Чёрный сад

— У тебя очень прожигающий взгляд, малышка, — шепчет Дугаев, не открывая глаз.

— Ты такой красивый и безобидный, когда спишь. Необычная картина, — признаюсь я, не меняя позы.

Он размыкает веки, и наваждение мгновенно испаряется. Передо мной снова прежний Дугаев.

— А в обычное время я страшный и опасный?

— Обычно ты пугающе-притягательный, — исправляю его и все-таки позволяю себе провести пальцем по его щеке. — У тебя вечно напряженное, сосредоточенное лицо. Как будто ты просчитываешь все на десятки ходов вперед.

— Так и есть, — он перехватывает мою ладонь и целует кончики пальцев. — Старая привычка.

— А со мной ты тоже просчитываешь?

— С тобой я всегда начеку, маленькая аферистка.

Давид подается вперед, хватает меня за талию и одним движением притягивает к себе. Нависает сверху, сдергивает одеяло и смакующим взглядом скользит по моему обнаженному телу. Смотрит так пристально, словно видит меня впервые, хотя за эти три недели изучил каждый изгиб.

И этот взгляд всегда действует безотказно.

Соски мгновенно твердеют в предвкушении его прикосновений. Давид наклоняется, проводит влажным языком по шее, спускается к ключице и задерживается на ней, прикусывая кожу. Я прикрываю глаза, растворяясь в этом ощущении, выгибаюсь ему навстречу и чувствую, что еще немного и окончательно потеряю себя в нем.

Но вибрация моего телефона на тумбочке разрезает тишину и возвращает меня к реальности. Я тянусь к гаджету, чтобы сбросить вызов и выключить его, но, заметив на экране «Мамочка», резко прихожу в себя.

— Подожди… — я упираюсь ладонью в мужскую грудь, пытаясь остановить этот напор.

Но Давид игнорирует сопротивление, прокладывая обжигающую дорожку поцелуев к моему животу.

— Это мама. Мне нужно ответить, — с трудом произношу я, борясь с накатывающим дурманом.

— Ответишь потом, — он опускается еще ниже, и я еле сдерживаюсь, чтобы не заскулить от невыносимого наслаждения.

— Нет, Давид. Серьезно.

Я отталкиваю его резче, чем планировала. Дугаев мгновенно замирает. Смотрит на меня снизу вверх с острым прищуром, в котором горячее возбуждение за долю секунды смешивается с заметным раздражением. Он не привык, чтобы его останавливали.

Но сейчас мне не до этого. Мама не стала бы звонить без причины. У нас есть правило: во время отпуска мы не выходим на связь с внешним миром без крайней необходимости.

Если я не отвечу, она позвонит снова. Если выключу телефон — запаникует. А если мама запаникует, ничего хорошего из этого не выйдет. Я слишком хорошо ее знаю.

— Я сварю нам кофе, — бросаю, отталкивая Давида.

Схватив телефон, я поднимаюсь с кровати и быстро направляюсь к выходу. Выскальзываю из спальни, плотно закрываю за собой дверь и только тогда отвечаю на звонок.

— Алло.

— Привет, родная, — голос мамы звучит бодро. Даже слишком.

Что-то случилось.

— Привет, мамуль.

— У тебя все хорошо? Почему сменила номер?

— Все хорошо, просто потеряла телефон. В целях безопасности оформила новый номер, — ложь слетает с губ с привычной легкостью. И горло тут же сдавливает знакомая, едкая горечь.

Ненавижу лгать маме. Всем остальным я могу врать без угрызений совести. Но с самым родным человеком ложь превращается в яд, медленно разъедающий меня изнутри.

— Как у вас дела? — спрашиваю аккуратно.

Я прохожу на кухню, включаю кофемашину и наблюдаю за тем, как нагревается вода. Мысли хаотично мечутся между этим звонком и мужчиной, который ждет меня в спальне. Голый. Разгоряченный. И чертовски нетерпеливый.

— Завтра мы с отцом летим в Москву, — неожиданно заявляет мама.

Я замираю.

— Что?

— Планы изменились. Ты тоже собирай чемоданы. Утром вылетаешь в Россию.

Я стою посреди комнаты с телефоном в руке и не могу вдохнуть. Мамины слова звучат как приговор. Снова.

Сколько раз в своей жизни я уже слышала это: «Собирай чемоданы», «Мы вылетаем»? Обычно за этим следует: «Теперь тебя будут звать...» — и дальше новая легенда, чужие люди вокруг и очередная жизнь, в которой не останется ни прошлого, ни привязанностей, ни меня самой.

