Забытый Богом

В ту же ночь в полутёмной комнате трактира собрались тринадцать человек в тёмных плащах. На груди у каждого висел амулет с клыками — знак братства, слишком старого, чтобы нуждаться в громких клятвах. Они сидели вокруг стола, и свечи бросали на их лица неровный свет.

Марк стоял во главе.

За годы его лицо стало суше, а взгляд — холоднее. Он не любил долгих разговоров, если решение уже принято.

— Хватит, — сказал он. — Мы предупреждали Грэма.

— Мы предупреждали его о мальчишке, — возразил один из охотников. — Но это было двадцать лет назад.

— И что изменилось? — Марк повернул к нему голову. — Он вырос? Научился лучше прятать клыки? Сегодня утром нашли девушку с разорванным горлом. Это достаточно похоже на доказательство?

— Мы не знаем, что это был Раймонд.

Марк усмехнулся.

— А кто ещё? Старые сказки ожили сами по себе?

Несколько человек молчали. Несколько смотрели в стол. Имя Грэма всё ещё имело вес, даже после всех лет, даже после его упрямства. Не все были готовы идти против человека, который когда-то стоял с ними плечом к плечу.

— Я не пойду против друга, — сказал один из старших охотников. — Не так. Не без разговора.

— Разговоры закончились, когда его питомец снова начал убивать.

— Ты называешь его питомцем, потому что тебе так проще.

Марк медленно положил ладонь на стол.

— Я называю вещи своими именами.

Тишина стала густой.

Франклин, сидевший по правую руку от Марка, всё это время молчал. Он был из тех людей, кто не тянется к оружию первым, но редко промахивается, когда всё же берёт его в руки. Среди тринадцати он слыл голосом трезвости — не милосердия, а именно трезвости, что в их деле было куда ценнее.

— Предлагаю голосовать, — произнёс Марк.

Он поднял руку.

За ним последовали ещё пятеро.

Шесть.

Недостаточно для решения всего братства, но достаточно для людей, которые давно перестали ждать разрешения.

Марк окинул взглядом остальных.

— Хорошо. Тогда сделаем это без вас.

Он первым вышел из комнаты. За ним поднялись пятеро. Дверь трактира хлопнула, снаружи послышались шаги, ржание лошадей, короткие команды. Через несколько минут копыта застучали по дороге, унося отряд в ночь.

В комнате остались те, кто не поднял руку.

Некоторое время никто не говорил.

— Надо остановить их, — наконец произнёс один из охотников.

Франклин медленно поднялся.

— Знаю.

Он поправил плащ, бросил взгляд на погасшую почти до основания свечу и вышел следом.

Этой ночью город снова должен был вспомнить, что чудовища бывают не только с клыками.

Глава 3. Зеркальная встреча

Полгода спустя

Шесть месяцев прошло с той ночи, когда Раймонд снова сорвался. Шесть долгих месяцев, за которые дом Грэма окончательно стал похож на клетку. Старик почти не выпускал его за порог, будто держал не ученика, а дикого зверя, способного в любой миг сорваться с цепи и вцепиться в первое живое горло. Впрочем, Раймонд понимал, что злиться на это бесполезно: Грэм был прав чаще, чем хотелось признавать. Каждая вылазка в город могла закончиться смертью — чужой или его собственной. И всё же он сбегал. Не каждый день, не каждую неделю, но достаточно часто, чтобы сам факт послушания оставался лишь красивой ложью.

В ту ночь снег лежал вокруг дома плотными белыми сугробами. Раймонд разгребал его почти машинально, стараясь занять руки и не думать о том, как сильно ему хочется уйти. Лопата казалась игрушкой. Там, где обычный человек провозился бы до утра, он справился за считаные минуты, оставив после себя ровную дорожку от крыльца до сарая. Закончив, он замер у окна и стал ждать, пока в комнате Грэма погаснет свет.

Старик долго не ложился. Его тень несколько раз проходила по стене, останавливалась у стола, затем снова исчезала. Раймонд стоял неподвижно, слушая скрип половиц, негромкое покашливание и редкое потрескивание дров в очаге. Когда огонь в окне наконец погас, он выждал ещё полчаса. Полчаса тишины, в которой собственное мёртвое сердце почему-то казалось тяжелее живого.

