Забытый Богом

— Ты его защищаешь?

— Нет. Просто я слишком долго живу, чтобы верить в простые объяснения. Если он хотел бы тебе зла, ты бы не лежал сейчас здесь.

Раймонд не ответил. Эта мысль была неприятно разумной.

— У тебя тоже есть его кровь? — спросил он спустя время.

Миранда отвела взгляд.

— Есть запас.

— Откуда?

— Не спрашивай.

Её лицо стало закрытым, и Раймонд понял, что настаивать не стоит. Не сейчас. Может быть, никогда. В её молчании было слишком много старой боли.

Они провели вместе весь день. Солнце медленно ползло по шторам, комната то светлела, то снова погружалась в мягкую полутьму, а Миранда рассказывала о себе. Не сразу и не всё, но достаточно, чтобы Раймонд понял: за её насмешливостью скрывается не холодность, а шрам.

Ей было триста семьдесят лет. Эта цифра сначала показалась ему нелепой, почти невозможной, но чем дольше он смотрел в её глаза, тем легче верил. Она родилась в бедной английской деревне, в семье ремесленника и повитухи. Жизнь там была простой и тяжёлой: земля, работа, голодные зимы, редкие праздники, на которых радость казалась такой же необходимой, как хлеб. Всё закончилось в один день, когда на деревню напали разбойники. Миранда выжила, спрятавшись в подполе за мешками с зерном, но слышала всё: крики, мольбы, хрипы, треск горящих домов. С тех пор страх стал частью её тела. Она не доверяла тишине, не верила добрым намерениям и на любую угрозу отвечала яростью быстрее, чем успевала подумать.

Потом появился тот, кто обратил её. Он не спас её от боли, но дал ей форму, в которой эта боль могла жить вечно. Он показал ей ночной мир, кровь, власть, красоту бессмертия — и погиб, защищая её от оборотня. Миранда рассказывала об этом почти спокойно, пока голос не дрогнул. Потом слёзы просто потекли по её щекам, тихие, без рыданий, будто она давно разучилась плакать по-настоящему, но тело всё ещё помнило.

Раймонд не стал говорить. Он притянул её к себе и целовал солёные дорожки на её лице, чувствуя, как внутри него что-то болезненно сжимается. Теперь он понимал, откуда у неё кровь оборотней. Она не покупала её и не просила. Она охотилась. Выслеживала их в человеческие дни, убивала и забирала то, что давало ей возможность встретить солнце. Для неё это было не только выживанием, но и местью, которую невозможно закончить.

К вечеру за окнами посинел сумрак. Комната остыла, запах духов стал мягче, и вместе с наступающей ночью вернулась необходимость уходить. Раймонд долго не двигался, проводя пальцами по её щеке, будто пытался запомнить не лицо, а само ощущение её близости.

— Мы ещё увидимся? — спросил он. — Ты ведь не уедешь?

Вопрос прозвучал почти по-детски, но ему было всё равно. Он не умел иначе. В его жизни слишком редко появлялось то, что хотелось удержать.

Миранда взяла его за руку и сжала так крепко, что человек бы поморщился.

— Обещай, что вернёшься.

В её голосе дрогнула настоящая тревога. Не игра, не кокетство, не привычная насмешка. Она боялась потерять его так же внезапно, как нашла.

— Обещаю, — сказал Раймонд. — Клянусь.

Он поцеловал её долго, почти отчаянно, вкладывая в этот поцелуй всё, чему пока не находил слов. Потом всё же поднялся, оделся и вышел. Дверь закрылась за ним тихо, но звук этот показался Миранде слишком окончательным.

Она осталась одна.

Несколько минут она просто смотрела на дверь, за которой исчез Раймонд. Он был неловким, неопытным, ещё не до конца проснувшимся вампиром, но именно это странным образом делало его дорогим. За столетия Миранда встречала многих: сильных, древних, жестоких, прекрасных. Почти все они рано или поздно становились похожи друг на друга. Раймонд же ещё не успел окаменеть. В нём было слишком много боли, слишком много доверия и слишком много человеческого, чтобы она могла пройти мимо.

