Чёрный сад

— Простите. Неотложные дела, — он тянется к бокалу. — На чем мы остановились?

— На вашем анализе моей персоны.

— Ах да. Прекрасная Эмма Торнтон, которая консультирует коллекционеров, появляется на закрытых аукционах безупречно подготовленной и умудряется попасть в неприятности еще до ужина.

— Звучит так, будто вы мной восхищаетесь.

— Я пока выбираю между восхищением и подозрением, — впивается в меня острым взглядом. — Мои люди только что выследили тех, кто пытался вас выкрасть, но допросить не успели. Кто-то их опередил.

Холод поднимается от живота к груди, расползается по ребрам и касается горла пальцами. Я знаю это ощущение — оно всегда приходит, когда ситуация выходит из-под контроля.

— В каком смысле «опередил»?

— Их ликвидировали, — буднично сообщает Давид. — Кому-то очень не хочется, чтобы я узнал имя заказчика.

— Что ж… — я стараюсь удержать свой голос ровным. — Значит, у меня действительно крупные неприятности.

— У вас крупные неприятности, Эмма, а у меня — вопросы. — он подается вперед, вторгаясь в мое личное пространство. — Кто вы такая?

Я принимаю этот вызов и не отвожу от него глаз. Знаю, что, если сейчас дрогну — он меня сожрет. Поэтому неспешно откидываюсь на спинку стула, закидываю ногу на ногу и обхватываю ножку бокала.

— Повторяю в последний раз, — чуть вздернув подбородок, чеканю каждое слово: — Меня зовут Эмма Торнтон. Если мой ответ вас не устраивает, мистер Дугаев, то я могу уйти и не беспокоить вас. У меня есть проблемы — это факт. Но я не собираюсь рассказывать вам о них за первым же бокалом вина только потому, что вы умеете красиво говорить и смотреть.

Мужчина задумывается, сканируя мое лицо. Он по-прежнему не верит моим словам, но я надеюсь, что все же не отпустит меня. Если наемников убрали, значит, люди, стоящие за похищением, куда опаснее, чем я думала, и второго промаха они не допустят.

Следующая их попытка окажется точнее.

Поэтому как бы мне ни хотелось это признавать, но факт очевиден: без Дугаева мне из Лондона не выбраться.

— Хорошо, Эмма, — неожиданно соглашается Давид и зеркалит мою позу, откинувшись назад. — Уходить никуда не нужно. Иначе к утру моим людям придется соскребать вас с асфальта. Было бы жаль потерять такой бриллиант.

Внутри меня лихорадит от накатившего облегчения, но внешне я ничем себя не выдаю. Напротив, я заставляю себя иронично усмехнуться:

— А я-то подумала, что вы просто не хотите отпускать меня.

Мужчина смотрит на меня с легким прищуром.

— Вы правы. Я не хочу вас отпускать. И помогу вам. Завтра утром мой человек займется вашими документами. Сейчас вам и в самом деле опасно возвращаться в Канаду под своим именем. Ну, а пока вы в Лондоне, я дам вам охрану и жилье. Будете в полной безопасности.

По дороге сюда, я успела наплести, что живу в Торонто и прилетела в Лондон исключительно по работе. Для убедительности даже набросала гид по своим «любимым» заведениям и живо расписала, где подают лучший путин2[1]с рваной свининой. И, судя по всему, хотя бы в эту часть моей выдумки он поверил.

— С чего такая щедрость? — изображаю подозрительность и скрещиваю руки на груди. — Мы знакомы едва ли пару часов.

— Вы меня заинтересовали. Это случается редко.

— И что именно вас заинтересовало?

— Ваши глаза, — его голос падает на тон ниже.

От этого тембра внутри меня что-то сладко и тревожно сжимается. Рефлекс, который я обязана подавить и не реагировать на него. Но не подавляю.

В этот момент появляется официант, бесшумно расставляет тарелки и подливает вино. А я только и делаю, что жду, когда он исчезнет.

— Расскажите о себе, — прошу я, когда мы снова остаемся одни.

Давид не спешит отвечать. Берет со стола нож, неторопливо крутит его в пальцах и словно обдумывает, с чего начать.

— Я всю жизнь коллекционирую предметы искусства, — наконец произносит он. — Открыл несколько фондов, помогающих молодым художникам. В разных странах у меня больше двадцати проектов, связанных с живописью, реставрацией и частными коллекциями.