Потом он исчез.

Так быстро, что снег на подоконнике едва дрогнул.

Город встретил его холодом, дымом из труб и редкими огнями в окнах. Поселение разрасталось год от года, притягивая к себе людей, будто новая земля могла дать им то, чего не дала старая: богатство, свободу, забвение, новую жизнь. Раймонд часто думал об этом, бродя по ночным улицам. Люди приезжали сюда с надеждой, строили дома, открывали лавки, рожали детей, сплетничали у церкви и умирали так же охотно, как в любом другом месте. Они верили, что способны начать сначала. Он же знал, что от себя уехать невозможно.

Слухи о ночном чудовище становились всё громче. На рынках шептались об обескровленных телах, о бледном человеке с красными глазами, о демоне, которому нельзя смотреть в лицо. Иногда истории становились настолько нелепыми, что Раймонд едва сдерживал усмешку. Люди придумывали чудовищу рога, копыта, крылья, козлиную морду, голос мертвеца и запах серы. Никому не приходило в голову, что чудовище может выглядеть как молодой мужчина в тёмном плаще, проходящий мимо с опущенным взглядом.

Но в ту ночь его мучили не слухи и не страх быть пойманным. Одиночество грызло изнутри куда сильнее голода. За все прожитые годы он не встретил никого, похожего на себя. Никого, кто понимал бы, каково это — слушать чужие сердца, бояться собственной жажды и чувствовать, что мир людей всегда будет отделён от тебя тонким, но непреодолимым стеклом. Иногда ему казалось, что он действительно последний. Последний не только из Фенрисов, но и вообще последний в своём роде. Мысль об отъезде возвращалась всё чаще: уехать, сменить имя, исчезнуть там, где никто не знает его лица, где не будет ни Грэма, ни охотников, ни этих улиц, пропитанных памятью о крови.

«А почему бы и нет?» — подумал он, проходя мимо лавки с парфюмерией.

И в тот же миг остановился.

За стеклом, среди флаконов и тонких коробочек, стояла девушка. Темноволосая, с кожей бледнее зимнего снега и лёгким румянцем на щеках, настолько аккуратным, будто он был нанесён не кровью, а кистью художника. Она держала у лица маленький флакон и вдыхала аромат духов, но в её движениях было что-то неправильное для человека: слишком плавное, слишком точное, лишённое случайности. Раймонд понял это раньше, чем успел подумать.

Она подняла глаза.

И мир вокруг словно исчез.

В её взгляде что-то вспыхнуло — не удивление, не страх, а узнавание. Словно она увидела не прохожего за окном, а ответ на вопрос, который задавала слишком долго. В следующее мгновение Раймонд почувствовал прикосновение чужого сознания. Лёгкое, осторожное, но настойчивое. Не слова. Не мысли в обычном смысле. Скорее попытку коснуться того, что он сам всегда считал запертой частью себя.

Он вздрогнул.

Она читала его.

Инстинкты, о которых Грэм рассказывал лишь намёками, проснулись мгновенно. Разум Раймонда рванулся навстречу, не спрашивая разрешения. Их ментальные щиты столкнулись — коротко, резко, почти болезненно. На лице девушки мелькнуло настоящее удивление, затем губ коснулась улыбка.

Она поняла.

И дала понять ему.

Раймонд не сразу заметил, что уже стоит у входа. Дверь лавки открылась, звякнул колокольчик, и девушка вышла на улицу, запахнув тёмный плащ. От неё пахло холодом, снегом, дорогими духами и чем-то ещё — слабым, почти неуловимым ароматом крови, скрытым под слоями чужих запахов.

Он взял её руку прежде, чем успел подумать, и поднёс к губам. Кожа была холодной, но не мёртвой. Скорее вечной.

— Редкость — встретить кого-то из своих в таком захолустье, — сказала она.

Голос её прозвучал спокойно, почти насмешливо, но за этой насмешкой Раймонд уловил то же напряжение, что жило сейчас в нём самом.

— Я не думал, что это возможно, — ответил он и услышал, как предательски дрогнул собственный голос.

— Значит, тебе повезло больше, чем ты ожидал.