А Раймонд уже шёл по ночной дороге домой. Холодный воздух прочищал голову, но не приносил покоя. С каждым шагом один и тот же вопрос становился всё тяжелее: зачем Грэм лгал? Почему не сказал правду? Неужели все эти годы он считал Раймонда ребёнком, неспособным выдержать её? Или боялся, что правда разрушит между ними то единственное, что ещё держало их рядом?

Дом встретил его темнотой.

Раймонд остановился у порога, сжал пальцы в кулаки и лишь после этого вошёл. Грэм сидел на кухне при одной свече. Перед ним стояла старая деревянная кружка, к которой он даже не притрагивался. Лицо его казалось особенно усталым, тени легли в морщины глубже обычного.

Он не удивился.

— Где ты был? — спросил Грэм.

Раймонд подошёл к столу и остановился напротив.

— Почему ты не сказал мне?

Грэм поднял глаза.

— О чём?

— Не делай вид, что не понимаешь.

Молчание между ними стало плотным.

— Почему ты не сказал, что амулет ничего не значит? — голос Раймонда звучал тише, чем он ожидал, но от этого только жёстче. — Почему не сказал, что все эти годы я пил кровь оборотня?

Грэм медленно опустил взгляд. Плечи его едва заметно ссутулились, и в этом движении было больше признания, чем в любых словах.

— Присядь.

— Я не хочу сидеть.

— А я не хочу говорить об этом стоя посреди кухни, как на допросе.

Раймонд несколько секунд смотрел на него, затем всё же сел. Руки он положил на колени, чтобы скрыть дрожь.

Грэм провёл ладонью по лицу.

— Раз уж ты узнал… да. Я оборотень.

Слова прозвучали просто. Почти буднично. Но для Раймонда они всё равно стали ударом.

— Сколько?

— Около ста пятидесяти лет.

— И всё это время ты притворялся человеком.

— Я и есть человек, Раймонд. Просто не только человек.

— Удобное объяснение.

Грэм поморщился, но не стал спорить.

— Мы рождаемся такими. Первое превращение происходит в восемнадцать. Дальше живёшь с этим, как умеешь. Оборотни стареют медленнее людей, но не так, как вы. Чтобы сохранять молодость, нам нужна кровь вампиров. Много крови. Почти вся. Я давно отказался от этого. Мне претит то, кем я должен был стать.

— А мне ты давал свою кровь.

— Да.

— И врал.

— Да.

Это честное признание только сильнее разозлило Раймонда.

— Ты ждал, пока я случайно выйду на солнце без твоего утреннего “лекарства”?

— Если бы ты слушался и не сбегал, ничего бы не случилось, — резко сказал Грэм.

В его голосе впервые за вечер вспыхнула злость, но тут же погасла. Он устало откинулся на спинку стула.

— Я хотел рассказать. Каждый год говорил себе, что пора. А потом смотрел на тебя и думал: ещё рано. Потом ты срывался, и я снова решал, что рано. Так и прошли годы.

— Ты мне не доверял.

— Я боялся потерять тебя.

Раймонд замолчал.

Эти слова застали его врасплох. Он хотел обвинений, оправданий, привычной суровости — чего угодно, кроме такой простой правды.

Грэм посмотрел на него уже мягче.

— Ты был мальчишкой, который проснулся чудовищем и не понимал, почему хочет крови. Если бы я сразу сказал, что я оборотень, враг твоего рода, что моя кровь держит тебя под солнцем, ты бы поверил мне? Остался бы?

Раймонд не ответил.

Потому что не знал.

Тишина продлилась долго. Свеча потрескивала, бросая на стены дрожащий свет.

— Вчера я встретил девушку, — наконец сказал Раймонд.

Грэм чуть приподнял бровь.

— Девушку?

— Вампиршу.

Лицо Грэма изменилось почти незаметно, но Раймонд уловил напряжение.

— Вот как.

— Её зовут Миранда. Она… — Он замялся, сам раздражаясь собственной неловкости. — Она мне очень понравилась.

Грэм некоторое время смотрел на него, и постепенно в его взгляде вместо тревоги появилось что-то похожее на печальную, отцовскую нежность.

— Насколько понравилась?

— Настолько, что я вернусь к ней.

Старик медленно кивнул, будто ожидал именно этого.

— Ты взрослый, Раймонд. Я не могу держать тебя здесь силой. Никогда не мог, если уж быть честным. Захочешь уйти — уйдёшь.

