Чёрный сад

— Отец заботится о твоей безопасности, — Демид мягко кладет ладонь мне на спину и ведет к автомобилю, где нас уже ждут с распахнутыми дверцами.

— А где он сам? Почему не приехал?

— Они с твоей матерью прилетели два часа назад. Сейчас Роланд проверяет каждый куст во дворе. Не доверяет даже лебедям в пруду.

Уверена, дядя даже не преувеличивает.

Скользнув на заднее сиденье, я наблюдаю, как он устраивается рядом с водителем и, достав рацию, отдает команду:

— Выезжаем.

Семь внедорожников одновременно трогаются с места, и мы покидаем территорию аэропорта.

Я устало прислоняюсь виском к прохладному стеклу. Силы на исходе. И это неудивительно. Трое суток без нормального сна: Лондон — Калифорния — Москва. Смена самолетов, документов, часовых поясов сказывается на моем состоянии. Но дело не только в физической усталости. Чуть глубже. В том, что я оставила там, в Лондоне.

И в том, что снова могу все потерять.

Чуть приоткрываю окно и наблюдаю, как мимо проплывает чужая, незнакомая и такая желанная Москва. Высотки, мосты, пустые утренние проспекты. Я жадно впитываю каждую деталь, будто впервые вижу мир. Меня всегда тянуло сюда, и с каждым годом эта тяга становится только острее.

И вот я здесь. Но радости нет. Потому что понимаю — это временное удовольствие. Перевалочный пункт, который никогда не станет домом. Но по паршивой иронии судьбы именно этот город я упрямо считаю своим родным.

Восемнадцать лет назад мои родители приняли решение спрятать меня от криминального мира и подарить «нормальную и безопасную» жизнь. С тех пор мы с мамой живем под вымышленными именами и фамилиями, иногда меняя города и страны. Дважды в год, полностью отключаясь от внешнего мира и любых средств связи, мы улетаем на закрытый остров, где вдали от чужих глаз проводим месяц-два с папой и другими членами семьи.

Когда я была младше, мама всегда отходила в сторону на этот период и передавала ответственность за мое воспитание отцу. Папа учил меня драться, стрелять, играть в шахматы. Мы проводили много времени вместе, играя, читая, изучая. А по вечерам он рассказывал сказки, которые сам сочинял.

В этих сказках принцессы всегда спасали себя сами.

Сейчас я стала взрослой, и наши встречи стали такими же «взрослыми». Папа разговаривает со мной, как с равной. Мы реже играем в настольные игры, рисуем и танцуем, все больше обсуждаем искусство, мировую политику и бизнес. Теперь я всегда держу лицо, образ, мысли под контролем. Потому что не хочу, чтобы он даже на секунду допустил мысль, что я не соответствую его фамилии.

Но иногда, в такие дни, как сегодня, мне хочется свернуться в клубок, зарыться в его объятия и без страха, как в пять лет, сказать: «Папочка, я так сильно устала. Возьми на ручки. А еще, знаешь… кажется, я влюбилась».

Проклятье...

Натягиваю рукава толстовки до самых кончиков пальцев. Прячу следы прощания с Давидом и бросаю короткий взгляд на сиденье, где лежит телефон с непрочитанным сообщением от него.

Я не открываю его. Боюсь, что, если прочту, не смогу выйти из машины и сорвусь в Лондон.

Да, я определенно схожу с ума.

За окном высотки постепенно сменяются аккуратными частными домами, которые растворяются в густой зелени леса. Автомобили въезжают на территорию коттеджного поселка. Узкая асфальтированная дорога ведет к массивным кованым воротам, которые распахиваются, пропуская нас внутрь. По обе стороны от подъездной аллеи тянутся безупречно подстриженный газон, на котором через каждые десять метров неподвижно стоит охрана.

Машины останавливаются у подножия парадной лестницы, ведущей к входной двери.

И я вижу его.

Папа стоит в простых черных спортивных штанах и футболке, спрятав руки в карманы, и наблюдает за нашим прибытием с сосредоточенной властностью.

Когда двигатели глушатся, водитель спешит открыть мне дверь. Я выхожу из салона и останавливаюсь. Хочу броситься к отцу, как в детстве. Прыгнуть на него, обвить шею руками, повиснуть. Но я стою. Держу спину. И жду.

Он сам подходит. Сам обнимает. И только оказавшись в его руках, я выдыхаю с облегчением.

Я дома. Я в покое.