Она посмотрела на него внимательнее. В её карих глазах не было ни человеческой мягкости, ни хищной пустоты. Там жила усталость того, кто видел слишком много, и любопытство того, кто всё ещё способен удивляться.

— Меня зовут Миранда.

Имя легло на слух так естественно, будто он уже знал его раньше, просто забыл.

— Раймонд, — сказал он после короткой паузы. — Раймонд Фенрис.

На этот раз удивление в её глазах стало заметнее.

— Фенрис, значит.

— Ты знаешь это имя?

— Слышала.

Она улыбнулась, но не стала объяснять. И почему-то именно это заставило Раймонда поверить ей сильнее, чем если бы она сразу начала рассказывать всё, что знает.

— Что-то подсказывает мне, Раймонд Фенрис, что тебя обратили совсем недавно.

— Двадцать два года назад.

Миранда тихо рассмеялась.

— Для нас это и значит недавно.

Он смутился, сам не понимая почему. Рядом с ней собственный возраст вдруг показался смешным. Все уроки Грэма, все запреты, все попытки казаться сильнее и старше рассыпались от одного её взгляда.

— Птенец, только выпавший из гнезда, — сказала она мягче. — И, судя по всему, не слишком хорошо понимающий, куда попал.

— Меня учили.

— Кто?

— Один человек.

— Человек? — В её голосе мелькнула тень насмешки. — Как трогательно.

— Он спас мне жизнь.

— Тогда у него редкое терпение.

Раймонд не нашёлся, что ответить. Миранда сделала шаг ближе, и расстояние между ними стало опасно малым. Он чувствовал её присутствие не только рядом, но и где-то глубже — на краю сознания, там, куда раньше не пускал никого.

— Я могла бы помочь тебе, — сказала она. — Показать то, чему человек не научит.

— Например?

— Например, как перестать бояться собственной природы.

Эти слова прозвучали слишком точно. Раймонд отвёл взгляд, но она уже поняла.

— Я как раз собирался… перекусить, — произнёс он, стараясь вернуть себе хотя бы видимость спокойствия.

Миранда посмотрела мимо него, на улицу, где за углом проехала карета и скрылась в снежной дымке.

— Позволь сегодня угостить тебя.

— Угостить?

— Жди меня вон там. За углом. Там достаточно темно.

Она улыбнулась — легко, почти весело, будто речь шла не о крови, а о бокале вина на балу. В следующее мгновение её уже не было рядом. Раймонд уловил лишь движение плаща, запах духов и пустоту, оставшуюся после её исчезновения.

Он пошёл в указанный переулок.

Ожидание оказалось мучительным. Он прислушивался к каждому шагу, к каждому шороху, к каждому голосу в отдалении. Впервые за долгое время его волновал не голод, а странное, почти детское нетерпение. Она вернётся или исчезнет так же внезапно, как появилась? Была ли эта встреча чудом или очередной ловушкой, которую он не сумел распознать?

Миранда вернулась через несколько минут.

Не одна.

Рядом с ней шла белокурая девушка в дорогом платье, слишком лёгком для такой ночи. Её лицо было красивым, но пустым, взгляд — рассеянным, покорным. Она двигалась как человек во сне, не сопротивляясь руке Миранды на своём запястье. Раймонд едва коснулся её сознания и тут же услышал имя, всплывшее на поверхности мыслей: Марта. Дочь кого-то важного, привычная к балам, комплиментам и тому, что мир раскрывает перед ней двери раньше, чем она успевает постучать.

— Знакомься, — сказала Миранда. — Марта. Из тех, кто с детства учится смотреть на всех остальных сверху вниз.

Марта повернула к нему лицо и улыбнулась пустой, зачарованной улыбкой.

— Очень приятно, — прошептал Раймонд.

На этот раз он не стал бороться с собой.

Клыки обнажились почти без боли. Он притянул девушку ближе, бережно, почти нежно, и склонился к её шее. Чары удерживали её в тишине; лишь короткий прерывистый вздох сорвался с губ, когда его зубы вошли в кожу.

Кровь оказалась сладкой.