Попадает в самую суть меня. В ту часть, которая с детства замирает перед картинами, находя в них больше правды, чем в людях В ту, которая может часами гулять в музее. Именно эта глубинная часть привела меня на искусствоведческий факультет — я просто не могла иначе.

Интерес к мужчине возрастает до небывалых размеров.

— Хорошо разбираетесь в искусстве? — интересуюсь я.

— Достаточно.

— Какое удобное слово. Им можно прикрыть и глубокие знания, и полное отсутствие вкуса.

Уголок его губ едва заметно поднимается.

— Проверяете меня?

— Разумеется.

— Тогда задавайте вопросы точнее.

— Что вы видите в этой картине? — киваю на полотно, висящее на стене за его плечом.

Абстракция. Светлый фон — не белый, скорее молочный, теплый, будто под ним спрятан слабый свет. Поверх — темные резкие, грубые мазки. Они пересекают холст под разными углами, как следы от ножа или ветви, бьющиеся в окно во время бури. На первый взгляд картина кажется хаотичной. Но если присмотреться, то понимаешь, что хаос здесь удержан.

Давид поворачивает голову к полотну. Не торопится. Смотрит долго, внимательно, без напускной важности, с которой люди иногда делают вид, что понимают искусство.

— Я вижу боль, — произносит он наконец. — Точнее: момент после нее. Тяжелое одиночество. Когда ты остался жив, но все, ради чего стоило дышать, уже ушло.

Эта глубина мысли цепляет меня за живое.

Дугаев возвращает взгляд на меня:

— А что видите вы, Эмма?

— Помимо боли и одиночества, здесь есть злость, — говорю я, цепляясь глазами за мазки. — Та самая, которую тебе запрещено показывать, потому что от тебя все ждут достоинства и правильных реакций. Ты не можешь разнести к чертям комнату, не можешь завыть в голос или швырнуть что-нибудь в стену. Поэтому ты берешь кисть и начинает писать, чтобы твоя боль по-настоящему существовала хоть где-то.

Я вновь смотрю на мужчину.

— Художник написал ее после смерти жены, — негромко произносит он.

В его голосе что-то меняется едва уловимо. Но я успеваю заметить этот сбой.

— И его боль вам знакома? — спрашиваю аккуратно.

— Лучше, чем хотелось бы.

— Вы тоже потеряли жену? — зачем-то лезу туда, куда никогда не позволила бы залезть чужому человеку.

Но Давида словно это не пугает.

— Я потерял любимую женщину, — очень точно исправляет меня.

И звучит это так просто и так оглушающе честно. Он просто говорит правду, а я испытываю почти болезненный восторг.

Потому что я так не умею. И не могу.

Я почти не знакома с правдой.

Между нами снова сгущается воздух. Исчезают зал, музыка, свечи, официанты. Остаются только его глаза и мой пульс, вдруг ставший неприлично громким. Я чувствую его где-то в горле, в запястьях, под ребрами. Глупое и достаточно опасное ощущение. Словно я стою слишком близко к огню и вот-вот в него прыгну.

Давид подается вперед и неожиданно тянется ко мне рукой. Не спешит, дает мне время уйти от этого контакта. Но я не шевелюсь.

Он невесомо дотрагивается до моей щеки, чуть ниже глаза. Контакт длится секунду, не больше. Но меня прошивает насквозь. От скулы — вниз, по шее, и прямо в грудь. Щеки горят, легкие сводит спазмом, внутри все сжимается.

Меня еще никогда так не накрывало. Обычно я контролирую все, вплоть до последней эмоции. Обычно мужские прикосновения не вызывают ничего, кроме приятного тепла. Но это — другое. Это абсолютное, обезоруживающее короткое замыкание нервной системы.

— Ресничка, — тихо объясняет Давид, показывая тонкий волосок на подушечке пальца, после чего возвращается на свое место.

Его губ касается легкая усмешка. Он заметил, как меня повело, но предпочел промолчать.

Какое королевское великодушие…

Остаток ужина пролетает как одно мгновение. Время для меня полностью стирается. Разговор, начавшийся с разведки, незаметно перерастает во что-то интимное и глубокое. Мы говорим о коллекциях, аукционах и скрытых кодах в живописи — о том, что заставляет мое сердце биться быстрее. Давид вспоминает первую картину, купленную еще в студенческие годы. Я ловлю себя на том, что улыбаюсь ему без привычной настороженности. Он тоже расслабляется и начинает напоминать мне живого человека.