— Привет, моя жизнь, — он прижимает меня к своей груди и касается губами макушки.— Как долетела?

— Как всегда, — отвечаю коротко, не вдаваясь в подробности.

Он и так знает о моей аэрофобии и хронической бессоннице в облаках.

Я прижимаюсь к нему еще крепче, с идиотским страхом, что этот момент сейчас оборвется и он меня отпустит. Но папа лишь плотнее смыкает объятия.

— Я так по тебе соскучился, родная!

— И я! Безумно!

Я слегка отстраняюсь и разглядываю его с неподдельным восторгом и любовью.

— Ты чего такой красивый?

Он отрастил короткую, аккуратную бородку, а волосы, наоборот, сбрил почти под ноль.

— Приходится соответствовать твоей матери, — он улыбается той редкой теплой улыбкой, которая преображает его строгое лицо.

— Тогда тебе еще стараться и стараться, — раздается знакомый голос сбоку.

Я оборачиваюсь и вижу маму, которая стоит на ступенях. На каблуках, с укладкой, в темно-зеленом брючном костюме с жилеткой. Даже в шесть утра выглядит шикарно.

Я отпускаю папу, делаю несколько шагов навстречу и буквально ныряю в ее объятия.

— Как же я по тебе соскучилась, дочь, — шепчет она, прижимая меня к себе.

— Я тоже. Очень.

Закрываю глаза, жадно вдыхая знакомый аромат парфюма. Я даже не подозревала, что способна так сильно скучать по ней. Эти несколько недель стали самым долгим временем нашей разлуки.

— Ты, наверное, не спала и устала с дороги?

— О да. Хочу принять ванну и немного поспать, — признаюсь я и бросаю короткий взгляд на отца. — Надеюсь, у меня есть на это время?

— Конечно. Твоя спальня уже готова.

— Роланд, ты нам нужен, — обращается Демид, стоящий с двумя другими охранниками поодаль от нас.

— Медея, проводишь? — тут же переключается папа, возвращая себе сосредоточенный, деловой вид.

— Да, конечно.

Он подходит ко мне и снова целует в висок.

— До встречи, радость. Поговорим за ужином.

— До встречи, пап, — мягко улыбаюсь ему на прощание.

Он разворачивается и уходит, оставляя нас с мамой вдвоем. Я бегло оцениваю количество телохранителей по периметру. И боюсь представить, какой купол безопасности он возведет над этим домом, когда я расскажу ему про попытку похищения…

Мы поднимаемся с мамой по ступеням и входим внутрь.

Здесь пахнет моим детством: свежесрезанными цветами в вазах, восточными пряностями с кухни и деревом, прогретым солнцем. Я вдыхаю эти запахи и чувствую, как отступает напряжение. Не до конца, но дышать становится ощутимо легче.

Мы направляемся к широкой мраморной лестнице. По пути нас приветствует целая вереница домработниц, и я понимаю, что их слишком много для обычного дня. Каждая встречает меня словами: «С возвращением, Ариана Роландовна». И я еле сдерживаюсь, чтобы удержать лицо и не расплыться в улыбке от радости.

Это звучит непривычно, но настолько правильно.

— Почему так много персонала в доме? — обращаюсь к маме.

— Готовятся ко дню рождения твоего отца.

— Папа будет отмечать его здесь? — не скрываю удивления. — Разве вы не планировали отметить его юбилей вдвоем, подальше от всех?

— Да, мы так и планировали. Но обстоятельства изменились и праздник состоится на выходных.

— И мы будем присутствовать на нем?

— Сар... Ариана, — исправляется мама, едва не назвав меня фальшивым именем. — Я пока не знаю. Папа чуть позже все объяснит, а пока тебе необходимо отдохнуть.

Я хмурю брови. Что могло заставить отца изменить собственные планы? Еще и настолько кардинально, вызвав нас с мамой в страну, в которую нам была закрыта дорога почти два десятка лет. Это не в его природе.

Мозг отказывается сейчас это анализировать. Сначала мне нужно выспаться, а потом уже во всем разбираться.

Мы поднимаемся на второй этаж, и мама ведет меня по длинному коридору. Я помню его. Помню каждый портрет на стене — прадед, дед, отец в молодости. Помню каждый завиток на потолке. В детстве я ложилась поперек прохода и считала их.

