Книга 10. Следствие ведут духи. Река забытых адресов

Олеся записала два номера телефонов и закрыла дверь. Настасья Петровна вытерла пол, потом посмотрела на наш стол.

— Пол отмою. Стол освобождайте.

Я разложила найденные ошибки по источникам. Автоматический импорт по-прежнему казался самым простым объяснением. Нужно было подтвердить фактическое число жилых домов и показать району, где именно разошлись записи.

На одном из старых листов, принесённых мужчиной с багром, сохранился штамп осеннего обхода. Внизу была подпись участкового. Я сфотографировала лист и набрала его номер.

Перед звонком мы сравнили даты. Осенний обход застал людей в домах, а свежую паводковую ведомость выгрузили из реестра строений. Реестр показывал статус дома, но не фактическое проживание. Версия о неудачном объединении становилась удобнее.

Участковый ответил не сразу. Сперва в трубке хлопнула дверь, потом он попросил назвать причину звонка.

— Проверяем список ранней эвакуации по нижней улице, — начала я. — В нём нет людей, которые живут там постоянно. Нужны данные вашего осеннего обхода.

— Персональные данные по телефону я вам не передам.

— Мне пока не нужны фамилии. Подтвердите число жилых домов.

— Вера Сергеевна, число тоже надо смотреть по журналу. А журнал не у меня в кармане.

— На копии ваш штамп.

— Штамп мой. Копия ваша. Это разные основания для ответа.

Олеся, сидевшая напротив, прикрыла улыбку ладонью. Настасья Петровна поставила перед ней чашку и взглядом велела не мешать.

Я попыталась зайти с журналистской стороны. Участковый выслушал меня до конца.

— Тогда я направлю официальный запрос. Но ситуация связана с паводком. Можно хотя бы понять, сколько домов вы проверяли осенью?

— Сформулируйте вопрос без фамилий и диагнозов.

Последнее слово он произнёс не случайно. Видимо, Олеся успела поговорить с ним раньше меня.

Я посмотрела на закрытую графу в таблице. Олеся заметила этот взгляд.

— Сколько домов нижней улицы были фактически жилыми во время последнего обхода?

В трубке зашелестели страницы. Участковый искал журнал.

— Девять.

В паводковой ведомости жилыми считались пять. Я переспросила, чтобы не ошибиться.

— Девять домов?

— Девять. Печи работали, люди были на месте. По отдельным адресам отвечу только официально.

— Восемнадцатый проверяли?

— Это уже отдельный адрес.

— Значит, да?

— Значит, направьте запрос.

Он помолчал, и шорох страниц прекратился. Затем всё же добавил:

— Статус сезонного дома мы при обходе не присваиваем. Мы отмечаем, живёт человек или нет. Осенью там жили.

— А почему в паводковый список попали лишь пять?

— Не ко мне вопрос. Этот список собирали из реестров, а не из моего журнала.

— Кто сводил данные?

— В шапке документа должен быть исполнитель.

В шапке стояло название районного отдела без фамилии. Телефон внизу вёл на общую линию, которая вечером уже не отвечала.

— Завтра дам письменное подтверждение по числу домов, — сказал участковый. — По людям — в установленном порядке.

— Этого хватит для первого запроса. Спасибо.

После звонка я вписала рядом две цифры: пять и девять. Разница была слишком большой для одной случайной опечатки. Автоматический импорт объяснял расхождение форматов. Но оставалось непонятно, почему для паводкового списка взяли менее точные данные.

Олеся достала из конверта девять подтверждённых адресных строк и разложила их у яблочной чашки. Затем отсчитала пять домов из паводковой ведомости. Четыре листка остались ближе ко мне. На каждом был адрес, за которым стоял живой человек, но в официальной карте эти листки не имели пары.

Я могла написать в запросе, что данные расходятся почти вдвое. Для этого не требовались фамилии и рассказы о здоровье. Правило Олеси не мешало доказательству, хотя час назад мне казалось иначе.

— Значит, утром не уезжаешь, — заметила Олеся.

— Сначала проверим дома. Потом решу.