Мы заказываем еще вина. И еще. За окном сгущаются сумерки, свечи на столах оплывают, а официанты бесшумными тенями меняют приборы. Лишь когда зал окончательно пустеет, а метрдотель начинает бросать на нас вежливые, но красноречивые взгляды, Давид поднимается с места.

— Кажется, нас выгоняют, — произносит он, протягивая мне руку.

Я без раздумий вкладываю в нее свою ладонь.

Ночной Лондон встречает нас сыростью. Воздух пахнет мокрым асфальтом, прелой листвой и грозой, которая вот-вот разразится.

У тротуара уже ждет тонированный «Майбах». Один из охранников распахивает дверь, и я первой ныряю в салон, спасаясь от ветра и мелкого колючего дождя. Следом садится Давид. Как только дверь за ним захлопывается, он тянется к панели управления и одним нажатием поднимает перегородку, отсекая нас от водителя и охраны.

Машина плавно трогается с места. За стеклом плывут золотистые огни вечернего города, размытые дождевыми каплями. Я смотрю в окно, но почти ничего не замечаю. Слишком остро чувствую мужчину рядом. Его молчание. Его близость. Тепло его тела в замкнутом пространстве салона.

В какой-то момент он подается вперед, к мини-бару у противоположного сиденья, и вскользь задевает мою голень.

Случайно.

Наверное.

Мое тело мгновенно реагирует предательской, обжигающей вспышкой в месте соприкосновения. Я вжимаюсь в спинку сиденья и заставляю себя не шевелиться.

Дугаев выпрямляется, отвинчивает крышку бутылки и делает неторопливый глоток.

— Ты замерзла? — спрашивает он ровно.

И все же в уголке его рта скользит тень усмешки.

— Нет.

— Уверена?

— Абсолютно.

Пространство начинает сужаться до размеров капкана.

Он делает еще один глоток, так же неспешно завинчивает крышку и ставит бутылку в подстаканник. Каждое движение у него подчеркнуто спокойное, выверенное, почти ленивое. Так двигается хищник, который делает вид, будто охота еще не началась, хотя жертва уже загнана в угол и все пути к отступлению отрезаны.

И я действительно чувствую себя загнанной жертвой. Но пугает другое: если обычно в критических ситуациях у меня включается агрессия и желание наброситься, то сейчас я просто замираю и жду. Жду и хочу этого броска.

Как такое вообще возможно? Что за катастрофический сбой в моей системе?

Давид поворачивает голову в мою сторону.

— Тогда почему ты так сильно дрожишь?

— Потому что ты слишком много себе позволяешь, — парирую я, стараясь удержать привычную сдержанность.

Получается хуже, чем хотелось бы.

— Если бы я позволял себе много ты бы не сидела так далеко.

— Соблюдайте дистанцию, мистер Дугаев, — перехожу на официальный тон в надежде, что это вернет нам дистанцию.

Но вместо этого, Давид подается ко мне всем корпусом.

— О какой субординации вы говорите, мисс Торнтон? — шепчет он.

От звука его голоса по моей коже пробегает обжигающая, постыдная дрожь. И уже в следующее мгновение я чувствую, как его ладонь уверенно ложится на мое колено.

Я цепенею. Смотрю прямо ему в глаза и отчаянно делаю вид, будто ничего не происходит. Будто салон машины в секунду не сжался до размеров спичечной коробки, готовой вот-вот вспыхнуть от малейшей искры.

— Ты прекрасно умеешь держать лицо, Эмма, — произносит Давид тихо, почти ласково.

Его большой палец начинает медленное движение по тонкому нейлону чулка. Неспешное. Гипнотическое. Невыносимо точное.

У меня спирает дыхание, а низ живота наливается пульсирующей, сладкой тяжестью.

— Но твое тело, — продолжает он, не сводя с меня глаз. — Оно предает тебя весь вечер.

Я молчу. Воздух застревает в легких колючим комом. Я не могу ни ответить ему, ни сбросить его руку. Меня словно сковало до ужаса унизительным параличом.

Но одновременно до чего же сладким…

Мужская ладонь скользит выше по бедру. Сантиметр за сантиметром, и вот уже пальцы достигают кружевной кромки чулка. Останавливаются. Чуть шероховатые подушечки проводят по линии соприкосновения шелка и обнаженной кожи. На грани изощренной пытки.

— Ты дрожишь. Тебе точно не холодно?