Дойдя до нужной двери, мама открывает ее и пропускает меня вперед. Я переступаю порог и оказываюсь в просторной спальне, где царит идеальный порядок. Все выдержано в моих любимых темных, успокаивающих тонах. Каждая деталь — от картин до ароматической свечи на прикроватной тумбе — продумана до мелочей.

Я осматриваюсь и оцениваю каждый угол. Касаюсь кончиками пальцев поверхностей, до сих пор не веря, что все по-настоящему и я здесь.

— Расскажешь, у какого парня ты была? — настороженно уточняет мама, прикрыв дверь.

Я усмехаюсь. Знала, что она не оставит это без внимания.

Поворачиваю к ней голову.

— Да так, познакомилась с ним на выставке, — вру я, а внутри снова расползается мерзкое, тошнотворное чувство.

— У тебя аж глаза заблестели, когда ты его вспомнила.

Данный факт нисколько меня не радует. Терпеть не могу, когда собственное тело так предательски выдает эмоции, которые я изо всех сил пытаюсь задушить.

Меня не должно так накрывать от одной только мысли об этом «парне».

Не должно.

Но накрывает…

— И как его зовут? Откуда он?

— Джейсон. С моего факультета искусствоведения. Выпустился пару лет назад, — на автомате выдаю я.

Перед мамой я всегда могу быть откровенной. Она знает обо всех моих парнях. Я рассказывала ей о первом неловком поцелуе в кинотеатре, о восторге и боли первого секса, о горьком вкусе разочарований. Расскажи я ей сейчас во всех подробностях об этом новом, опаляющем опыте с Давидом, она бы не стала читать мораль. Она бы поняла меня, как всегда. Если бы не одно жирное, непреодолимое «НО».

У моей мамы есть два правила: никаких взрослых мужчин и никакого криминала.

А с Давидом я сорвала джекпот. Ему пятьдесят лет. И я на сто процентов уверена, что он тесно связан с тем миром, от которого родители меня прячут.

Информация, которую я сумела о нем найти, конечно, рисует образ респектабельного бизнесмена, владельца сети престижных арт-галерей в Москве, Петербурге, Лондоне и Париже. Но ведь и мой отец на бумаге — образец законопослушного гражданина. И поскольку мама с пристрастием проверяет каждого парня, появляющегося в моей жизни, я принимаю единственно верное решение — врать.

— У вас все серьезно? — мягко спрашивает она, возвращая меня в реальность.

— Навряд ли у меня может быть что-то серьезное.

— Не говори так, Ариана.

— Что не говорить? Правду? — резко бросаю я.

— Это неправда. У тебя все может быть. И любовь, и серьезные отношения.

Я горько усмехаюсь.

— Мам, все хорошо. Мне не нужно ничего из этого. Меня абсолютно все устраивает.

Нет. Все плохо. Меня ничего больше не устраивает. Мне надоела моя насквозь фальшивая жизнь, где нет ничего настоящего.

Я отворачиваюсь, разрывая зрительный контакт, и делаю несколько медленных шагов по комнате. Даю понять, что не хочу продолжать этот разговор.

— Я пойду, — тихо произносит мама. — Отдыхай, набирайся сил. Ванная уже готова.

— Спасибо, — я поворачиваюсь к ней и дарю ей улыбку.

Я благодарна ей не только за заботу, но и за такт. Она никогда не пытается залезть мне в душу без моего разрешения. Тонко чувствует, когда нужно отступить и оставить меня наедине с собственными мыслями.

Она выходит, оставляя меня одну. Я еще раз медленно обвожу взглядом свою спальню и направляюсь в личную ванную. Воздух здесь пропитан ароматом лаванды. Мама точно знает, что нужно, чтобы восстановить мои силы после изматывающего перелета.

Я скидываю с себя одежду и погружаюсь в горячую воду, которая тут же обволакивает уставшее тело и помогает мышцам расслабиться. Я откидываю голову назад на прохладный бортик и устремляю взгляд в огромное окно с видом на задний двор.

Наблюдаю, как три садовника подрезают живую изгородь лабиринта.

«Лабиринт Лайлы» — так мама всегда его называла. По рассказам, отец создал его много лет назад для своей любимой сестры. Я до сих пор помню, как бегала по этим зеленым коридорам, пряталась, смеясь в голос, а потом выбегала на поляну и бежала к ротонде, где стоял старый рояль с видом на водопад. Садилась напротив, болтая ногами и ждала, когда Лайла меня найдет. Она появлялась почти сразу, улыбалась и начинала играть. До сих пор помню, как звук вплетались в шум воды, и я завороженно наблюдала за тетей. Наверное, моя любовь к искусству начала крепнуть именно в тот момент.