— Я не хочу уходить.

Грэм посмотрел на него внимательнее.

— Нет?

— Нет. Я просто буду видеться с ней. Если ты… не против.

Последние слова прозвучали почти смешно после всего, что было сказано за вечер. Раймонд сам это понял, но всё равно ждал ответа.

Грэм вдруг устало усмехнулся.

— Ты спрашиваешь разрешения у оборотня после того, как сбежал к вампирше, провёл у неё день и пришёл обвинять меня во лжи?

— Видимо, да.

Улыбка Грэма стала теплее.

— Тогда не забывай пить мою кровь перед рассветом. Не хочу подметать тебя с улицы в виде пепла.

Раймонд фыркнул. Напряжение между ними не исчезло полностью, но стало мягче. Не прощение — до него было далеко. Скорее первая трещина в злости, через которую снова проступило что-то знакомое, почти семейное.

— Спасибо, — тихо сказал он.

Грэм отвёл взгляд.

— Не за что, сынок.

Раймонд хотел возразить, что после признания об оборотнях это слово звучит странно. Но не стал. Пусть звучит.

Где-то глубоко внутри, под усталостью и облегчением, уже зарождался новый беспокойный вопрос. Если Грэм оказался оборотнем, если Миранда знала о мире больше, чем говорила, если Фенрисы были не просто древним именем из уклончивых рассказов, то сколько ещё правды скрывалось вокруг него под видом заботы, легенд и случайных совпадений?

Ответы должны были прийти позже.

А пока на кухне старого дома горела одна свеча, за окном темнел лес, и двое существ, которым по всем законам следовало быть врагами, сидели друг напротив друга, не зная, как назвать то, что всё ещё связывало их крепче крови.

Глава 5. Последствия.

Сердце Марка бешено колотилось, будто пыталось вырваться из груди раньше, чем до него доберётся зверь.

Он бежал по просёлочной дороге, спотыкаясь о промёрзшие комья земли и скользя в грязи, которую ещё не успел схватить ночной мороз. Воздуха не хватало. Лёгкие горели. В правой руке он сжимал револьвер, хотя прекрасно знал: одна оставшаяся пуля его не спасёт. Не такая пуля. Не от того, что неслось за ним.

Позади, ломая кусты и оставляя в размокшей земле глубокие следы, гнался огромный волк.

Нет, не волк. Не зверь из тех, что бродят в лесах, обходят человеческое жильё и воют на луну. Это существо было слишком большим, слишком тяжёлым, слишком разумным в своей ярости. Его дыхание вырывалось хриплыми клубами пара, когти скребли по камням, а челюсти время от времени клацали так громко, что каждый звук отдавался у Марка в позвоночнике.

Он знал, за что его преследуют.

И знал, что, если зверь настигнет его, милости не будет.

Всё началось задолго до этой ночи.

Полвека назад один человек, узнавший о существовании вампиров и оборотней, решил, что мир нуждается в защитниках. Не в проповедниках, не в испуганных крестьянах с вилами и факелами, а в тех, кто будет знать, куда бить, чем стрелять и когда не дрогнуть. Так появился орден охотников — тайное братство наёмников, убийц и фанатиков, убеждённых, что их жестокость служит благой цели.

Поначалу они охотились вслепую, по слухам и обрывкам старых легенд. Потом научились лучше. Узнали слабости одних, страхи других, тайные маршруты, древние имена и места, где ночные твари прятались среди людей. Вампиры услышали об ордене первыми. Оборотни — вскоре после них. Общий враг заставил два ненавидящих друг друга рода сделать невозможное: заключить пакт.

Союз был хрупким и лицемерным, но полезным. Вампиры не должны были трогать оборотней. Оборотни — вампиров. Нарушителей карали свои же, чтобы не дать охотникам повода разжечь войну. Кроме того, существовала особая организация, помогавшая новообращённым выжить и не выдать существование ночного мира первому же испуганному городу.

На бумаге всё выглядело стройно.

В жизни — куда хуже.