В его голосе звучит такая порочная забота, что мне хочется одновременно ударить его и податься вперед. Навстречу его пальцам.

— Нет, — выдаю хрипло. Мне стоит титанических усилий продолжать смотреть ему в глаза. — Может, это просто тряска от дороги.

— Может, — легко соглашается он и неожиданно убирает руку.

Внутри меня все с грохотом обрывается.

Тело простреливает такая внезапная и острая ломка, что я едва не выдаю себя вздохом.

Моя непроизвольная реакция не ускользает от Давида. Давид поднимает руку и зарывается пальцами в мои волосы у виска, обхватывая лицо. Его большой палец медленно гладит мою скулу. Я до боли сжимаю челюсти, чтобы не закрыть глаза, не застонать в голос и не потереться о его ладонь, как изголодавшаяся по ласке кошка.

— Я тут подумал, Эмма, — произносит он, неотрывно изучая мои губы. — В отеле вам будет слишком одиноко. И, откровенно говоря, я бы не хотел доверять вашу безопасность кому попало.

— Как трогательно, — иронизирую я, цепляясь за сарказм как за последнюю линию обороны. — Хотите подняться со мной в номер и охранять мой сон?

— Я хочу, чтобы вы поехали ко мне, — его глубокий голос забирается под кожу. — Чтобы я мог круглосуточно охранятьваш сон.

Я смотрю на него и не нахожу в себе ни одного разумного ответа.

— Если, конечно, вы не боитесь меня, — добавляет он, бросая прямой вызов.

Я не боюсь его. В этом и проблема.

Я ужасно боюсь себя.

Потому что даже не думаю отказываться от его предложения. И от своего безумного желания узнать, что еще этот мужчина может сотворить с моим телом, с моими мыслями и с моей хваленой выдержкой…

Глава 3

Ариана

Лондон

— Ханукаева Ариана Роландовна, — проговариваю четко, впившись взглядом в собственное отражение.

Из зеркала на меня смотрит блондинка с голубыми глазами. Я жадно фиксирую самые важные детали на своем лице: холодный оттенок радужки, родинка на губе и тонкий шрам через бровь. В мире, где я веду постоянную игру с чужими именами и личностями, где ложь стала моим вторым дыханием, я боюсь лишь одного — забыть и окончательно потерять себя настоящую.

— Ханукаева Ариана Роландовна, — повторяю тише и касаюсь пальцами рубца.

Мое самое яркое напоминание о том, насколько опасно быть собой. И насколько невыносимо — быть к кому-то привязанной.

— Дочь Медеи и… — сбавляю голос до шепота. — Роланда.

Смакую их имена с наслаждением.

Семья у нас далека от норм и идеалов. Уверена, многие вообще не сочли бы нас семьей. И все же, будь у меня тысяча жизней и в каждой — право выбирать родителей, я выбирала бы их снова и снова.

Мама — моя опора, вечная поддержка и единственный ангел-хранитель, в которого я верю. Она единственная, кто умеет отогреть вечную мерзлоту. Не только мою, но и папину.

Папа... Его имя я произношу реже, чем вру. О нем нельзя говорить вслух, потому что так безопаснее. Для мира я — безотцовщина. Но за закрытыми дверями я до мозга костей папина дочка. Он — мой ориентир и мерило всего мужского. Я не просто восхищаюсь им — я жажду быть достойной его.

— Искусство, лошади, мотоциклы, адреналин, — перечисляю то, что делает меня мной. То, от чего кровь кипит в жилах, а сердце мечется между бешеной скачкой и безмятежным спокойствием.

Тянусь к контейнеру с зелеными линзами. Надеваю их. Моргаю. Голубые глаза исчезают. Вместе с ними исчезает внутренняя резкость. Затем беру парик, сделанный на заказ. Настолько реалистичный и качественный, что без специальных средств от него не избавиться. И в моей сумочке всегда можно найти набор для его снятия.

Теперь из отражения на меня смотрит Эмма Торнтон — зеленоглазая брюнетка, воплощение аристократической скуки. Эмма выбирает личных водителей вместо бешеной скорости, играет в гольф и брезгливо морщит нос при одном лишь слове «борьба». Мы с ней — антиподы. Я придумала ее, когда впервые решила бежать от себя в противоположную сторону. Тогда нам с мамой пришлось провести пять лет среди снобов, где человека оценивали исключительно по цене его часов и по высоте ворот, за которыми прятались их замки.