Искусство…

Я закрываю глаза, и передо мной снова еголицо. В ушах — егоголос. На теле — егозапах. Я мотаю головой, пытаясь вытряхнуть наваждение, но оно не уходит.

Давид застрял во мне, как инфекция. Как вирус, который уже активировал свою разрушительную силу, а я даже не заметила момента заражения.

Это безумие.

Сорвавшись, я тянусь к телефону и все же открываю сообщение от него.

Давид:«Ты забыла у меня свои трусики».

Расплываюсь в улыбке.

Я:«Не забыла. Намерено оставила, чтобы был повод еще встретиться;)»

Давид:«Тебе не нужны поводы для этого. Просто напиши».

Я:«В Париже намечается выставка через неделю. Буду рада, если составишь компанию».

Давид:«У меня появились дела, буду отсутствовать в Лондоне какое-то время. Но, как только вернусь, наберу тебе».

Я:«Буду ждать тебя».

Давид:«Польщен твоей верностью, аферистка!»

Я:«Забудешь тут, когда все тело как изрисованный тобой холст;)»

Давид:«Ахахаха получается, я своеобразный художник?»

Я:«Получается, что так. Можно создать выставку: «Искусство близости. Давид Дугаев» и фотографии женских тел после секса с тобой».

Давид:«Заманчивое предложение. Назначу тебя куратором».

Я:«Имей ввиду, потом я сожгу все фотографии, кроме своих!»

Давид:«Ревнивица?»

Я:«Собственница!»

Давид:«Будоражит!»

Я:«Жду нашей встречи!»

Давид:«Я позвоню!»

Откладываю телефон в сторону и лишь сейчас осознаю, что все это время глупо улыбалась.

Идиотка…

Я вновь смотрю в окно и замечаю на заднем дворе отца, к которому подходит мама. Они начинают о чем-то спорить. Из-за расстояния я не могу разобрать слов, но язык их тел достаточно красноречив. Мама напряжена и даже зла. Конфликт явно нарастает: папа пытается ее успокоить, но у него ничего не выходит. В итоге мама резко разворачивается и быстрым шагом направляется к дому. Отец после секундной паузы следует за ней.

Заинтригованная, я тут же выбираюсь из воды. На ходу вытираюсь полотенцем, накидываю халат и пулей вылетаю в коридор.

Снизу доносится четкий, сердитый цокот маминых каблуков и не менее тяжелые шаги отца, которые вскоре затихают где-то в глубине дома. Я почти бегом спускаюсь по лестнице и натыкаюсь на горничную. Тихо спрашиваю, куда прошли родители. Девушка указывает рукой направо, и я мгновенно понимаю, где их искать.

Пока иду по узкому проходу, мысленно восстанавливаю план первого этажа: библиотека, гостиная с камином, игровая комната, поворот и вот передо кабинет отца. Не сомневаюсь, что родители находятся там.

Затаив дыхание, я подкрадываюсь к двери и приоткрываю ее на сантиметр. Спор внутри не утихает, значит, мое появление осталось незамеченным. Я замираю и прислушиваюсь:

— … не смей впутывать ее в это! — звенит голос мамы от злости.

Я никогда не слышала, чтобы она говорила с папой в таком тоне.

— Любимая, послушай…

— Нет, не хочу я ничего слушать! — перебивает она. — Это не обсуждается, Ханукаев! Ты спятил?! Ты правда хочешь такой жизни для своей дочери?!

— Я желаю вам только лучшего. Я всего лишь предложу Ариане. Никакого принуждения.

— О да, знаю я твое «предложу»! Просьба, от которой невозможно отказаться! Мы это уже проходили!

«Мы это уже проходили». Что — «это»? Когда? Почему я ничего не знаю?

— Хочешь сказать, что я не считаюсь с вашим мнением и заставляю вас жить так, как вы не хотите?

— Нет. Я не это хочу сказать.

— Тогда, о чем ты? — с трудом сдерживает раздражение отец. — Я делаю все, чтобы вы ни в чем не нуждались.

— И поэтому привез нас сюда? Решил устроить шоу, чтобы нас снова сожрали волки? Разве мало я потеряла?! Ты хочешь, чтобы я лишилась вообще всего?!

Ее голос срывается на последних словах. Я ежусь от пробежавшего по коже холода.