Иной, чем у простых горожан. В ней чувствовались вино, пряности, беспечность, сытая жизнь под тёплыми крышами. Раймонд пил медленно, не из необходимости, а из жадного желания растянуть мгновение. При этом он всё время чувствовал взгляд Миранды. Она наблюдала за ним без отвращения, без страха, без той усталой строгости, с которой смотрел Грэм. В её глазах было одобрение. Понимание. Признание.

Когда Марта ослабла, Раймонд отстранился и, встретившись с Мирандой взглядом, молча передал ей обмякшее тело. Та приняла его с улыбкой, склонилась к другой стороне шеи и вонзила клыки с такой естественной грацией, будто совершала древний ритуал. Она пила жаднее, чем он, но не грубо; в каждом движении чувствовался опыт, отточенный годами, которые Раймонд даже не мог вообразить.

Сердце Марты вскоре сбилось, затихло и наконец остановилось.

Тишина, наступившая после этого, показалась почти священной.

Миранда отпустила тело, и оно сползло к стене, оставшись в тени между двумя домами. Раймонд должен был почувствовать вину. Наверное, часть его действительно ждала её. Но вместо вины пришло другое — странное облегчение, будто всё, что он прятал в себе годами, наконец увидели и не отвернулись.

Миранда подошла ближе. На её губах ещё блестела кровь.

— Вот так, — прошептала она. — Не стыдиться. Не отрицать. Не дрожать перед тем, чем ты являешься.

— Грэм говорит, что если не бояться зверя, он сожрёт всё человеческое.

— А если только бояться, — ответила она, — он всё равно сожрёт. Просто медленнее.

Эти слова ударили глубже, чем она могла знать.

Раймонд хотел возразить, но Миранда уже коснулась его лица. Её пальцы были холодными, губы — тёплыми от чужой крови. Поцелуй вышел резким, почти жестоким, но в нём не было пустой похоти. Это было узнавание. Двое существ, слишком долго говоривших с миром на чужом языке, вдруг услышали родную речь.

Он ответил сразу, с такой силой, будто боялся, что она исчезнет, стоит ему отпустить её хоть на мгновение. Миранда прижала его к кирпичной стене, засмеялась ему в губы — тихо, хрипло, счастливо. В этом смехе было слишком много одиночества, чтобы принять его за простую радость.

— Боже, как долго я ждала, — сказала она, прерывая поцелуй. — Кого-то, кто поймёт. Кого-то, кто принесёт краски в эту бесконечную ночь.

Раймонд смотрел на неё и понимал, что любые слова будут слабее того, что уже произошло. Ещё час назад он думал об отъезде, о пустоте, о вечности, которая не обещала ничего, кроме повторения одних и тех же ночей. Теперь перед ним стояла Миранда — тёмная, прекрасная, невозможная, и весь мир вдруг сузился до её дыхания, её голоса, её пальцев на его лице.

Он поцеловал её снова.

Снег падал на крыши и мостовую, укрывая следы крови у стены. Где-то вдали проехала карета, кто-то засмеялся за закрытым окном, город продолжал жить, не зная, что в одном из его тёмных переулков для Раймонда Фенриса закончилась прежняя вечность и началась новая.

В ту ночь он впервые за долгие годы перестал чувствовать себя последним.

Глава 4. Иллюзии и откровения

Сознание возвращалось медленно, будто Раймонд выплывал из густой тёплой воды. Он открыл глаза не сразу; сперва ощутил мягкость постели, запах чужих духов на подушке и тихий покой комнаты, в котором не было ни голоса Грэма, ни скрипа старого дома, ни привычного шороха леса за стенами. Потом сквозь щель в шторах пробился первый солнечный луч, коснулся лица, и Раймонд резко зажмурился, ожидая боли. Боли не последовало.

Он отвернулся, уткнувшись в подушку. На ткани ещё держался запах Миранды — сладковатый, холодный, с едва уловимой горечью крови. В памяти всплывали обрывки прошедшей ночи: её смех, тёмные волосы на бледных плечах, чужая кровь на губах, долгий разговор в полумраке спальни. Чем больше он вспоминал, тем сильнее в нём крепло странное чувство, к которому он не привык. Не простое желание и не благодарность за избавление от одиночества. Скорее опасная привязанность, слишком быстрая, слишком живая для существа, которое давно должно было научиться ждать.