Пакт нарушали. Каратели опаздывали. Новообращённые исчезали или сходили с ума раньше, чем помощь находила их. А такие, как Миранда, вообще не признавали правил, если речь заходила об оборотнях. Она могла говорить о терпимости, о разуме, о необходимости скрываться, но стоило ей встретить волка в человеческом обличье — и прошлое поднималось в ней быстрее любой клятвы. Раймонд не знал всего. Пока не знал. Миранда многое оставляла при себе.

После разговора с Грэмом его жизнь изменилась. Не сразу, не резко, но неизбежно. Он всё чаще уходил к Миранде, проводил с ней ночи и возвращался домой перед рассветом, стараясь помогать Грэму, будто мог таким образом возместить своё отсутствие. Иногда они втроём оказывались в одном разговоре — не буквально, но незримо: Раймонд приносил Миранде слова Грэма, Грэму — её едкие замечания, а сам стоял между ними, надеясь однажды соединить два мира, которые столетиями учились ненавидеть друг друга.

Ему казалось, это возможно.

Влюблённые часто принимают надежду за пророчество.

Марк же видел в этом слабость.

Охотники долго следили за Раймондом. Они не нападали сразу, не лезли в дом Грэма и не пытались взять Фенриса на улице. Марк был жесток, но не глуп. Он понимал: если ударить в самого Раймонда, тот будет защищаться как загнанный зверь. Если ударить в Грэма — можно поднять против себя оборотня, чьих возможностей никто из них до конца не знал. Но у каждого существа, даже бессмертного, есть место, куда больнее всего вонзить нож.

У Раймонда этим местом стала Миранда.

В тот вечер Фенрис шёл к ней в хорошем настроении. Он возвращался от Грэма и нёс в голове почти детскую радость: наконец познакомить их. Не сразу, не сегодня, возможно, не завтра, но сама мысль уже казалась ему победой. Грэм был единственным оборотнем, которого Миранда не хотела убить, даже если пока не готова была признать это вслух. А Миранда была единственной вампиршей, ради которой Раймонд впервые всерьёз задумался о будущем.

Дом встретил его тишиной.

Слишком плотной.

Сначала Раймонд заметил ковёр в коридоре. Он был сдвинут, смят и лежал неровно, будто по нему кого-то тащили или кто-то в спешке запнулся, пытаясь удержаться на ногах. В другой день он бы насторожился сразу, но хорошее настроение ещё несколько мгновений удерживало тревогу за дверью. Потом он увидел сломанную ручку спальни.

Тишина стала мёртвой.

Раймонд вошёл внутрь.

Запах крови ударил сразу. Её было много — на полу, на постели, на обломках мебели, на белой ткани у окна. Но тел не было. Ни живых, ни мёртвых. Он двинулся по комнате медленно, почти не дыша, хотя уже понимал: если бы Миранда была здесь, он услышал бы её. Почувствовал бы. Нашёл бы даже в полной темноте.

На тумбочке лежала записка.

Бумага была сложена аккуратно, словно приглашение на светский ужин.

«Уважаемый Раймонд Фенрис. Если вы хотите видеть Миранду живой и невредимой, вам следует прийти по адресу, указанному ниже».

Он прочитал адрес один раз. Потом второй. Потом смял лист так сильно, что бумага хрустнула в кулаке.

Ярость поднялась не сразу. Сначала пришла пустота. Та самая, что бывает в мгновение между ударом и болью. Раймонд стоял посреди комнаты, окружённый запахом её крови, и не мог понять, как мир посмел продолжать существовать. Потом пустота раскололась. Клыки прорезали дёсны, лицо исказилось, зрение налилось алым. Он швырнул в стену первый попавшийся стул, затем перевернул столик, сорвал ткань с постели, ударил кулаком по зеркалу так, что осколки осыпались на пол.

Разрушение не помогло.

Через несколько минут он опустился на пол среди обломков и закрыл лицо руками. Ему хотелось найти их сразу, разорвать, заставить каждого захлёбываться собственной кровью. Но вместе с яростью пришло понимание: один он может не успеть. Или не справиться. Или, что было страшнее всего, потерять время.

Оставался Грэм.

И ночь сама давала ему шанс.

Полнолуние.

Раймонд сорвался с места.

Грэм выслушал его молча. Ни разу не перебил, не упрекнул в беспечности, не спросил, зачем тот снова ходил к ней один. Только сидел за столом, старый, усталый, с неподвижным лицом, и чем дольше Раймонд говорил, тем мрачнее становился его взгляд.