— Ты уже решила.

— Я ещё сопротивляюсь.

— Тогда не буду мешать. Это у тебя короткий этап.

Настасья Петровна забрала чашку с красными яблоками, но Олеся успела вынуть из-под неё все адресные строки. Мы подписали конверт «Нижняя улица» и сложили туда копии. Остальные ведомости я убрала в папку с застёжкой.

— На сегодня закончили, — объявила Настасья Петровна. — Стол хотя бы ночью должен быть столом.

Олеся ушла к себе через улицу. Она обещала утром подойти к моему домику, но уточнила время: не раньше половины восьмого. Я осталась помочь убрать кухню.

Настасья Петровна унесла чашки к мойке. Я закрыла ноутбук, застегнула папку и положила её на стул. На чистой половине стола осталась только клеёнка.

Пока я собирала зарядки, на середине клеёнки появился лист. Я остановилась с проводом в руке.

Я не видела, как он упал. Дверь в прихожую была закрыта, окно тоже. Лист лежал лицевой стороной вверх, хотя в папку я складывала бумаги текстом вниз.

— Опять не убирается, — заметила я.

Настасья Петровна вернулась от мойки и не стала осматривать окно. Посмотрела лишь на лист.

— Прочитай строку.

— Я застегнула папку.

— Папку потом проверишь. Сначала строку.

На листе был исходный реестр строений. Дом номер восемнадцать в нём присутствовал. В графе «вид использования» стояло «сезонное», а ячейка с проживающим была пустой.

— Речная, восемнадцать, — прочитала я. — Николай Фомич.

— В бумаге его нет.

— Зато табличка нашлась.

Настасья Петровна провела пальцем по краю листа, не касаясь строки. Её интересовала пустая ячейка.

— Вот и начните с него. А сквозняк оставь в покое. Он завтра никуда не денется.

Я проверила папку. Застёжка была закрыта, но между листами оставался зазор. Бумага могла выскользнуть, когда я переносила папку со стола на стул. Это объясняло её появление. Не объясняло только, почему сверху оказался нужный адрес, но для официального запроса подобные вопросы всё равно не годились.

Я положила лист обратно и несколько раз перевернула папку. Ничего не выпало. Настасья Петровна не стала участвовать в опыте. Она убирала со стола карандаши и явно считала, что дом сделал всё необходимое: вернул нам строку, а дальше следовало работать самим.

— Утром первым идём к Николаю Фомичу, — решила я.

— Скажи Олесе.

Я отправила ей сообщение. В общий порядок адрес не внесла: после таблички у моста забыть его казалось невозможно.

До своего домика я дошла через двор. В главном доме погас свет в кухонном окне, а у меня на столе ждал незаконченный городской материал. Я отправила в район короткий запрос о числе жилых домов и вернулась к ноутбуку.

Рабочую таблицу нельзя было прикладывать целиком: в ней оставались телефоны и закрытая запись о здоровье. Я сделала обезличенную копию, добавила снимок обрезанной карты и число из осеннего обхода. Район получал проверяемое расхождение без чужих личных сведений.

Городской материал пришлось заканчивать после запроса. Редактор получил текст поздно и ответил: «Принято». Я не стала уточнять, относится ли это к статье или к моим срокам. Утром предстояло идти по настоящей улице.

Будильник стоял на половину восьмого. Первым в блокноте оставался адрес Речная, 18.

Глава 3. Улица, которой нет

В половине восьмого Олеся постучала в окно моего домика и показала на часы. Я как раз застёгивала папку. До моего будильника оставалась минута, и спорить с человеком, который сумел прийти раньше сигнала, было бессмысленно.

— Ты обещала не раньше половины восьмого.

— Я и не раньше. Я вовремя. Это разные виды жестокости.

На крыльце она проверила, взяла ли я телефон и подготовила ли две версии таблицы. Услышав ответ, Олеся объяснила, что сперва нас ждут у третьего дома. Люди хотели понять, что именно мы записываем.

Я напомнила, что Речная, 18 стоит первым в маршруте. Олеся кивнула на людей у третьего дома: если пройти мимо них с папкой, к Николаю Фомичу мы придём всей улицей.