Миранда оказалась совсем не той, кем показалась в переулке. За насмешливой улыбкой, за лёгкостью, с какой она говорила о крови и смерти, скрывалось нечто куда более глубокое и уставшее. Раймонд видел это ночью — в паузах между её словами, в том, как она иногда замолкала, будто прислушиваясь к далёкому прошлому. Она пугала его и одновременно притягивала сильнее, чем всё, что он знал прежде.

И тут мысль ударила резко, как ножом под рёбра.

Он не дома.

Не в своей постели.

Не под присмотром Грэма.

Раймонд приподнялся на локте, и тревога мгновенно вытеснила остатки сонной истомы. Старик наверняка уже заметил его отсутствие. Он представил тяжёлый взгляд наставника, складки у рта, то молчаливое разочарование, которое всегда действовало хуже крика. Странно было признавать, но именно это удерживало Раймонда рядом с Грэмом сильнее любых запретов. Он мог бы уйти. Мог бы исчезнуть. Его силы хватило бы, чтобы разорвать старика пополам, если бы тот попытался остановить его. И всё же какая-то невидимая связь снова и снова возвращала его в старый дом, к суровым урокам, к крови в глиняном стакане, к человеку, который стал ему почти отцом.

Комната была пуста.

Раймонд медленно осмотрелся. Ни записки, ни следов спешки, ни голоса за дверью. Даже запах Миранды почти выветрился, оставшись лишь на подушке и смятом одеяле. В голове тут же возникли два объяснения, и оба были неприятны. Либо для неё прошедшая ночь значила куда меньше, чем для него, либо она ушла по делам, не посчитав нужным сказать куда. Он вдруг понял, что почти ничего о ней не знает. Только обрывки: любовь к риску, привычка смеяться тогда, когда другой промолчал бы, странная привязанность к чаю с лимоном, презрение к высшему обществу и умение носить его маску так убедительно, будто презрение это было лишь ещё одной драгоценностью на шее.

Лёгкие шаги в коридоре оборвали его мысли. Раймонд замер, сам не замечая, как задержал дыхание. Дверь открылась без стука, и вместе с холодным воздухом в комнату вошёл знакомый аромат духов. Миранда появилась на пороге в тёмном пальто, с растрёпанными волосами и счастливой, почти детской улыбкой, которая на миг сделала её моложе всех прожитых столетий. Лишь в уголках глаз оставалась тень усталости, не исчезавшая даже теперь.

— Доброе утро, коварный вампирчик, — прошептала она, сбрасывая пальто на ближайший стул.

Раймонд не успел ответить: она уже забралась к нему на постель, прижалась рядом и покрыла его лицо быстрыми лёгкими поцелуями. В её ласке было что-то жадное, почти отчаянное, будто она боялась, что стоит остановиться — и он исчезнет, растворится, окажется сном. Эта простая нежность неожиданно тронула его сильнее, чем ночная страсть. Ей нужен был не просто любовник. Ей нужен был тот, кто не состарится, не умрёт через несколько десятков лет, не станет ещё одной потерей в длинной цепи потерь. Такой же, как она. Вечный.

— Доброе утро, Мира, — пробормотал он, запуская пальцы в её тёмные волосы.

Они лежали рядом, сплетённые в ленивом молчании. Её пальцы скользили по его груди, выводя невидимые узоры, а он всё ещё не мог поверить, что ещё вчера считал себя последним существом своего рода. Покой длился недолго. Солнечный луч вновь коснулся края постели, и Раймонд вдруг резко сел, будто только сейчас понял невозможность происходящего. Он не горел. Не кричал. Не рассыпался пеплом. Утро уже наступило, а он был жив.

— Почему я…

Миранда приложила палец к его губам.

— Не сгорел? — закончила она за него, и на её лице появилась та самая хитрая, знающая улыбка. — Потому что всю ночь я подливала тебе кое-что в стакан. А теперь ты хочешь спросить, почему я сама спокойно хожу при дневном свете.

Раймонд машинально коснулся амулета на груди.

— У тебя тоже есть защита? Кольцо или талисман?

