На тончайшей паутине

– Ну так мы выкуп за нее потребуем! – не сдавался Солнышко.

– У кого?

– У ее семьи.

– Чем ты собрался брать выкуп у крестьян? Курами? Навозом? Нет, ты серьезно тупой.

– Ну тогда давайте продадим ее. Я слышал, местные землевладельцы покупают батраков.

– А вот это уже больше похоже на правду, хотя мы вряд ли много на ней заработаем. Землевладельцы берут батраков из должников, и им для работы чаще нужны мужчины. Ну или баб в наложницы, но они должны быть красивые. Эта баба, должно быть, местная, просто заблудилась.

– Эй, – он повернул голову к Ежевике и громко прокричал, будто Ежевика была глухая, – ты, мать, откудова сама будешь такая?

– Местная я, – прохрипела женщина. – Из Больших Ручьев.

– Ну вот, видишь, – покровительственным тоном продолжил рассуждать собеседник Солнышка. – Ежели мы попытаемся ее продать, а она проболтается, что местная, то нипочем ее землевладельцы не купят. А то родственники прознают, поднимут шум, проблем потом не оберешься.

– И что нам тогда делать? – с отчаянием проговорил Солнышко.

– А мне почем знать?

Собеседник потянулся, скинул сапоги и протянул к костру грязные ноги, от которых немедленно стал подниматься пар. Сидевший рядом немолодой мужчина выругался и отодвинулся подальше.

– Барон, мать твою, – проворчал он, – ты хоть предупреждай, когда копыта свои вонючие жарить будешь в следующий раз.

Тот, кого назвали Бароном, и кто был скептически настроен относительно планов Солнышка заработать на пойманной Ежевике, ничего не ответил и лишь удовлетворенно закатил глаза.

– Парни, отпустите меня! – попросила Ежевика, пытаясь придать голосу максимально жалобные интонации.

Никто кроме Солнышка не обратил внимания на ее слова.

– Ну вот как тебя отпустить-то? – сокрушенно прошептал Солнышко, садясь на корточки рядом со связанной Ежевикой. – Ты же побежишь жаловаться, мол, ходят тут злые люди.

– Не побегу!

– Побежишь!

– Не побегу!

– А я говорю, побежишь!

– Нет!

– Да!

– Хватит! Заткнитесь! – прервал их спор грубый голос.

С места поднялся высокий худой мужчина с острым подбородком и маленькими злыми глазками. Он медленно с достоинством подошел к спорящим Ежевике и Солнышку.

– Хорош рассуждать, Солнышко, просто прирежь ее. В лесу один черт не найдут.

– Но Игла, она же женщина! – в голосе Солнышка послышался ужас.

– Хорошо, чертов дамский угодник Но потом прирежь. – Игла обернулся, ожидая реакции остальных бандитов, те посмеивались. – Нам не нужны свидетели.

– Уважаемый господин Игла, – вмешалась в их спор Ежевика, – я ни в коем случае не планировала докладывать властям о встрече с такими милыми и порядочными людьми, к коим вы, несомненно, относитесь.

– Что?

– Отпустите меня, пожалуйста!

– Нет.

– Я сбежала из дома, хотела устроиться в монастырь.

– Мне плевать.

– Игла, побойся Бога, – пробурчал от костра Барон. – Милая барышня хочет посвятить жизнь служению Всеотцу и Великой Матери.

– Тебе-то что, Барон?

– Господин Игла, я уверена, что такой благочестивый поступок как сохранение жизни будущей Черной Вдове, зачтется вам и возвысит вас, когда вы предстанете пред очами Восьмикратного.

– Что?

Неожиданно рядом показался Барон. Он стоял рядом с Ежевикой и с интересом ее рассматривал.

– А вы, сударыня, своими речами вовсе не похожи на фермерскую свиноматку, пардон, пейзанку, а скорее напоминаете образованную даму. Хотя с виду по вам не скажешь, уж простите мою невольную грубость.

– Ах сударь, милый Барон, в этом-то и состоит жестокая ирония моей несчастной жизни. Сей пренеприятнейший факт и стал непреодолимой преградой на тернистом пути к счастью. Можно сказать, что я нимфа с тонкой душевной организацией, запертая в теле грубой крестьянки. – Ежевика постаралась припомнить как можно больше витиеватых фраз, почерпнутых из прочитанных книг.

Барон весело рассмеялся:

– Игла, а она мне нравится. Давай не будем ее убивать.

Глава 11

Раны еще болели, особенно при быстрой скачке, но уже не так сильно – помогли мази Санкуса, которыми тот обрабатывал глубокие порезы, оставленные кинжалом геспера. Семеро всадников быстро двигались на юго-восток от Асагены, стремясь как можно быстрее пересечь границу Анатеи и Палпима. Однако время от времени приходилось делать привалы, чтобы окончательно не загнать уставших лошадей.

По мере удаления от Асагены Мактан становился все мрачнее, а вот Фаид, наоборот, приободрился, как будто стряхнув с себя тяжесть вынужденного пребывания вдали от родины.

Стояла ранняя осень, в Анатее вовсю шли уборочные работы. Путники скакали мимо золотых полей, где крестьяне собирали пшеницу, овес, рожь, кукурузу; на громадных бахчах уже почти не осталось пузатых арбузов, дынь и тыкв. Жизнь фермеров вызывала у Мактана невольную зависть: они точно знали, что их ждет завтра, через месяц, через год. Уж у них-то нет ни интриг, ни борьбы за власть; им нет нужды опасаться ножа в спину. Конечно, представления о крестьянской жизни у принца были весьма смутными, и он понимал, что некоторые проблемы у них тоже имеются, но глядя на бескрайние просторы полей, на беззаботно смеющихся женщин, на играющих там же в поле ребятишек, на бородатых мужчин в полосатых кафтанах, деловито по-муравьиному таскающих собранный урожай в деревянные телеги, он сильнее ощущал всю тяжесть и неопределенность своего положения. Он считал их более свободными, чем власть предержащих, скованных дворцовым этикетом, многочисленными правилами и ограничениями.

В детстве он не мог просто бегать и резвиться как другие дети его возраста, окруженный десятками нянек и учителей.

«Это неприлично», «Такое поведение неподобающе для наследника престола», «Держите себя в руках, Ваше Высочество» – эти и еще бесчисленное множество похожих фраз подобно строгому ошейнику сковывали его, не давая быть собой, формируя «нужный» для будущего правителя характер, стиль поведения и образ мышления.

Конечно, будучи активным и смышленым ребенком, Мактан находил множество способов сбежать из-под опеки, но рано или поздно приходилось возвращаться и вести себя сообразно статусу. Тем не менее внутри он так и оставался бунтарем. Именно поэтому он не любил пышные пиры, монаршие охоты, балы и прочую чушь, где видел лишь притворство и маски, лживые улыбки и бесконечную лесть в попытках получить выгоду, власть и богатство. Ребенком принц мечтал, что став правителем Анатеи, изменит мир, победит ложь и раболепие, разгонит толпу алчных прихлебателей и окружит себя честными и порядочными людьми. Однако по мере взросления он стал понимать, что это невозможно. Ложь, раболепие, поиск выгоды – это часть человеческой души. Двор привлекает к себе худших людей.

– Всадники!

Мысли Мактана прервал настойчивый крик Фаида. Палпимиец беспокойно оглядывался и пытался докричаться до принца.

Мактан вынырнул из размышлений и оглянулся – в клубах пыли позади в нескольких сотнях шагов виднелся небольшой отряд всадников.