинктивно тянусь к платку, расправленному на спинке кресла, но мужчина уже делает шаг вперед.

– Не трогай.

В его голосе нет привычной злости. Есть что-то новое – хриплое, неровное.

Замираю в центре комнаты, ощущая, как мокрые волосы оставляют влажные пятна на тонкой пижаме. От этого шелк становится полупрозрачным, обнажая больше, чем скрывая.

– Я просто…

– Помолчи.

Он не кричит. Не хватает меня за руки. Просто стоит и смотрит так, словно видит впервые. Его темные глаза скользят по моей шее, плечам, останавливаясь на каждом изгибе, который он заставляет меня прятать.

Хан вдруг устало проводит рукой по лицу, словно пытаясь стереть образ перед собой и подходит ко мне… слишком близко.

Не дышу. Смотрю на него туманным взглядом и жду гнева, приказа переодеться, очередного урока покорности. Но Хан лишь приближает лицо к моим мокрым волосам и...

Вдыхает.

Глубоко.

Как человек, который только что понял, что тонет.

– Черт возьми.

Мрачно ругается он, и это почему-то звучит как… признание.

Я вся дрожу, когда он дотрагивается до моей щеки. Но не для удара, как подумала я. А для чего-то невозможного. И его последующие слова вызывают во мне колкое удивление.

– Он смотрел на тебя, как на женщину. А ты…

– А я твоя вдова, да? – обрываю его гнев, прекрасно понимая о ком идет речь.

И вся моя дерзость исчезает, когда мужская рука властно притягивает меня к своей груди.

– Нет. Ты простомоя.

Прежде чем я успеваю что-либо осознать, его губы грубо прижимаются к моим с такой силой, что я едва не кусаю мягкие ткани.

– М-мф!

Я попыталась оттолкнуть его, но он одну руку запускает в мои мокрые распущенные волосы, другой хватает за запястье, прижимая к комоду.

Это не нежный поцелуй.

Это разрушение. Разрушение всех запретов, которые он сам же установил.

Его язык вторгся в мой рот, словно хочет стереть все следы других возможных прикосновений. Пальцы в моих волосах сжимаются так, что болит кожа головы.

Чувствую себя странно. Разъяренная, сломленная, без права отказа.

– Ненавижу тебя, – шипит Хан, не разрывая поцелуя. – Ненавижу твой запах. Ненавижу эти волосы.

Но его руки в противовес словам тянут меня ближе. Я зажата между его большим телом и комодом сзади.

Чувствую его возбуждение через тонкую ткань пижамы. Жесткое, немилосердное. И это приводит меня в чувства.

– Хан...

Он внезапно отрывается, тяжело дыша. Его глаза, всегда такие холодные, пылают от порочного желания… овладеть мной.

Я вскрикиваю, когда мужчина подхватывает меня под бедра и усаживает на комод, ловко становясь между моими раздвинутыми коленями.

Теперь выпуклость в его штанах ощущается острее. Господи, что происходит…? Неужели это все? Он возьмет меня сегодня?

Его пальцы жестко впиваются в мой подбородок, заставляя повернуть к нему голову и горячие губы снова атакуют мои.

Между ногами мучительно тянет. По телу ползет щекотка от грубой ласки этого неотесанного мужчины.

Неужели я способна так реагировать на близость с ним? Это ведь нормально? Чувствовать подобное рядом с мужем. Это ведь… дозволено.

Я боюсь Хана. Потому что он физически выше и крупнее меня. Потому что он мой муж и у него есть власть, которой нет у меня.

Но его прикосновения, его губы вызывают во мне бессовестный трепет. И я стыжусь этих чувств.

Губы Хана внезапно замирают над моей кожей.

Тяжелое дыхание. Дрожь в руках, вцепившихся в мои бедра.

И страшная, невыносимая тишина, которую нарушает его хриплый голос.

– Сотри это, – кивает на мои губы. – Сотри мой поцелуй, если осмелишься.

Я медленно будто под гипнозом поднимаю руку, дрожащие пальцы касаются собственных раскрытых губ.

И вдруг…

Он ловит мое запястье в воздухе.

– Не смей, – рычит сквозь зубы и снова приближает свое лицо к моему. Но не целует.

Хан только упирается своим лбом об мой и просто… дышит.

Я застываю на месте, еще чувствуя жесткие ладони на бедрах, бесцеремонно сжимающие их.

– Закройся, – буркнул он хрипло.

Моргаю не понимающе.

– Что?

– Накройся, черт возьми! – он резко набрасывает на меня платье с кресла. Я лишь оборачиваюсь им, как одеялом и потупив взгляд смотрю, как черные глаза застывает на мне на мгновение.

Затем Хан просто уходит. Снова оставляя меня одну.

Смотрю ему вслед, медленно провожу языком по губам, чувствуя его вкус – горький кофе и что-то еще... что-то, что принадлежит только ему одному.

Глава 8

Хан

Я не хотел эту женщину.

В день свадьбы даже толком не видел дочь Ахмедовых, лишь размазанный силуэт в белоснежном платье. Не имею привычки смотреть на то, что мне не принадлежит.

Когда старейшины объявили решение – «Ты возьмешь её в жены»– я чуть не разнес все стены в гостиной.

Она принадлежала Аслану.

Ее волосы, которые только он должен был видеть.

Ее тело, которое только он должен был обнимать.

Ее губы, которые...

Сжимаю кулаки в ярости. Нет.

Но традиция сильнее личной воли.

Я стоял в тени гостиной, когда ввели Айлу для заключения никяха со мной.

Я не хотел этого.

Не хотел брать жену брата – его запах еще витал на этих стенах, его тень еще шептала в углах нашего общего дома.

И вот она шла ко мне в белом, как невеста, но без улыбки, как пленница. Мое первое впечатление о ней… было неясным.

Айла оказалась слишком хрупкой. Ее руки слишком нежные для моего мира. Белая шея слишком тонкая, будто созданная для того, чтобы носить только тяжесть бриллиантов. Губы слишком мягкие, даже когда сжаты в гневе.

И глаза.

Миндалевидные. Зеленые, как весенняя трава после дождя. Красивые до боли.

Я ждал ее слез, мольбы, ненависти. Ждал и впитывал все в себя. Чтобы не забывать.

Я не могу видеть ее в своем доме. Разум отказывается принимать Айлу, как жену. Эта девчонка… Ей ведь только исполнилось восемнадцать. Я старше нее на тринадцать лет! Она слишком юна для брака со мной.

Знаю наверняка, что при свободном выборе она бы сбежала от меня, как горная серна от охотника. Но репутация, честь семьи – вот истинная цена свободы на этих землях. Здесь нет «Я», есть лишь «Мы».