Полная версия
— Красиво, — сказала Анна, вставая рядом. — Но жутковато. Как будто мир сходит с ума.
Павел ничего не ответил. Он смотрел на светящееся небо и чувствовал, как внутри него разрастается холодная уверенность: это не просто геомагнитный шторм. Это что-то большее. И кран был частью этого, его центром, его сердцем.
Автобус ждал у ворот — старый «ПАЗ», который он арендовал у знакомого из гаражного кооператива. Туристы сидели внутри, кто-то дремал, кто-то рассматривал снимки на камере. Пожилая пара вышла покурить, но, увидев Павла, замахали руками — мол, спасибо за экскурсию. Он кивнул, не улыбаясь, и направился к водителю, чтобы расплатиться и отпустить группу.
— Вы как? — спросил водитель, дядька лет шестидесяти с вечным сигаретным запахом. — Вид у вас неважный. Бледный, как мел.
— Доеду сам, — ответил Павел и хлопнул его по плечу. — Отвези их до площади, а там я пешком.
Водитель хмыкнул, но спорить не стал. Когда автобус тронулся, Анна всё ещё стояла рядом с Павлом, не делая попытки уехать.
— У вас проблемы, — сказала она без вопросительной интонации. — Не только со здоровьем. Вы смотрели на тот кран, как на живое существо. Что вы видели там, Павел Сергеевич?
Павел обернулся к ней. Ночной ветер трепал её волосы, и в свете уличных фонарей она казалась ещё более похожей на Ольгу — молодую, дерзкую, которая никогда не боялась задавать неудобные вопросы.
— Вам не понравится ответ, — сказал он.
— Я не боюсь странных ответов, — парировала она.
Он помолчал. Часы на его старом «Сейко» показывали начало двенадцатого. Шторм усиливался — он чувствовал это по тому, как гудело в ушах, как дрожали фонарные столбы. И он принял решение, которое зрело внутри него с той самой секунды, как он увидел Ольгу в коридоре.
— Приезжайте завтра, — сказал он. — В это же время. Если хотите узнать правду, приезжайте. Я расскажу всё. Но только если придёте одна.
Анна смотрела на него несколько секунд, потом кивнула.
— Хорошо. Но если вы пропадёте или решите не приходить, я найду вас через свою редакцию.
— Не пропаду, — усмехнулся Павел, и в этой усмешке было столько горечи, что она даже не улыбнулась в ответ.
Она развернулась и пошла к остановке, где ещё теплился свет фонаря, и вскоре исчезла за углом. Павел остался один у ворот завода, глядя на тёмные корпуса, и в его голове билась одна мысль: он должен вернуться на кран. Сейчас, немедленно, пока шторм не ослабел.
Но он заставил себя повернуться и пойти в сторону общежития.
Общежитие было старой пятиэтажкой на окраине, где стены пахли сыростью и дешёвым табаком, а лифт не работал с 2005 года. Павел жил на четвёртом этаже, в комнате номер 47, которую делил с молчаливым слесарем, работавшим вахтовым методом. Сейчас слесаря не было, и Павел остался один в крошечной комнате с продавленным диваном, столом, заваленным старыми картами завода, и единственным окном, выходящим во двор, где постоянно орали пьяные соседи.
Он не включал свет. Сел на диван, нашарил в темноте бутылку дешёвого виски, плеснул в гранёный стакан и выпил залпом. Жидкость обожгла горло, но не принесла облегчения. Он смотрел на руки, которые всё ещё дрожали, и видел на ладони ту красную полосу от провода. Она не исчезла, а стала ярче, как будто металл оставил под кожей след.
«Du hast es gesehen...» Ты видел это?
— Заткнись, — прошептал он в пустоту. — Я не немецкий понимаю.
Но он понимал. В глубине души он знал, что этот голос был реален, что он принадлежал кому-то, кто когда-то давно стоял на этом кране. И смотрел на этот же провод, держал его в руках и видел что-то, что нельзя было объяснить. Дневник, который он нашёл в кабине крана несколько лет назад, был на немецком, и он никогда не удосужился его перевести. А зря.
Павел встал, подошёл к столу и включил настольную лампу — тусклую, с абажуром в трещинах. В ящике, среди старых квитанций и пустых пачек из-под чая, лежала та самая тетрадь — чёрная, кожаная, с выцветшими чернилами. Он достал её и раскрыл на первой странице. Записи были сделаны готическим шрифтом, который он когда-то пытался разобрать с помощью онлайн-переводчика, но тогда бросил — слишком сложно, слишком много архаичных слов.