Нижняя улица начиналась за поворотом, которого не было на электронной карте. Телефон предлагал идти через огород, хотя перед нами лежала обычная дорога. Над крышами шёл дым, во дворах работали. Эти дома не пустовали зимой.

Олеся поздоровалась со всеми по имени. Мне она их не повторила: люди сами решали, хотят ли попасть в полную версию списка.

Женщина в зелёной куртке спросила, зачем мы переписываем жильцов. Я назвала расхождение: в паводковой ведомости числилось пять домов, а участковый осенью нашёл девять жилых.

— Увидит и решит, что нас проще вывезти навсегда.

Мужчина в ватнике кивнул и остался у калитки. Я показала два чистых бланка и объяснила, что полный нужен лишь для связи, а район получит обезличенную сверку.

— Сегодня не передадите, — сказала женщина в зелёной куртке. — А завтра?

Я пообещала, что и завтра не передам фамилию без её разрешения. Она не поверила, но хотя бы не ушла. Тогда я спросила, кто зарегистрирован в доме постоянно. Калитка закрылась так быстро, что край папки едва не попал между створками.

— Вот и поговорили, — сказал мужчина в ватнике.

Олеся посмотрела на меня. Вчера она останавливала лишнюю графу моей таблицы ладонью. Сегодня ладонь не понадобилась.

— Вера, регистрация нам не нужна, — сказала она при всех. — Мы проверяем, живёт ли человек здесь зимой. Это можно подтвердить без штампа в паспорте.

— Я хотела установить основание.

— Основание сейчас дымит над крышей.

Мне не понравилось, что она поправила меня при жителях. Ещё меньше нравилось, что сделала это вовремя. Я закрыла папку.

— Хорошо. Веди разговор ты.

Олеся спросила женщину за калиткой, во сколько та растопила печь. Оказалось, в пять утра. Дров до высокой воды хватало, а машину сын забрал в ремонт. У хозяйки было шесть кур, и на случай выезда она договорилась с соседкой. После этого калитка открылась.

— Заходите. Только паспорт не просите.

В доме было жарко, у печи стоял ящик с растопкой. Но для сверки требовался документ с датой и адресом.

На подоконнике лежали счета. Хозяйка увидела, куда я смотрю, и накрыла бумаги газетой.

Олеся попросила показать не счёт, а январские показания электросчётчика. Женщина продиктовала две цифры по старой тетради. Расход был небольшим, но постоянным. Я записала разницу в обезличенный лист и указала источник: тетрадь хозяйки, сверка при ней.

Хозяйка спросила, докажут ли цифры, что дом не пустовал. Я объяснила: сами по себе — нет, но вместе с зимними счетами их примут как подтверждение. Дым над крышей район мог назвать случайным.

Хозяйка убрала газету и достала две квитанции. Январская была оплачена в сельском почтовом окне, февральская — через терминал в магазине. Адрес на обеих совпадал. Я закрыла пальцем фамилию и сфотографировала только верхнюю часть с месяцем, номером дома и отметкой об оплате.

— В полную таблицу меня не пишите, — предупредила она.

— Не будем. В сверке останется жилой дом и способ подтверждения.

Она перечитала строку и сама поставила рядом короткую подпись: «Согласна без имени». Так у нас появился первый адрес, который можно было предъявить району без спора о чужой регистрации.

Мужчина в ватнике принёс январскую квитанцию. Телефон сообщать не стал, но разрешил сверить показания счётчика. В обезличенном листе появилась вторая подтверждённая строка.

У следующей хозяйки договор на электричество был оформлен на умершего отца. Олеся попросила открыть дровяник. Хозяйка показала запас на зиму и февральскую запись печника с номером дома.

Этого хватало лишь для одного вывода: дом обслуживали зимой. Я обещала отдельно поискать квитанцию и не выдавать слабое подтверждение за полное.

В полную версию хозяйка разрешила внести только имя и связь через соседку. Мы потратили почти час на три двора. Вчера я за это время заполнила бы половину таблицы, а потом ещё день объясняла бы, почему люди ей не доверяют.