Миранда посмотрела на него так, словно он сказал нечто одновременно смешное и тревожное.

— Защита? — переспросила она. — О чём ты, Райми?

— У меня есть амулет. Грэм сказал, что он оберегает меня от солнца.

Несколько секунд Миранда молчала. Потом тихо рассмеялась, но смех этот не был злым. В нём звучала скорее грусть человека, которому только что показали чужую наивность слишком крупно и слишком близко.

— Мальчик мой… кто внушил тебе эту чушь?

Раймонд нахмурился.

— Человек, который спас мне жизнь.

Он попытался подняться, но невидимая сила мягко, почти ласково прижала его обратно к постели. Тело послушно отказалось двигаться, и от этого по спине пробежал холод. Миранда не изменилась в лице; она всё так же лежала рядом, спокойная и красивая, только в глазах её появилось предупреждение.

— Полежи, — сказала она. — Я должна кое-что объяснить. Не бойся. Я не причиню тебе вреда.

— Тогда отпусти.

— Отпущу, когда пойму, что ты не бросишься к двери раньше, чем дослушаешь.

Страх поднимался быстро, но не был похож на страх перед врагом. Скорее перед правдой, которая уже стояла у порога. Раймонд заставил себя расслабиться.

— Хорошо. Я слушаю.

Невидимое давление исчезло. Миранда устроилась рядом, но теперь её голос стал серьёзнее.

— Вампиры не могут находиться на солнце. Это не сказка и не суеверие, а правило, которое пережило всех, кто пытался с ним спорить. Защитить нас могут лишь две вещи: особое стекло, обработанное так, чтобы задерживать солнечный свет, или кровь оборотня. Если ты встретил рассвет и остался жив, значит, ты пил кровь оборотня.

Раймонд смотрел на неё, не двигаясь.

— Нет.

— Да.

— Грэм давал мне кровь животных.

— Он говорил тебе, что это кровь животных, — поправила Миранда. — А это не одно и то же.

Рука Раймонда вновь сжала амулет. Камень, который долгие годы казался оберегом, вдруг стал просто куском серой бесполезной породы на старом шнурке. Все утренние стаканы, все наставления Грэма, все его уклончивые ответы — всё сложилось в картину настолько очевидную, что от неё стало тошно.

— Значит, он… держит оборотня? — голос прозвучал хрипло.

— Маловероятно. Ни один оборотень не позволит держать себя на прокорм, не разорвав пленителя на части. Скорее твой лесник сам оборотень.

В комнате стало слишком тихо.

Раймонд опустил взгляд. Грэм. Суровый, упрямый, ворчливый Грэм, который учил его не убивать людей, грозился привязать к стулу, если он снова сорвётся, приносил кровь по утрам и каждый раз отворачивался, когда Раймонд задавал лишние вопросы. Всё это время он был не просто человеком, знающим слишком много. Он был тем, кого вампиры должны были считать врагом.

— Кто они? — спросил Раймонд. — Оборотни.

Миранда некоторое время изучала его лицо, затем наклонилась и коснулась губами его губ — коротко, почти утешающе.

— Люди, способные принимать облик огромных волков. Не тех, что бродят по лесам. Крупнее, сильнее, свирепее. В полнолуние их природа берёт верх, и тогда лучше не оказываться рядом. Их укус смертелен для нас, но их кровь даёт несколько дней защиты от солнца. Говорят, их род идёт от древнего племени Ликанос. Они гордятся своей честью, своей силой, своей верностью стае. И почти все они ненавидят нас.

— А мы их?

— Не меньше.

Раймонд горько усмехнулся.

— А Грэм меня вырастил.

— Потому я и сказала, что тебе повезло.

В голосе Миранды прозвучало нечто странное. Не просто удивление — зависть. Ей, прожившей почти четыре века, было трудно представить оборотня, который добровольно кормит вампира своей кровью, прячет его, учит и терпит его ошибки. Раймонд тоже теперь не знал, как это понимать.

— Каждое утро, — произнёс он. — Он давал мне пить и говорил, что так надо. Что амулет защищает меня. Что я должен привыкать к животной крови. Всё это было ложью.

— Не всякая ложь рождается из предательства, — сказала Миранда.

Он посмотрел на неё.