Теперь он сел за стол, достал телефон, открыл приложение-распознаватель текста и начал переводить строчка за строчкой. Глаза слипались, голова гудела, но он читал:
«Октябрь 1943. Кран установили вчера. Работает исправно. Но сегодня утром, когда я поднялся в кабину, меня остановил звук — гул, похожий на человеческий голос. Я подумал, что это ветер. Но ветра не было. Тогда я коснулся лебедки, и меня озарила вспышка. Я увидел сына, который погиб под Сталинградом в прошлом году. Он стоял в этом цехе, в форме, он смотрел на меня. Он что-то говорил, но я не расслышал. Я отдернул руку, и видение исчезло. Я думал, что схожу с ума...»
Павел оторвался от телефона. Его руки дрожали ещё сильнее. Он перечитал абзац три раза, вглядываясь в слова, которые приложение перевело с чудовищными ошибками, но смысл был ясен: немецкий оператор тоже видел прошлое. Тоже касался крана и возвращался к моменту, который хотел изменить.
«Геомагнитное поле, — прошептал он, вспоминая старые статьи о влиянии солнечных бурь на сознание. — Кран стоит на месте, где разлом...»
Он перевернул страницу и продолжил читать. Дневник был исписан почти до конца, и каждая запись становилась всё более безумной:
«Я пытался спасти сына. Трижды я касался лебедки, трижды я видел его, и трижды я пытался крикнуть, чтобы он не шёл на тот мост. В последний раз он услышал меня. Он повернулся. Он улыбнулся. Но на следующее утро я узнал, что он погиб на день раньше, чем я видел его. Время перемешалось. Я больше не касаюсь крана. Я боюсь, что причиню зло...»
Павел закрыл тетрадь и откинулся на спинку стула. В груди колотилось сердце. Немецкий оператор пытался изменить прошлое, и его попытки привели к тому, что сын погиб в другом месте и в другое время. Павел понял: кран не переносил его в прошлое. Кран позволял ему видеть прошлое, присутствовать в нём, но если он попытается изменить ход событий, реальность треснет, как та бетонная плита.
— Но я должен, — сказал он вслух, глядя на свою дрожащую ладонь. — Я не могу оставить её там.
В комнате было тихо, только где-то за стеной бубнил телевизор. Павел посмотрел на часы — половина второго ночи. Шторм достиг пика, он чувствовал это по вибрации в стенах, по тому, как гудели старые лампы дневного света на потолке. Он знал, что если он не вернётся на завод сейчас, то упустит момент. Лампочка на балке погаснет, и контакт оборвётся.
Он поднялся, оделся в ту же куртку, повесил на плечо старый рюкзак, в который сунул дневник, фонарь и пару бутылок воды. На выходе из комнаты он задержался у зеркала — измятое, помятое лицо, седые виски, тёмные круги под глазами. Он выглядел на свои сорок два, но чувствовал себя на все пятьдесят. И всё же внутри него горел огонь, которого не было десять лет.
Он вышел на улицу, и ветер ударил в лицо с новой силой. Город спал, но небо жило — зелёное сияние пульсировало, как живой организм. Павел быстро зашагал по пустынным улицам в сторону Уралмаша, и шаги его были твёрдыми, несмотря на усталость. Он знал, что делать.
Цех №8 встретил его тишиной. Красная лампочка всё ещё горела на балке, но её свет стал тусклым, как умирающий уголь. Павел подошёл к лебедке, положил руку на провод, но ничего не произошло. Он сжал его сильнее — та же пустота. Только лёгкий звон в ушах.
— Нет, — прошептал он. — Не сейчас. Пожалуйста.
Он попробовал ещё раз, потом ещё. Никакой вспышки, никакого коридора, никакой Ольги. Кран молчал, как старый спящий зверь.
Павел опустился на колени, ударил кулаком по бетонному полу и зарычал от бессилия. Он знал, что упустил пик. Магнитная буря ослабевала, и контакт прерывался. Нужно было ждать, пока снова наступит солнечная вспышка, а это могло занять дни, недели.
— Нет! — крикнул он, и голос его эхом разнёсся по пустому цеху. — Я не могу ждать!
Он поднял голову и посмотрел на лампочку. Она мигнула — один раз, два — и Павел заметил, что цвет её из красного стал оранжевым. Она реагировала на его голос? Или на его эмоции?