— Что произошло? — с трудом выдавливаю я, изо всех сил стараясь не психануть прямо в трубку.

— Пока не знаю. Папе позвонил Демид по срочной линии. После разговора он изменил все планы.

Следом за слепой яростью меня догоняет тревожная мысль. Что-то мне подсказывает, что внезапная смена планов родителей и недавняя попытка моего похищения не случайны и как-то между собой связаны.

— Сейчас Роланд свяжется с Борисом для усиления твоей охраны, — продолжает мама, и я мгновенно отмираю.

— Я не дома, мам…

— А где ты?

Повисает пауза. Я бросаю взгляд на разбросанную по полу одежду: мою юбку, его рубашку, бюстгальтер на спинке кресла. На пустую бутылку вина, которую мы допили далеко за полночь, разговаривая обо всем и ни о чем сразу.

— В другой стране. В гостях у одного парня.

Тишина на другом конце длится ровно три удара моего сердца.

— Борис знает? Твоя охрана с тобой?

— Знает. Я одна... — отвечаю односложно, потому что боюсь, что Давид может подслушивать.

Мама шумно выдыхает.

— Уверена, Борис не захочет лишиться головы и солжет твоему отцу о том, где ты находишься. Немедленно собирайся, позвони ему и скажи, чтобы к тебе отправили охрану. И только вместе с ней возвращайся домой. Ты меня поняла?

— Да.

Я прохожу в центр гостиной, наклоняюсь, подхватываю с пола свои трусики и подхожу к окну.

— Будь аккуратна, пожалуйста, — смягчает голос мама. — Я тебя очень люблю.

— И я тебя. Очень.

Я сбрасываю вызов и кладу телефон на подоконник. Поднимаю глаза и всматриваюсь в собственное отражение на стекле, за которым бушует ливень. Растрепанная, обнаженная, зацелованная. А за спиной — квартира, ставшая мне почти родной за эти три недели. Не хочу, чтобы это утро заканчивалось. Не хочу снова прятаться за очередной фальшивой биографией и прощаться с Дугаевым. Мне хочется застрять в этом моменте.

Я уже собираюсь отвернуться, чтобы вернуться в постель к Давиду и напоследок утонуть в его объятиях, но мое внимание приковывает темный силуэт в доме напротив, на том же этаже.

Человек слишком долго стоит неподвижно у окна. И мне кажется, что он смотрит прямо на меня. Вглядываюсь в серую пелену, и сердце начинает колотиться быстрее. В руках у незнакомца что-то небольшое, темное. Телефон? Камера? Оружие?

Не успеваю разобрать. Тень отступает в глубину комнаты и растворяется, будто ее и не было.

Но ощущение чужого взгляда не исчезает. Похожее чувство я испытывала у аукционного дома за несколько минут до того, как двое наемников вышли из ниоткуда и заломили мне руки.

За все эти три недели не случилось больше ничего подозрительного. Ни единого намека на опасность, хвост или слежку. И я списала тот инцидент с попыткой похищения на случайность и свою невнимательность.

Но сейчас тревога вновь просыпается и накрывает меня с удвоенной силой.

— У тебя неприятности? — раздается позади голос Давида.

Я вздрагиваю и оборачиваюсь. Он стоит в дверном проеме в одних льняных брюках, держа в руках маленькую коробочку, перевязанную лентой.

— Мне показалось, что за мной наблюдают, — делюсь догадкой я и снова смотрю в окно напротив.

Дугаев подходит ближе.

— Может, кто-то просто залюбовался видом, — усмехается он, скользнув откровенным взглядом по моему обнаженному телу. — И я прекрасно понимаю этого отчаянного.

Пытается перевести все в шутку, но сразу же достает телефон и кому-то звонит.

— Проверьте дом напротив. Все этажи. Потом доложите.

Он кладет телефон рядом с моим, переводит взгляд на меня и протягивает коробочку.

— Наконец привезли то, что по праву принадлежит тебе.

Я беру ее и открываю крышку. На бархатной подушке лежит перстень. Тот самый, с аукциона.

— Я уже решила, что ты забыл.

— Я ничего не забываю.

Провожу пальцем по холодному металлу.

— Ты знаешь, как называется этот перстень? — спрашивает Давид.

— Знаю.

«Laques viridis» — в переводе с латыни «Зеленая петля».

— Если не заказ, я оставила бы его тебе.