— Я потерял вместе с тобой, Медея! — цедит папа сквозь зубы. — Не «ты», а «мы» потеряли!

— Я не хочу потерять еще и Ариану. Понимаешь?

— Прекрасно понимаю. И я не позволю этому случиться. Но сейчас вы должны быть рядом.

— Роланд, пожалуйста… Давай мы с ней снова переедем? Приставь к нам больше охраны. Я готова на что угодно, только не на то, что ты задумал.

Холод внутри мгновенно сменяется огнем. Мое тело начинает гореть заживо от подступившей злости.

Я не хочу бежать. Мне надоело это. Надоело просыпаться в чужих квартирах, отвечать на чужие имена, носить чужой цвет глаз и волос. Надоело, что моя жизнь — это бесконечная череда побегов. Что все мои привязанности имеют срок годности.

И сейчас, когда отец предлагает что-то, что возможно изменит порядок вещей, мама хочет снова меня спрятать? Она издевается?!

Не раздумывая, я толкаю дверь настежь и вхожу в кабинет, боясь, что мамина истерика сумеет переубедить отца. Родители вздрагивают и одновременно поворачиваются ко мне. Я встаю прямо напротив них и смотрю исключительно на отца, демонстративно игнорируя маму.

— Что происходит? Что ты хотел предложить мне?

Повисает пара секунд тишины.

— Давай ты сначала отдохнешь, а за ужином мы все обсудим.

— Я готова выслушать тебя прямо сейчас, — я упрямо скрещиваю руки на груди.

— Роланд, нет! Не смей! — мама смотрит предостерегающе на отца.

Видимо, боится, что я могу согласиться на его предложение.

Но папа не обращает на ее протесты никакого внимания. Он смотрит в мои глаза, что-то напряженно анализируя, а в следующее мгновение просто оглушает меня:

— Я хочу, чтобы ты вышла замуж за сына моего друга.

У меня в мозгу происходит короткое замыкание, после которого мир слегка сдвигается с привычной оси. Я стою посреди кабинета и глупо моргаю, пытаясь понять, не шутит ли он. Мне казалось, что подобное осталось в прошлом веке или на страницах романов, но не в нашей современной жизни.

Но мой отец умеет удивлять…

— Ты хочешь, чтобы я вышла замуж за Лео? — уточняю спокойно, когда ко мне возвращается дар речи.

Дядя Демид — единственный, кого папа удостаивает званием друга. А Лео — его сын. Поэтому напрашивается логичный вывод.

— Нет, не за него.

Я снова замолкаю, прокручивая в голове всех людей из его окружения. И не могу вспомнить никого.

— Ариана, ты не обязана, слышишь? — мама вступает в разговор, подаваясь вперед. Я слышу, как дрожит ее голос.

— Я знаю, мам, — отвечаю, не сводя глаз с отца. — Если не Лео, то кто?

— Пока не могу назвать имя. Служба безопасности еще не закончила проверку дома и персонала на прослушку.

Я с трудом сдерживаю нервный смешок. Двойной перелет, дикий джетлаг, недосып и фирменная папина паранойя, доведенная до абсолюта. Поистине «доброе утро».

— Зачем тебе это нужно? — я скрещиваю руки на груди.

— Слияние двух сильных фамилий. И официальное заявление для всех: любая попытка покушения на членов одной семьи — это автоматическое объявление войны обеим.

Воздух в кабинете мгновенно тяжелеет. Знакомое с детства чувство сковывает грудную клетку.

— Мы снова в опасности? — выдыхаю я, заранее зная ответ.

— Да.

Мои опасения подтверждаются. Если мы в опасности — это значит одно: нам предстоит очередная «ликвидация» личностей. Снова придется стереть себя в порошок, чтобы стать кем-то другим. Похоронить эту жизнь. Попрощаться со знакомыми, устоявшимися привычками, уютным кафе за углом и утренними пробежками в любимом парке.

Все обнулится и начнется заново.

Вечный круг, из которого, казалось, нет выхода.

— Человек, которого я засадил за решетку двадцать лет назад, вышел на свободу, — продолжает папа. — До нас дошли достоверные слухи, что он намерен мстить.

Внутри все сжимается. Я снова вспоминаю недавнюю попытку похищения. Теперь очевидно, что это не просто совпадение. Нужно срочно рассказать об инциденте отцу, но только когда мы останемся наедине. Если обмолвлюсь сейчас, при маме, у нее случится жесточайшая истерика. После чего она сама выкрадет меня, запрет в бункере, а ключи спрячет даже от себя.