На обезличенном листе каждый дом занимал одну короткую строку. По ней нельзя было узнать хозяина, зато можно было проверить, почему дом признан жилым. Полную версию я хранила в закрытой папке и открывала лишь при согласии человека. Такой порядок замедлял обход, но уже не заставлял жителей выбирать между помощью и правом на личную жизнь.

На четвёртом адресе хозяин разговаривал через закрытые ворота и сообщил, что никаких списков не признаёт. Олеся не стала его убеждать.

— Мы оставим вам чистый лист, — сказала она. — Там написано, что пойдёт в район. Решите сами.

— А если не решу?

— Дом всё равно проверим по открытым данным. Вашего имени там не будет.

Он взял лист, но согласия не дал. Я внесла адрес в графу ожидания. Олеся попросила заменить «отказ» на «решение не принято».

— По смыслу одно и то же, — возразила я.

— Для твоего срока — да. Для человека за воротами — нет.

Исправление заняло пять секунд. Эти пять секунд мне тоже не понравились, потому что спорить с ними было нечем.

К дому Николая Фомича мы пришли позже обещанного. Номер восемнадцать висел на одном шурупе и проволоке. На правом столбе темнели отверстия от старой таблички, найденной у моста.

Николай Фомич ждал во дворе. Трость стояла у скамейки, а сам он склонился над раскрытым ящиком с инструментами. Внутри лежали свечной ключ, пассатижи и несколько отвёрток. Рядом на табурете стоял небольшой лодочный мотор без крышки, а за сараем виднелся нос вёсельной лодки.

— Нам сказали, у вас лодка без мотора, — заметила я.

— Моя без мотора. Этот соседский. Вчера заглох, сегодня уже стесняется.

— Мотор умеет стесняться?

— Хозяин умеет. Поэтому прислал его одного.

Олеся рассмеялась, и Николай Фомич предложил войти. Я успела сфотографировать отверстия с линейкой, чтобы позднее сравнить крепления.

В доме Николай Фомич поставил условие: в список маломобильных его не вносить. Слово он произнёс отчётливо, как человек, которому его навязывали.

— Я хожу медленно, — сказал он. — Это не значит, что меня надо грузить без спроса.

— Никто не собирается вас грузить.

— Тогда не записывайте так, чтобы собирались другие.

Я объяснила, что список нужен на случай ранней эвакуации. Он достал из шкафа папку со счетами и положил на стол, но не открыл.

— Дом сезонный, — сказал он. — Я, выходит, тоже сезонный. Зимой топлю, весной чиню моторы, летом огород. Осенью, наверное, меня списывают на хранение.

— В осеннем обходе вы есть. Участковый подтвердил девять жилых домов.

— Участковый приходит ногами. Реестр ездит по проводам и улицу не видит.

Я спросила, сможет ли он выйти сам, если вода подойдёт к дороге. Николай Фомич посмотрел на трость, потом на меня.

— Вот этого вопроса я и ждал. А вы начали с того, куда меня записать.

Мне показалось, что он просто не хочет признавать опасность. На дворе было тихо, а лодка лежала на козлах.

— Опасность не исчезнет, если о ней не говорить.

— И человек не исчезнет, если у него трость, — ответил он. — Спросите, что мне нужно для самостоятельного выезда.

Олеся ничего не сказала. В этот раз поправляться пришлось самой.

Я перечитала свой вопрос в бланке. Он заранее делил людей на тех, кто справится, и тех, кого придётся вывозить. Для Николая Фомича это означало, что его трость заметили раньше его опыта. Я зачеркнула готовую пометку и оставила место для его условий.

— Хорошо. Что вам понадобится, чтобы выехать самостоятельно?

Николай Фомич открыл папку. Сверху лежала февральская квитанция за электричество, под ней — чек на доставку угля. Он разрешил снять копии без фамилии.