— В память о себе?

— В память о своих глазах.

Я поднимаю голову на него и встречаюсь с ним взглядом.

Глубокий, ненасытный, до боли знакомый огонь в его зрачках вспыхивает так ярко, что, кажется, поглощает само пространство между нами. Я вижу в этом огне жажду, привязанность, почти болезненную потребность. Все то, что он так тщательно и безуспешно пытается от меня скрыть.

С каждым днем влияние моих глаз на Давида становится все более ощутимым.

Впрочем, как и его власть надо мной.

— Не пойму, зеленоглазка, ты что, собралась исчезнуть из моей жизни? — спрашивает он, подхватывая меня под ягодицы и усаживая перед собой.

— Наоборот, — я обвиваю его талию ногами. — Меньше всего я этого хочу. Но однажды нам все равно придется расстаться…

— Однажды. Но точно не сегодня, — Давид запускает пальцы в мои волосы и притягивает меня к себе.

— Мама звонила, — наконец сообщаю я, поджав губы. — Сегодня мне придется улететь и заняться вопросами наследства.

— Я могу решить их за одну минуту.

— Давид, мы уже это обсуждали… Мама меня убьет, если узнает, что я связалась с таким мужчиной, как ты.

— Не от монаха же она тебя родила.

— Вот поэтому и бережет от таких, как ты, — я слабо улыбаюсь, стараясь спрятать за этой улыбкой подступающую к горлу тоску.

— Если вдруг что...

— Я знаю, — перебиваю его. — Если что-то случится, если мне будет грозить опасность, я сразу скажу тебе. Но до тех пор прошу: не вмешивайся. Если не хочешь, чтобы у меня были проблемы... Ты просто не знаешь мою маму.

— Предполагаю, — ухмыляется он. — Я ведь знаком с тобой.

Не предполагает, к сожалению.

Все, что я рассказывала ему о себе и о матери, — сплошная ложь. Он понятия не имеет, кто я на самом деле, из какой семьи и что будет, если родители узнают о моей связи с мужчиной вдвое старше меня. С мужчиной его уровня и статуса.

— Ну раз тебе нужно улетать… — шепчет мне в губы. — Я точно не могу отпустить тебя так просто.

И я все понимаю без лишних слова. По его взгляду, тону и сгущающемуся воздуху между нами.

Давид берет меня за руку и молча ведет за собой. Через длинный коридор, вверх по ступеням, мимо картин в золоченых рамах, которые я сейчас не в силах различить. Весь мир сужается до тепла его ладони, до его уверенного шага, до предвкушения, которое все сильнее разгорается у меня внутри.

Мы останавливаемся у двери, по ту сторону которой исчезают все правила и запреты.

Остается только он. И то, что онпробуждает во мне.

И я жду, когда Давид снова откроет ее.

Глава 6

Ариана

Лондон

В алой комнате царит полумрак.

Я стою на коленях полностью обнаженная. Грубая джутовая веревка стягивает меня сложным узором в традициях шибари3[2].Декоративная вязка, напоминающая корсет, плотно обхватывает корпус, подчеркивая каждый изгиб и переходя в жесткую конструкцию, которая фиксирует руки за спиной.

Слышу шаги. Спокойные, завораживающе размеренные. Они звучат оглушительно отчетливо в застывшей тишине. Давид не торопясь обходит меня по кругу. Я чувствую его тяжелый взгляд кожей. Затылком. Лопатками. Каждым оголенным нервом. Он молчит, затягивая паузу, рассматривает, оценивает, и в этом есть что-то невыносимо прекрасное.

— Ты выглядишь совершенно.

Его голос звучит у самого уха. По телу рассыпается дрожь. Она бежит по плечам, стекает по спине и тугим узлом стягивается под ребрами.

Гладкий кончик стека4[3]касается моего плеча. Он ползет в сторону, очерчивает линию шеи, замирает под подбородком и властно, но нежно приподнимает мое лицо.

— Смотри на меня.

Я подчиняюсь.

Это священная, неизменная часть нашего ритуала. Давид возвышается надо мной — пугающе спокойный, собранный, абсолютно уверенный. И я — добровольно отдающая ему власть. Над своим телом. Над волей. Над хаосом в моей голове.

Я никогда не думала, что именно в этом подчинении найду странный, мучительный способ дышать. Парадоксально, но находясь на коленях, связанная и лишенная права выбора, я становлюсь ближе к себе настоящей, чем где бы то ни было еще. Здесь не нужно держать лицо. Не нужно быть сильной, собранной, правильной. Здесь можно просто быть.