Он встал, подошёл к кабине крана и начал карабкаться по ржавой лестнице, вцепившись в перила, которые дрожали под его тяжестью. Он никогда не забирался в кабину, но сейчас это было необходимо. Там, наверху, должен быть какой-то пульт, какой-то переключатель, который мог восстановить контакт.
Лестница кончилась, и он оказался на узкой площадке перед дверью кабины. Она была заперта, но ржавый замок поддался после третьего удара ногой. Павел ввалился внутрь и замер.
Кабина была маленькой, грязной, с осыпающейся краской на стенах. На пульте — выцветшие кнопки и рычаги, покрытые паутиной. Но на самом видном месте, прикрученный к стальной панели, висел старый огнетушитель, а под ним — кусок бумаги, приклеенный скотчем. Павел сорвал бумагу и развернул её. На ней было написано по-русски, но почерк был не его:
«Если ты это читаешь, значит, ты готов. Коснись рычага под пультом. Но помни: каждый раз, когда ты возвращаешься, стирается ещё одна секунда твоей собственной жизни. Ты меняешь прошлое, но платишь будущим. Оператор К.».
Павел повернул голову и увидел рычаг — маленький, почти незаметный, спрятанный за проводкой. Он потянулся к нему, и в тот же миг лампочка зажглась ярко-красным, и кран вздрогнул. Шестерни заскрежетали, лебедка натянулась, и Павел почувствовал, как металл под его пальцами нагревается.
Он не раздумывал. Он дёрнул рычаг на себя.
Вспышка была ослепительной. Он снова стоял в том коридоре, но на этот раз он не был скован — он мог двигаться. Ольга была впереди, в десяти шагах от него, и она направлялась к той самой плите.
— Ольга! — закричал он, и голос его прорвался через гул. — Стой! Не ходи туда!
Она обернулась. Её лицо было удивлённым, испуганным.
— Павел? Ты чего кричишь? Ты меня напугал!
— Плита треснутая, — сказал он, подходя к ней, хватая за руку, сильнее, чем нужно. — Она провалится. Я знаю. Поверь мне.
Ольга смотрела на него с недоумением, но в глазах её промелькнула искра узнавания — она видела, что он говорит серьёзно.
— Откуда ты знаешь?
— Я уже был здесь, — сказал он, и голос его дрогнул. — Я уже видел, как ты падаешь. Я не хочу снова это видеть. Уходим отсюда. Прямо сейчас.
Она молчала секунду, потом кивнула, и они развернулись, чтобы идти обратно. Но в этот момент пол под ними дрогнул — не плита, а весь коридор. Где-то в глубине шахты раздался низкий гул, и Павел понял, что время снова меняется, что он не может просто увести её — реальность сопротивляется.
Ольга вскрикнула, когда трещина пробежала по стене, и они побежали. Павел тащил её за собой, не оглядываясь, слыша, как за спиной рушится бетон. Он не знал, куда бежать — коридор уходил влево, вправо, и каждый шаг давался с трудом, как будто он бежал по воде.
Они вылетели в какой-то тупик, где не было путей назад, и Павел обернулся. Плита, та самая, ушла вниз, но они были в безопасности. Ольга тяжело дышала, прижимая руки к груди.
— Что это было, Павел? — прошептала она. — Откуда ты знал?
Он открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент белая вспышка снова вырвала его из этого мира, и он упал на колени в кабине крана, тяжело дыша, держась за рычаг, который горел огнём в его ладони.
Он был в 2026 году. Но его ладонь была обожжена, и в ушах всё ещё звенел голос Ольги: «Откуда ты знал?»
Он спас её. Он изменил тот момент. Он увёл её с плиты.
Но когда он поднял глаза к окну кабины, он увидел, что мир за стенами цеха изменился — сияние в небе стало кроваво-красным, и на улицах не было ни одной машины, ни одного человека.
Часы на его руке показывали 15 сентября 2016 года, 18:05.
Он вернулся не в прошлое как наблюдатель. Он вернулся в прошлое как участник. И теперь он был здесь, в этом времени, навсегда.
Глава 3. Катушка Теслы
Он стоял на коленях в кабине крана, сжимая обожжённую ладонь, и не мог поверить своим глазам. За грязным стеклом кабины простирался цех, но он был другим — не таким, каким он знал его последние десять лет. Стены были целыми, без трещин, без граффити. Станки стояли ровными рядами, некоторые из них ещё были накрыты брезентом, но большинство блестели свежей краской. Свет проникал через высокие окна, и это был не тусклый, больничный свет 2026 года — это был яркий, предзакатный свет осени 2016-го, когда солнце ещё не ушло за горизонт.