— Предупредить заранее, — сказал он. — Не когда вода уже у крыльца. Лодку я спущу сам. До верхней дороги дойду тоже. Если грунт размокнет, нужен человек у ворот, чтобы вынести этот мотор и канистру. Мои лекарства лежат в нижнем ящике стола. Их я возьму сам.

Я записала его слова почти дословно и показала строку: «Николая Фомича предупреждают заранее, а помощь с тяжёлым грузом он запросит сам». Он прочитал запись до конца.

— Вот теперь похоже на меня, — сказал Николай Фомич.

Он разрешил внести телефон в закрытую версию и назначил запасную связь через соседа. Адрес подтверждали зимние платежи и расход электричества. Печь я указала лишь как дополнительный признак.

— Ещё погреб запишите, — сказал Николай Фомич.

— Что с ним?

— Вода пришла.

Он произнёс это спокойно. Я решила, что речь идёт о талом снеге у фундамента.

— Сейчас у многих сыро.

— У многих пусть будет своё. А мой погреб тридцать лет был без воды.

Николай Фомич взял трость и сам повёл нас в сени. Он переобулся быстрее меня и отказался от руки у ступеньки.

— Светите лучше. Для этого две свободные руки полезнее одной заботливой.

Вход в погреб находился под навесом. Николай Фомич спустился первым, Олеся — следом. Я включила фонарь на телефоне и дождалась, пока они проверят лестницу.

В погребе пахло землёй и старым деревом. Вода занимала проход между полками и доходила до подошв моих сапог. Банки хозяин успел переставить выше. На нижней доске остались круглые следы от донышек.

— Утром было меньше, — сказал Николай Фомич.

На кирпичной стене виднелась меловая черта. Вода подошла к ней вплотную, местами закрывая белую кромку.

— Когда отметили?

— В семь часов десять минут. После печи спустился.

До десяти оставалось двенадцать минут. От пола до черты получилось одиннадцать сантиметров. Николай Фомич поправил рулетку: пол шёл под уклон, поэтому измерять следовало у одного кирпича. Рядом он поставил мелом точку.

— Вчера вода была?

— Вечером пол был чистый. Я за картошкой спускался после девяти.

Вода появилась за ночь. По такому промежутку нельзя было делать вывод. Мы договорились повторно измерить уровень в полдень и не переносить банки, если вода не поднимется до нижней полки.

Она была прозрачной и не пахла канализацией. В чистой банке через минуту осел желтоватый песок.

На банке я написала адрес и время. Без анализа образец подтверждал лишь наличие мелкого песка. Происхождение воды оставалось неизвестным. Но если уровень изменится, у нас останется точка для сравнения. Фотографию банки я сохранила рядом со снимком меловой черты.

— Талая вода нашла трещину, — сказала я. — Для начала это самое простое объяснение.

— Трещина есть, — согласился Николай Фомич и посветил на шов между кирпичами. — Только она выше.

Шов темнел примерно в ладонь над меловой чертой. Под ним кирпич был мокрым, но струйки я не увидела. Вода могла проникнуть снизу и подняться через грунт. После быстрого снеготаяния в этом не было ничего необычного. Олеся стояла у полки и смотрела, как я добавляю в заметку высоту, цвет осадка и состояние шва.

— Ты уже собралась отвечать за весь берег? — спросила она.

— Я фиксирую одну точку.

— У тебя лицо на три деревни.

— Это рабочее лицо.

— Тогда сократи его до одного погреба.

Николай Фомич забрал у меня банку и поставил на полку. Спорить о моём лице он не стал.

— От стены не идёт, — сказал он. — Смотрите под лестницей.

Там вода казалась темнее. Хозяин опустил в неё деревянную рейку и провёл по дну. Рейка упёрлась в край узкого жёлоба, когда-то сделанного для стока. Жёлоб уходил под основание дома в сторону дороги.

— Раньше он был пустой, — объяснил Николай Фомич. — Если погреб мыли, вода уходила туда. Теперь пришла обратно.

— Куда выходит жёлоб?

— К старой трубе под дорогой. Не прямо, конечно. Здесь двор выше, дальше канава. Когда улицу подсыпали, часть закрыли.