— Покорная девочка…

Плеть снова приходит в движение. Он проходит по волосам, задерживается у затылка и вызывает новую волну мурашек.

— Дыши глубже, — произносит Давид. — Ты слишком напряжена.

Закрываю глаза и делаю глубокий, неровный вдох. Стараюсь сосредоточиться на том, чему он учит меня снова и снова: принять первый импульс, идти навстречу боли, пропустить через себя острые ощущения. Полностью отпускаю внутренний контроль в плечах, спине и животе.

— Умница.

Он бережно проводит рукой по моей щеке, затем опускается ниже и задерживает пальцы в яремной впадине, где бешено бьется пульс. Давид слегка усиливает нажим, словно проверяет, насколько глубоко я уже погрузилась в это состояние, и заставляет меня балансировать на грани легкого удушья.

— Контроль, — тихо произносит он. — Где он?

— У тебя… — выдыхаю я.

Приняв мой ответ, Давид бесшумно обходит меня и останавливается за спиной.

Стек касается моей шеи и скользит вдоль позвоночника, мучительно нежно очерчивая каждый изгиб. Он проходит между лопаток, опускается ниже, и к тому моменту, когда достигает поясницы, мои бедра сами собой чуть раздвигаются, подчиняясь первобытному инстинкту.

— Ожидание изматывает сильнее, чем само действие, не так ли?

Я не произношу ни звука. Жду.

И вдруг слышу короткий резкий свист. Удар ложится точно по ягодице. Вспышка боли тут же пронизывает тело, высекая из горла хриплый стон. Я инстинктивно дергаюсь вперед, насколько позволяют веревки, но Давид запускает руку в мои волосы и удерживает меня. Делает это без грубости, но с такой властью, что мне остается только прожить это ощущение до конца.

— Прими это. Отдайся чувствам, — звучит короткий приказ.

Почти сразу за ним следует новый удар.

Он запрокидывает мою голову. Тянется к шее и нестерпимо кусает за нее, выталкивая меня за пределы реальности. В полную невесомость. А, когда разжимает зубы и успокаивающе облизывает саднящий след, меня утягивает вглубь. В сердцевину чувств, где уже невозможно солгать ни себе, ни ему.

— Ты все делаешь правильно, малышка…

Давид отпускает мои волосы и снова встает передо мной. Проводит стеком по груди, затевая натянутые нервные окончания, и замирает прямо у соска.

Я застываю, ловя ртом воздух в невыносимом предвкушении.

— Ждешь этого?

— Безумно... — шепчу я хрипло, с трудом узнавая собственный голос.

И в следующее мгновение удар приходится чуть выше ареолы. По телу прокатывается тяжелая, изматывающая истома, и я едва удерживаюсь в сознании. Но это ощущение быстро начинает трансформироваться. Из острой и нестерпимой рези она превращается в тягучую патоку, которая растекается по венам густым жаром. Наслаждение поднимается к горлу, отзывается в висках и, добравшись до головы, вытесняя все лишнее. Мысли гаснут одна за другой, уступая место чистому, оголенному чувству.

Так бывает только с ним. Только в его руках.

Давид смотрит на меня с мрачным торжеством.

— Я хочу, чтобы ты отдала мне все, что у тебя осталось. Готова?

И следом я получаю еще один удар.

— Да… — глотая воздух, роняю я. — Готова.

На его губах появляется улыбка.

— Я еще никогда не видел, чтобы ломались так красиво.

Я упрямо выдерживаю его взгляд. Между нами повисает пауза, в которой я слышу только собственный сбившийся пульс.

Давид откладывает плеть в сторону.

— Теперь пойдем глубже, — произносит он с интригой и исчезает у меня за спиной.

Я повисаю в этом мучительном ожидании. Слышу легкий шорох, его движения, какие-то неясные звуки. Пытаюсь угадать, что он задумал, воображение подбрасывает одно предположение за другим. Однако ни за одно из них я не могу зацепиться.

По ощущениям, Давид возвращается спустя целую вечность. Подходит ко мне сзади и завязывает мне глаза шелковой лентой.

— Когда зрение исчезает, остальные органы чувств обостряются, — его голос теперь звучит иначе: будто доносится сразу отовсюду и ниоткуда. — Теперь ты будешь ощущать все в десятки раз острее.