С тех пор я возвращаюсь к Эмме в редких случаях. Таких, как недавний аукцион, где нужно вести светские беседы с богатыми и влиятельными людьми, держа идеально ровную осанку и язык за зубами.

Но я всегда оставляю тонкую нить, связывающую меня с каждой выдуманной личностью, чтобы суметь вернуться к себе. Для Эммы это стало искусство. А еще — секс.

И Давид Дугаев разделил эти страсти с таким пылом, что я не смогла устоять.

Наше первое свидание закончилось на шелковых простынях его постели. Его наглая уверенность и дикая сила затянули меня, лишив всякого желания сопротивляться. А горячий, необузданный секс с человеком вдвое старше и опытнее меня оказался настоящим, ошеломляющим откровением. Неистово жарким, первобытным, абсолютно небанальным. Он был именно таким, каким и должен быть — без прикрас, на грани. До дрожи в коленях и звона в ушах, до хрипоты и потери пульса.

Утром я проснулась в его постели и поняла: я хочу остаться с ним не на одну ночь. И даже не на две. А на все, которые он готов мне дать.

Я уверена, что Давид не имеет никакого отношения к моему похищению. Он слишком прямолинеен и решителен для таких игр. Если бы ему нужна была Ариана Ханукаева, он бы уже давно запер меня в подвале и связался с моим отцом. Вместо этого он запирает меня в своей спальне и связывает в кровати.

Если пытки выглядят так — пытайте меня вечность.

Резкий скрежет ключа в замке выдергивает меня из размышлений. Не теряя ни секунды, я отправляю все «улики» в потайной отсек своей дорожной сумки.

После короткой паузы и еще одной неудачной попытки открыть дверь раздается звонок. Я поправляю укладку, бросаю беглый взгляд в зеркало и душусь парфюмом, украденным с маминой полки. Убедившись, что все село идеально, выхожу из ванной и направляюсь в коридор, чтобы встретить Дугаева.

Отперев дверь, я сталкиваюсь с его тяжелым взглядом. Он стоит на пороге и не спешит входить. Сканирует коридор за моей спиной и задерживается на двери ванной

Я томно улыбаюсь и подхожу к нему ближе, но мужчина игнорирует мою попытку усыпить его бдительность.

— Зачем закрылась на внутренние замки? — возвращает внимание к моему лицу.

Я закрылась, потому что хотела хотя бы немного побыть собой.

Но поскольку последние несколько дней я живу с ним в его квартире, то такая возможность выдается, только когда он уезжает по своим делам. И так как у него есть ключи от дома, меня спасают три внутренних замка.

— Напоминаю: всего несколько дней назад меня пытались похитить. И я сейчас не доверяю никому, кроме тебя, — объясняю я. — И, знаешь, встречать даму в вечернем платье с допросом крайне невежливо и даже оскорбительно.

Мои слова действуют на него мгновенно. Аналитический прищур исчезает, и он снова смотрит на меня пожирающими глазами. Они медленно, с откровенным наслаждением скользят по моим изгибам, обтянутым в черное платье-миди без бретелей, и задерживаются на линии талии и бедер.

— Выглядишь роскошно, — выносит свой вердикт. — Не хватает лишь украшения на шею.

— Неужели мои ключицы и декольте не справляются с этой ролью?

— Твое декольте справится и спасет любую ситуацию, — Дугаев тянется к моему уху и добавляет тише: — Но моя женщина должна выглядеть на миллион. Особенно, когда находится рядом со мной.

— Твоя женщина? — выгибаю бровь.

— Пока ты под моим крылом и в моей постели — моя! — заключает безапелляционно.

И вместо того, чтобы взбунтоваться, я чувствую, как внутри что-то сладко и позорно поджимается. Борцы за права женщин определенно сожгли бы меня на костре за подобную слабость.

Следом за своей речью мужчина протягивает мне то, что держит в руке. Я опускаю глаза и замечаю красный пакет от именитого ювелирного дома.

— Примерь его.

Приняв пакет, я подхожу к комоду, достаю кожаную коробку и открываю крышку. На черном бархате лежит ожерелье: голова черной пантеры с изумрудными глазами, усыпанная мелкими бриллиантами.

В этот момент Давид закрывает дверь и приближается ко мне.

— Очень красиво, — удовлетворенно заключаю я. — Поможешь надеть?

— Разумеется.