— Получается… если я соглашусь на этот брак, мы с мамой сможем остаться? Будем жить здесь, под своими настоящими именами?

— Да.

Такой короткий и простой ответ. Но он меняет ход всех моих мыслей и решений.

— Я его знаю? — отбросив эмоции, перехожу к сухим техническим деталям. — Сколько ему лет? Он образован? Хорошо воспитан?

— Нет, ты его не знаешь. Ему двадцать девять лет. Выпускник Высшей школы экономики. А что касается воспитания… Ты действительно думаешь, что я бы рассматривал человека в качестве мужа для своей единственной дочери, будь он невежественным кретином?

Логично. Восемнадцать лет он берег меня, как величайшую драгоценность, сдувал пылинки, вкладывал в мое образование целое состояние — и все ради того, чтобы вручить первому встречному болвану? Нет, это не в стиле Ханукаева. Стало быть, этот загадочный, безымянный парень действительно чего-то стоит. По крайней мере, по меркам моего отца.

Я опускаю руки и расправляю плечи.

— Хорошо, — произношу твердо.

— Хорошо — что? — прищуривается отец.

— Ариана, милая, послушай! Ты не обязана соглашаться на весь этот фарс! — в отчаянии восклицает мама, хватая меня за руку. — Папа просто рассматривает это как один из возможных вариантов!

Она сжимает мои пальцы. Она слишком хорошо знает, что для меня значит отец. И, видимо, думает, что я приношу себя в жертву исключительно из слепого желания угодить ему.

Да только в этот раз я хочу угодить в первую очередь самой себе.

И наконец получить то, чего так отчаянно жажду всю сознательную жизнь…

Глава 8

Ариана

Москва

«Сегодня ночью хочу видеть тебя в этом в своей спальне!» — вспыхнувшее на экране сообщение от Давида дразнит воображение.

Губы растягиваются в предательской улыбке. Еще утром, разбирая чемодан, я наткнулась на черный кружевной корсет и стринги, которые купила специально для встречи с Дугаевым. Комплект идеально подошел под мой сегодняшний образ с широким пиджаком и мини-юбкой. Покрутившись тогда перед зеркалом, я сорвалась: надела парик, цветные линзы, встала на каблуки и, сделав несколько откровенных снимков, отправила их ему со словами: «Ты так и не увидел это на мне. Исправляю ситуацию».

Осознание масштаба собственной глупости пришло, лишь когда палец нажал кнопку отправки. Я грубо нарушила данное себе обещание держаться от него подальше, пока не пройдет сегодняшняя встреча, которая, возможно, навсегда изменит мою жизнь.

Прежде чем согласиться на брак с незнакомцем, я решила познакомиться с ним. Поговорить без свидетелей и понять, какой он. Я доверяю отцу, но жить с этим человеком предстоит мне. А значит, именно я должна убедиться, что он действительно достойный.

Хотя после Давида Дугаева я сомневаюсь, что вообще найдется мужчина, способный впечатлить меня.

Если бы я допускала хотя бы крошечную возможность, что у нас с Давидом есть будущее, я бы рискнула всем. Рассказала бы родителям о нем. Ему — о себе настоящей. Сняла бы маски и перестала лгать. Но я не дура и прекрасно понимаю: будущего у нас нет. Есть только короткая, ослепительно яркая, обреченная история.

И да, я не хочу терять даже ее. Не хочу исчезать из его жизни, не хочу, чтобы он забыл меня. Потому что сама я его уже не забуду. Но и шанс, которого я ждала так долго, упускать не готова.

Как бы сильно меня ни тянуло к Дугаеву, сколько бы невозможных эмоций он ни вызывал и как бы отчаянно я ни хотела сейчас оказаться в его руках, я понимаю главное: он никогда не сможет дать мне то, в чем я нуждаюсь больше всего.

Подавив вздох, я снова открываю чат и печатаю текст:

Я: «К сожалению, сегодня ночью я могу прийти к тебе только во сне…»

Понимаю, что просто искусственно растягиваю наше общение. Но ничего не могу поделать с внутренними порывами…

Давид: «Ты девочка способная и можешь все. Диктуй, откуда бронировать билет ко мне».

Я: «Я в Москве, с мамой. Скоро вступаю в права наследства, поэтому пока не могу вырваться. Сам понимаешь… сейчас не самое безопасное время для меня».