И он прав. Его аромат заполняет комнату. Растворяется в воздухе. Проникает в каждую клетку. В меня…

Давид подхватывает меня на руки и прижимает к себе так, словно я — нечто хрупкое и бесконечно ценное. Несет меня через комнату и укладывает на прохладную простыню. Слегка ослабляет натяжение веревок на моих запястьях, устраивая меня поудобнее, и отступает назад.

— Ты веришь мне? — проверяет он.

— Сейчас — больше, чем себе.

— Помнишь стоп-слово?

— Да. «Эскиз».

— Не забывай про него.

Я слышу, как он берет что-то со столика у изголовья. Подходит ближе. Мгновение — и ключицу обжигает первая капля расплавленного воска. Жалящая, резкая боль пронзает кожу и расходится огненными кругами от точки контакта. Накатывает так остро, что с губ вырывается истошный всхлип и я подаюсь вперед, выгибая спину.

— Дыши глубже, — тут же останавливает Давид, удерживая меня за плечо. — Не теряй себя.

Я послушно следую его совету. Чтобы вернуть контроль над телом, требуется время, и как только напряжение отпускает, внутри рождается странное, почти дикое желание ощутить это снова.

Вторая капля падает чуть выше пупка, вынуждая всю меня сжаться.

— Я здесь. Я рядом, — его низкий шепот продолжает дурманить разум. — Выдохни последние мысли. Отпусти все, что тебя держит.

Я делаю дрожащий вдох и постепенно освобождаюсь от груза. Отпускаю недогоревшие мысли, чувства, страхи. Сбрасываю чужие ожидания и фальшивые роли. Позволяю всей шелухе осыпаться слой за слоем, пока не остаюсь только я — совершенно беззащитная в своей уязвимости.

Но в этой уязвимости нет ни капли унижения. Лишь колоссальное облегчение. Потому что я знаю: если прямо сейчас я рассыплюсь на осколки, Давид не даст мне исчезнуть. Он бережно соберет меня заново. Так, как умеет только он.

Когда очередная капля падает на лобок, я громко вскрикиваю. Но уже не от боли. Это совсем иное, невообразимое чувство. Оно прошивает насквозь, и темнота перед глазами на миг взрывается светом, заставляя мир вокруг дрогнуть, а реальность — окончательно раствориться по краям. Низ живота скручивает мощным спазмом, а между ног становится невыносимо влажно и горячо. Никогда прежде я не испытывала ничего столь острого и всепоглощающего.

— Умница. Ты прекрасно справляешься.

Еще один восковой след ложится ниже, у самого входа, и остатки моего рассудка окончательно тонут в этом жаре. Все. Я больше не пытаюсь отделить боль от удовольствия — они сплавились в единую, невыносимую волну, которая затапливает меня целиком, вымывая остатки сопротивления. Возбуждение становится немыслимым. Мышцы сводит от глубинной, изнывающей тяги, и я слышу собственный голос будто со стороны:

— Пожалуйста...

Сама не знаю, о чем молю. Чтобы он остановился? Или чтобы это длилось вечно?

Давид касается пальцами горящей кожи и ведет вниз, лаская самые чувствительные точки в такт моим судорожным вздохам. Тонет во влажной складке, нащупывает точку и надавливает на нее, вынуждая меня захлебнуться собственным стоном.

— Не сдерживай себя. Я хочу слышать каждый звук.

Я слышу, как он откладывает что-то на стол, и уже в следующее мгновение матрас у моих ног прогибается под его весом.

Он развязывает веревки, связывающие мои щиколотки и разводит их в стороны, раскрывая меня перед ним.

Замирает. Я чувствую его дыхание. Близко. Невозможно близко. Но он не двигается. Мир сужается до одной-единственной точки ожидания. Мои ноги раскрываются еще шире.

Приподнимает одну ногу и, согнув ее в колене, касается языком большого пальца. Плавно скользит выше — по внутренней стороне стопы, по щиколотке, по голени, оставляя за собой влажную, горячую дорожку. Мышцы сводит судорогой. Я выгибаюсь в паху, отчаянно требую его губ — но Давид умышленно тянет. Дразнит. Прекрасно понимает, куда я пытаюсь его направить, и намеренно обходит этот пульсирующий центр, лаская обожженную кожу вокруг. Я беспомощно извиваюсь в путах джута.

— Ты невероятная, — хрипло шепчет он прямо в мою плоть.