— Нет, — сказал он наконец.

Раймонд застыл.

— Что?

— Я не пойду.

— Они убьют её.

— Они охотники, Райми. Не пьяные драчуны из переулка. Они ждали именно этого. Хотели выманить тебя. Возможно, и меня тоже.

— Значит, ты предлагаешь оставить её?

— Я предлагаю не бросаться в капкан с закрытыми глазами.

Раймонд ударил ладонями по столу.

— Она бы не оставила меня.

Грэм поднял на него тяжёлый взгляд.

— Ты знаешь её меньше года.

— Этого достаточно.

— Нет. Тебе кажется, что достаточно.

Раймонд шагнул ближе. Внутри него снова поднимался зверь, но теперь он был не голодным — он был отчаянным.

— Она для меня всё.

Эти слова повисли между ними. Простые, почти глупые, но Грэм услышал в них то, чего боялся: не юношескую страсть, не упрямство, а ту самую привязанность, которая делает бессмертного уязвимее смертного.

Старик отвёл взгляд.

— Если я превращусь, я не могу обещать, что буду думать как сейчас.

— Ты сможешь.

— Ты не знаешь.

— Знаю.

— Райми…

— Пожалуйста.

Грэм долго молчал. Потом медленно поднялся, подошёл к нему и положил ладонь на плечо.

— Хорошо. Я помогу. Но ты должен понимать: эти люди знают, с кем имеют дело. Со мной может случиться что угодно.

— Не случится.

— Не перебивай. Если я не вернусь, дом останется тебе. Не дай ему сгнить, ладно?

Раймонд хотел ответить резко, отшутиться, сказать, что старик несёт чушь, но голос сорвался. Вместо этого он обнял Грэма так крепко, словно мог удержать его человеческим одним только усилием рук.

— Спасибо.

Грэм на мгновение замер, затем обнял его в ответ.

— Мой мальчик, — тихо сказал он.

Время до ночи стало пыткой.

Раймонд ходил по комнате, останавливался у окна, снова возвращался к столу. Он представлял Миранду связанной, раненой, мёртвой, и каждый раз заставлял себя отгонять эти образы. Надежда казалась слабой, но другой опоры у него не было. Грэм ушёл в подвал перед самым восходом полной луны, велев ему не спускаться. Раймонд подчинился, хотя каждый звук снизу рвал нервы.

Сначала послышался стон.

Потом хрип.

Потом крик — нечеловечески громкий, срывающийся в рык.

Дом будто напрягся вместе с ним. Внизу что-то ударилось о стену, затрещало дерево, посыпалась пыль с потолка. Крик превратился в низкое звериное рычание, от которого у Раймонда похолодели пальцы. Он слышал, как ломается и перестраивается тело, как кости принимают иную форму, как человеческое дыхание становится дыханием хищника.

Когда из подвала поднялся огромный волк, Раймонд впервые по-настоящему понял, что такое оборотень.

Грэм исчез.

Перед ним стояло существо выше любого зверя, которого он видел, с густой тёмной шерстью, мощной грудью и глазами, в которых всё ещё теплился разум. Эти глаза удержали Раймонда на месте. Страх был сильным, почти животным, но поверх него пришло узнавание.

Волк резко выдохнул и повернул голову к двери.

Раймонд понял.

Они бежали через город, стараясь держаться тёмных улиц и пустых переулков. Грэм двигался быстрее любого вампира, почти бесшумно для своей чудовищной тяжести, и несколько раз Раймонду приходилось ускоряться изо всех сил, чтобы не потерять его в темноте. Луна стояла высоко, снег отражал её свет, и всё вокруг казалось слишком ясным для ночи.

На окраине они остановились.

Впереди стояло старое здание, заброшенное с виду, но не пустое. Раймонд слышал дыхание людей внутри. Слышал металл оружия, скрип половиц, приглушённые голоса. И где-то глубже, за стенами и запахом пота, пороха и страха, он уловил её.

Миранду.

Живую.

Он подошёл к Грэму и коснулся его шерсти. Та была жёсткой, холодной от снега, но под ней чувствовалась мощь живого тела.