Павел провёл рукой по лицу и почувствовал, что щека мокрая. Он не плакал — это был пот, холодный и липкий, выступивший от напряжения. Он посмотрел на свои руки: они были теми же — седыми, морщинистыми, с въевшейся грязью под ногтями. Но часы на запястье показывали 18:05, 15 сентября 2016 года. Он проверил телефон — тот лежал в кармане, но экран был тёмным, словно разрядился, хотя он заряжал его перед выходом. Он нажал кнопку включения — ноль реакции. Телефон умер.
— Чёрт, — прошептал он. — Чёрт, чёрт, чёрт.
Он попытался встать, но ноги дрожали. Он опёрся о пульт управления, и его пальцы коснулись старого рычага, который он только что дёрнул. Рычаг был холодным, мёртвым, как будто никогда не двигался. Никакого тепла, никаких искр. Только тишина и запах машинного масла, смешанный с запахом свежей краски.
Павел заставил себя подняться, выбрался из кабины и начал спускаться по ржавой лестнице. Она была такой же, как в 2026-м, но перила не шатались — они держались крепко, как и полвека назад. Когда он ступил на бетонный пол цеха, его шаги отозвались гулким эхом. Цех был пуст, но это была не та запустевшая пустота, к которой он привык, — это была пустота вечернего закрытия, когда рабочие разошлись по домам, и завод затихал до утра.
Он пошёл в ту сторону, где должен был быть коридор, где он только что схватил Ольгу за руку и увёл от плиты. Но коридора не было. Вместо него он увидел стену — кирпичную, свежеоштукатуренную, с табличкой «Цех №8, прокатный стан. Вход посторонним воспрещён». Он ударил по стене кулаком — она была настоящей, твёрдой. Коридор исчез, словно его никогда не существовало.
— Нет, — сказал он. — Я же был там. Я её увёл.
Он закрыл глаза, пытаясь воссоздать в памяти тот путь, который они пробежали, но картинка расплывалась, как сон после пробуждения. Он помнил, как схватил Ольгу за руку, как она крикнула, как они бежали, но куда они бежали — он не мог вспомнить. География цеха менялась, перестраивалась, как живой организм, который реагировал на его вмешательство.
Он развернулся и побежал к выходу — к южным воротам, через которые он обычно выводил группы. Ворота были закрыты, но не заперты; он дёрнул ручку, и они со скрипом открылись, впуская его во двор завода. Свежий воздух ударил в лицо, и Павел замер, поражённый тем, что увидел.
Двор был полон машин — старых «Жигулей», грузовиков, автобусов, которые стояли на парковке. Люди шли по тротуарам, кто-то курил у ворот, кто-то говорил по телефону. Небо было чистым, голубым с оранжевыми прожилками заката, и никакого зелёного сияния, никакого шторма. Это был обычный вечер 2016 года.
Павел прошёл несколько шагов и остановился, глядя на вывеску у проходной. Она была старой, но целой: «Уральский завод тяжёлого машиностроения». Год работы — 2016. Всё было реальным, осязаемым. Он чувствовал асфальт под ногами, слышал гул города, ощущал ветер, который касался его лица, и от этого у него закружилась голова. Он перенёсся в прошлое не как дух, не как наблюдатель — он перенёсся физически. Его тело, сорокадвухлетнего мужчины, стояло здесь, в мире, где ему должно было быть тридцать два, и где его сестра была жива и здорова, если он действительно спас её.
Но где она была? Он обыскал взглядом двор, но не увидел её. Тогда он вспомнил: они должны были встретиться у старой котельной, в том самом месте, куда они полезли в тот день. Если он изменил ход событий, она могла уйти сама, могла пойти домой, а могла искать его, недоумевая, почему он вдруг стал таким странным.
Он побрёл вдоль забора, пытаясь найти ориентиры. Всё выглядело знакомым, но не таким, как он помнил, — деревья были выше или ниже, здания чуть смещены, как будто кто-то сдвинул декорации на несколько миллиметров. Его собственное отражение в стекле проходной было чужим — седой, осунувшийся, с испуганными глазами. Он выглядел как отец того парня, который должен был стоять здесь десять лет назад.
— Павел? — услышал он голос за спиной и резко обернулся.