Я спросила, сохранился ли план. Мы поднялись, подписали время у меловой черты и договорились проверить уровень через два часа. Я сфотографировала отметку и весь участок стены.

В доме хозяин снял с верхней полки свёрнутую кальку. Это была не официальная схема, а рабочая копия дорожного участка. На ней старым карандашом проходила канава, пересекала улицу и уходила за поле. У края стоял номер водопропускной трубы.

— Я здесь мастером работал, — сказал Николай Фомич. — Пока дорогу не передали району. Трубу чистили каждую весну. Вода шла в сторону K, потом по низине уходила дальше.

— В сторону реки?

— Раньше там был проток. Потом его засыпали по частям. Где огородом, где дорогой. На новых картах оставили поле.

Я разложила рядом современную распечатку. Нижняя улица на ней обрывалась после двенадцатого дома. Старая канава продолжалась за этим обрывом, но в новой карте дальше было пустое поле.

— Труба сейчас работает? — спросила Олеся.

— Если её не забило, работает. Но я к выходу давно не ходил. Там насыпь расползлась.

Я открыла маршрут к трубе на телефоне. До поля можно было дойти пешком, и фотография входа дала бы физическую точку для запроса. Николай Фомич свернул кальку раньше, чем я успела выбрать дорогу.

— Сегодня туда не лезьте, — сказал он. — Сверху земля держится, снизу не знаю. Сначала покажу, где обходить.

— Мы можем посмотреть с дороги.

— Можете. Но с дороги увидите кусты и решите, что всё понятно.

Олеся спросила, сможет ли он отметить безопасный подход на копии. Николай Фомич развернул кальку. На этот раз передал карандаш ей, а не мне. Она провела линию от дома к старой насыпи и уточнила два поворота. Я добавила рядом только вопрос: «Состояние трубы — не проверено».

Так рабочая версия стала скромнее. Вода могла прийти из-за снега и трещин в основании. Старая канава могла лишь совпадать с направлением. Но у нас были точная отметка в погребе, схема трубы и человек, который обслуживал её много лет. Этого хватало, чтобы продолжить проверку, а не объявлять причину.

Мы вышли во двор. У калитки ждали двое соседей с квитанциями. Николай Фомич сам объяснил им правило двух листов и первым назвал свой дом постоянным. Слово «маломобильный» он не произнёс.

Олеся записывала согласия, а я сверяла адреса. Работа шла медленнее, чем мне хотелось, зато к полудню у нас было шесть подтверждённых домов. В двух случаях люди разрешили оставить телефоны только для Олеси. Один хозяин разрешил внести лишь обезличенную строку. Никто не дал нам права решать за него, и список от этого стал точнее.

Телефон Олеси зазвонил, когда Николай Фомич закрывал калитку. На экране появилось сообщение от Анфисы из деревни K. Сперва загрузилась фотография мокрой травы, потом резкость выправилась.

На земле лежала старая синяя табличка. Эмаль откололась по краям, но надпись читалась: «Береговая, 9». В нижнем углу Анфиса положила для размера спичечный коробок.

Под фотографией было короткое сообщение: «Нашли выше дороги. Вода туда не доходила».

Олеся показала экран Николаю Фомичу. Он попросил увеличить снимок и долго смотрел на номер.

— Это возле той же низины, — сказал он. — Если старую трубу не закрыли окончательно, линия идёт туда.

Я открыла карту. Между адресами Речная, 18 и Береговая, 9 программа показывала поля, две дороги и пустое место. На кальке Николая Фомича через это пустое место проходил старый отвод воды.

Сначала мы должны были проверить погреб по меловой черте, затем ехать в K. Улица, которой не было на карте, привела нас к другой деревне. Оставалось понять, соединял ли их старый проток или только ошибка в документах.

Глава 4. Анфисин список

К полудню вода в погребе Николая Фомича поднялась на четыре миллиметра. Белая точка у кирпича ещё оставалась над поверхностью, но расстояние до неё уменьшилось. Мы повторили измерение у того же места, подписали время и ничего не стали объяснять заранее.

— Четыре миллиметра — это много? — спросила Олеся.