— Будь осторожен, пожалуйста, — сказал он.

Волк посмотрел на него. В этом взгляде было больше ответа, чем могли бы дать слова.

Затем Грэм сорвался с места.

Удар был таким сильным, что стена здания разлетелась внутрь, словно сделанная из трухлявых досок. Тут же послышались крики, выстрелы и рык, в котором смешались ярость, боль и что-то пугающе человеческое. Раймонд несколько секунд стоял снаружи, сжимая кулаки, пока не понял, насколько жалко выглядит собственное ожидание.

Он ведь пришёл спасать её.

Он рванул внутрь.

В коридорах пахло кровью, порохом и смертью. На полу лежали тела, некоторые ещё дёргались, другие уже были разорваны так, что Раймонд не стал задерживать на них взгляд. Грэм прошёл через охотников, как буря через сухой лес, но борьба продолжалась. Где-то впереди гремели выстрелы, трещали двери, кто-то молился, кто-то звал Марка.

Из бокового прохода на Раймонда выскочил мужчина с бледным от ужаса лицом. В его руке дрожал пистолет. На мгновение их взгляды встретились, и Раймонд коснулся его мыслей. Записка. Адрес. Миранда на стуле. Кровь на полу.

Он.

— Какая удачная встреча, — произнёс Раймонд тихо.

Охотник попытался поднять оружие, но не успел. Раймонд оказался рядом быстрее, чем тот моргнул, и ударил ребром ладони. Тело рухнуло на пол.

Он не стал смотреть второй раз.

Запах Миранды вёл его дальше.

Комната находилась в глубине здания, за тяжёлой дверью, которую кто-то запер снаружи. Замок не выдержал одного движения. Раймонд ворвался внутрь и увидел её.

Миранда сидела на стуле, связанная, с опущенной головой. В груди у неё торчал деревянный кол. На полу под ногами темнела кровь. Несколько мгновений Раймонд не мог двинуться, потому что страх, который он всё время отгонял, вдруг стал телом, запахом и видом.

Потом он оказался рядом.

— Мира…

Она не ответила.

Руки у него дрожали, когда он вытащил кол из её груди. Миранда резко вдохнула, будто тело вспомнило, что ещё может жить, но глаза не открыла. Кол не убивал вампира сразу, если его не оставить достаточно долго и не довершить дело огнём или солнцем; он парализовал, пригвождал сознание к тьме. Раймонд перерезал верёвки, подхватил её на руки и прижал к себе.

— Я здесь, — сказал он, хотя она не могла его слышать. — Я здесь.

Выбраться оказалось труднее.

Он почти дошёл до пролома в стене, когда боль взорвалась в колене. Раймонд рухнул, не удержав равновесие, и выронил Миранду в снег. В первые секунды он не понял, что случилось. Боль была слишком резкой, слишком жгучей, будто внутрь ноги влили огонь.

— Больно, скотина?

Голос Марка прозвучал позади.

Раймонд попытался подняться, но колено тут же пронзило новой волной боли. Марк вышел из тени, держа револьвер обеими руками. Лицо его было в крови — чужой или собственной, Раймонд не знал.

— Необычные пули, — сказал охотник. — Серебро. Достаточно ввести его в тело — и даже такая падаль, как ты, начинает понимать, что бессмертие сильно преувеличено.

Раймонд сжал зубы. Каждое движение отдавалось болью, но он всё равно потянулся к Миранде.

Марк подошёл ближе и приставил дуло к его спине чуть ниже лопатки.

— Не дёргайся. Следующая будет в сердце.

Раймонд замер.

Он слышал дыхание Марка, слышал его бешеный пульс, слышал, как где-то внутри здания всё ещё рычит Грэм. Слышал собственную ненависть так ясно, будто она тоже имела голос.

— Ты правда думаешь, что защищаешь людей? — прохрипел он.

— Я знаю, что защищаю людей.

— От таких, как я?

— От таких, как вы все.

Марк нажал сильнее, и холод металла впился в спину.

В этот миг позади них снова треснула стена.

Охотник обернулся на долю секунды — и этой доли хватило, чтобы страх победил ненависть. Он отступил, затем сорвался с места и побежал к лесу. На снег упала небольшая эмблема, выскользнувшая у него из кармана.