Я поворачиваюсь к нему спиной, лицом к зеркалу. Мужчина достает ожерелье, встает сзади и без труда застегивает замочек. Я с наслаждением наблюдаю, как идеально бриллиантовая кошка ложится в ложбинку между ключиц.

— Подходит к цвету твоих глаз, — констатирует Дугаев, скользя взглядом по моему лицу. — И к темпераменту.

— Согласна, — улыбаюсь я, а затем с нарочитой небрежностью добавляю: — Жаль, нет шкатулки 1890 года, куда можно было бы прятать такую роскошь.

Давид смеется. Собирает мои волосы, перекидывает их на одно плечо и прикасается губами к месту, где красуется след от его вчерашнего укуса.

— Меня безумно заводит твоя наглость и ненасытность, — он замирает, вдыхая мой парфюм, — И этот твой дьявольский запах…

— Разве я ненасытна? — я игриво склоняю голову. — Всего лишь хочу шкатулку.

— Которая обошлась мне в десять раз дороже ее реальной стоимости, — парирует он с раздраженным восхищением. — И все из-за одной вредины, которая не умеет проигрывать!

— Ты тоже не обременен этим прекрасным качеством.

— Будь я им обременен, ты сейчас не стояла бы здесь, — его руки опускаются ниже, обводят мою талию и в заключении шлепают по попке, заставляя меня вздрогнуть от наслаждения. — У нас пятнадцать минут, чтобы собраться и выехать из дома.

— Я буду готова через пять, — сообщаю ему и пытаюсь отойти.

Однако Дугаев удерживает меня.

— Но для этого ты должен меня отпустить, — добавляю следом.

— Не хочу, — отрезает он и одним резким движением наклоняет меня вперед.

Одной рукой прижимает меня к прохладной столешнице, а второй задирает подол платья. Холодный воздух кондиционера бьет по горячей коже. Но его ладонь оказывается еще горячее. Дугаев повторяет шлепок, уже не сдерживаясь, и вырывает из моей груди всхлип.

— Давид, не надо! У нас всего пятнадцать минут на сборы! — напоминаю ему, но уже чувствую, как низ живота стягивается знакомым пламенем.

— Пятнадцать минут… Этого достаточно, чтобы получить то, что я хочу.

— Зато я не хочу, — возражаю по инерции. — Я уже оделась и собралась!

В ответ он грубо хватает меня за лицо, и тянет его ближе к зеркалу.

— Смотри! — обжигает висок своим дыханием. — Что ты видишь?

Я вижу нас в зеркале. Он — полностью одетый, собранный, опасно-спокойный. Я — с задранным платьем, с полуоткрытыми губами и глазами, стремительно темнеющими от желания. Стою в пассивной позе перед ним. Позорная и одновременно возбуждающая картина.

И самое страшное — я не хочу, чтобы что-то менялось.

— Я, например, вижу ту, кто хочет, чтобы ее трахнули, — шипит он на ухо, глядя на меня голодным взглядом.

И эта смесь силы и легкого помешательства сводит меня с ума.

— Мы ведь опоздаем, — выдыхаю я, уже почти не помня, куда и зачем нам надо ехать.

— И ты переживаешь из-за этого? — вскидывает бровь.

И я не могу сдержать ухмылки. Естественно, мне плевать. В эту секунду не существует ничего, кроме этой комнаты и нашего всепоглощающего желания.

— Так я и думал!

Его пальцы скользят под кружевные трусики и раздвигают мои ноги. Я покорно расставляю их шире, чувствуя, как влага выдает все мои жалкие протесты. Давид не тратит время на ласки. Резкий звук застежки, шелест упаковки презервативов, и вот он уже входит в меня. Резко, без предупреждения, одним мощным движением.

Я вскрикиваю и впиваюсь пальцами в холодный край стола, цепляясь за остатки ускользающей реальности.

— Громче! — мужчина вбивается в меня сильнее, вышибая из моих легких весь воздух. — Пусть все слышат твое «не хочу»!

— Так заслужи, — шиплю в ответ, ловя его потемневший взгляд в зеркале. — Не жди от меня дешевых имитаций и подачек твоему эго.

Я провоцирую. Намеренно машу красной тряпкой перед разъяренным быком, не сомневаясь, что получу именно то, в чем сейчас так нуждаюсь.

А нуждаюсь я в его первобытной, подавляющей силе. Абсолютной власти, жесткости и непоколебимости. Мне нужно, чтобы он подчинил меня полностью, без остатка.