И в следующее мгновение его язык накрывает клитор. Медленно, с сильным нажимом, он ведет им, собирая всю мою влагу, и из груди рвется жалобный, сдавленный стон. Легкими круговыми движениями он ласкает самую чувствительную зону, затем плотно обхватывает ее губами, слегка посасывает и, чуть отстранившись, мягко дует на раскаленную кожу.

Реальность плывет. Я теряю счет времени, границы пространства и собственного тела.

А потом он снова накрывает меня ртом и начинает пожирать. Жадно, глубоко, без остатка. Влажный звук в тишине комнаты бьет по натянутым нервам, делая каждое касание еще острее, подталкивая меня к самому краю.

— Не смей кончать без разрешения, — отрезвляет Давид.

— Я не могу!

— Нет! — он жестче фиксирует бедра, и я сжимаю кулаки, впиваясь ногтями в ладони.

Я скулю от этого отказа. Оргазм стоит в миллиметре, готовый разорвать меня изнутри. Я сдерживаюсь из последних сил, балансируя на грани.

Но почти сразу же благодарю мужчину за этот отказ. Потому что прямо сейчас начинается что-то космическое. Он снова накрывает меня ртом, но теперь его язык двигается с бешеной скоростью, а два пальца вонзаются глубоко внутрь — резко, без предупреждения, разрывая меня этим двойным напором. Он трахает меня пальцами, одновременно высасывая клитор, выбивая из легких последние капли воздуха.

Этот сумасшедший, грязный ритм движений уносит меня к звездам, в невесомость, в абсолютное ничто. Сердце заходится так, что я слышу его стук во всем теле.

— Кончай, — наконец рычит он.

Этого хлесткого приказа достаточно. Мир взрывается и схлопывается в одну точку. Мощный, сокрушительный разряд накрывает с головой. Я срываюсь на крик, выгибаясь всем корпусом, содрогаясь в конвульсиях и полностью теряя связь с землей.

Но Давид не останавливается. Его язык и пальцы все еще внутри. Он заставляет меня прожить каждый прилив до последней капли. Волны накатывают одна за другой: то затихают, позволяя сделать глоток воздуха, то обрушиваются с новой, уничтожающей силой.

Он выпивает меня до дна, пока я окончательно, обессиленно не падаю на кровать.

Я прихожу в себя только тогда, когда он осторожно снимает повязку с глаз. Смотрю в его глаза и вдруг отчетливо понимаю — то, что происходит между нами, уже невозможно будет забыть, стереть, вычеркнуть из памяти.

Для меня это не просто страсть. Это — внутренний излом. Новая точка отсчета. Изнанка запредельной, пугающей близости, после которой уже невозможно остаться прежней.

Глава 7

Ариана

Москва

Выхожу из самолета. Свежий утренний воздух обдает лицо легким ветром. Я делаю глубокий вдох, радуясь окончанию долгого полета, а затем оглядываюсь по сторонам. До сих пор не верю, что прилетела в эту страну.

В двадцати метрах от меня, прямо у трапа, стоит кортеж из семи матово-черных бронированных машин, выстроившихся идеальной шеренгой. Из центрального Кадиллака выходит Демид, лучший друг отца, и направляется в мою сторону. Поняв, что он один, я разочарованно вздыхаю. Но быстро беру себя в руки и спускаюсь по ступеням, уверенно держа голову.

Я надеялась, что за мной приедет папа.

Пограничник проверяет паспорт. Ставит штамп, кивает и пропускает меня вперед. Еще два шага, и я останавливаюсь напротив дяди.

— Здравствуй, мини-босс, — он расплывается в доброй улыбке и крепко обнимает меня.

— Рада видеть тебя, — я утыкаюсь носом в его плечо, искренне отвечая на приветствие.

— Не верится, что встречаю тебя в России.

А мне-то как не верится. Я уже и не помню, когда в последний раз была в России. Эта страна, как и мое настоящее имя, стала для меня редким, почти исчезающим артефактом.

— Демид, — раздается за спиной голос Бориса.

Я отступаю в сторону, давая мужчинам возможность обменяться рукопожатиями.

— Как все прошло? Были проблемы? — уточняет дядя.

— Все спокойно. Никакой слежки и препятствий.

Демид удовлетворенно кивает, а после указывает рукой на вереницу автомобилей:

— Ваша — вторая.

Борис и другие телохранители направляются к Кадиллаку с моими сумками и чемоданами. Я смотрю им вслед и невольно усмехаюсь.

— Чувствую себя дочерью президента. Мало того, что охрану усилили, так еще и кортеж пригнали прямо к трапу.