Там стояла Ольга. Молодая, двадцатидвухлетняя, с короткой стрижкой и испуганным лицом. На ней была та же джинсовая куртка, в руках она сжимала старый рюкзак, и она смотрела на него так, будто видела привидение.
— Ты? — она сделала шаг вперёд, потом остановилась. — Что с тобой? Ты кричал, тащил меня куда-то, а потом просто пропал. Я искала тебя везде.
Павел открыл рот, но слова застряли в горле. Он хотел обнять её, схватить, прижать к себе, но что-то остановило его. Он вдруг понял, что для неё он был просто старшим братом — тем, с кем она росла, с кем спорила и смеялась. А для него она была потерянной сестрой, которую он оплакивал десять лет. Эти две реальности столкнулись в его голове, и он не знал, как совместить их.
— Ольга, — выдавил он. — Ты в порядке? Тебя не задело?
— Задело? — она нахмурилась, и в её голосе послышалось раздражение. — Ты меня напугал до смерти, вот что! Мы же просто хотели посмотреть архив, а ты вдруг начал орать, как сумасшедший, и потащил меня вон. А потом я оглянулась — тебя нет. Я побежала обратно, но ты исчез. Я думала, ты провалился в ту щель, которую ты показывал.
Она подошла ближе, заглянула ему в лицо, и выражение её глаз изменилось — она заметила седину, морщины, тёмные круги.
— Что с тобой, Павел? Ты выглядишь... старым. Как будто тебя не было десять лет.
Он сглотнул. В горле пересохло, язык прилип к нёбу. Он знал, что должен сказать ей правду, но как объяснить, что он пришёл из будущего, что он спас её от падения в шахту, что он видел её сломанный позвоночник, её ненависть, её холодные глаза, когда она вычеркнула его из своей жизни? Как сказать всё это, не напугав её ещё сильнее?
— Я не знаю, как объяснить, — сказал он наконец. — Но нам нужно уйти отсюда. Там, — он махнул рукой в сторону цеха, — там опасно. Плита провалится. Я знаю.
Она смотрела на него с недоверием, но что-то в его голосе, в его глазах заставило её замолчать. Она кивнула, и они вместе пошли к выходу с территории завода. По пути Павел оглядывался на цех №8, и ему казалось, что он слышит гул крана, хотя тот стоял неподвижно.
Они вышли на улицу, и вечерний Екатеринбург встретил их шумом трамваев и светом витрин. Павел смотрел на город, которого не видел десять лет, и чувствовал, как реальность ускользает из-под ног. Всё было на месте — те же здания, те же вывески, но в его памяти 2026 года они выглядели иначе. Он спотыкался о невидимые ступеньки, пытаясь совместить две картинки в голове.
— Ты какой-то странный, — сказала Ольга, когда они сели на скамейку в парке неподалёку. — Ты не был таким утром. Ты был весёлым, говорил про клад, про архивы. А сейчас ты выглядишь, будто похоронил кого-то.
Павел посмотрел на неё. Она сидела рядом, положив рюкзак на колени, и в её глазах было любопытство, смешанное с тревогой. Она была живой. Он мог дотронуться до неё, и она не исчезала. Это было чудом и проклятием одновременно.
— Слушай, — сказал он, решившись, — то, что я скажу, прозвучит безумно. Но я прошу тебя просто выслушать, не перебивая. Хорошо?
Она нахмурилась, но кивнула.
— Я не тот Павел, который был с тобой сегодня утром, — начал он, и каждое слово давалось с трудом. — Я Павел из 2026 года. Мне сорок два. Я жил в этом городе всё это время, но мы с тобой не виделись десять лет. Потому что сегодня, через несколько минут после того, как ты пошла к той плите, она обрушилась. Ты упала в шахту лифта, сломала позвоночник. Ты выжила, но... я не смог тебе помочь. Я испугался и убежал. Я вызвал скорую анонимно, но ты узнала. Ты перестала считать меня братом.
Он замолчал, ожидая, что она рассмеётся, назовёт его сумасшедшим, но Ольга молчала. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, и в них не было насмешки — только ужас и неверие.
— Ты шутишь, — сказала она, наконец. — Это какой-то глупый розыгрыш.
— Нет, — покачал он головой. — Я не шучу. Я перенёсся сюда через кран. Старый немецкий кран. Он каким-то образом связан с магнитным полем, с солнечными бурями. Я коснулся провода, и меня перекинуло в прошлое. Я уже видел этот день, но как призрак. А теперь я здесь, физически. Я спас тебя, я увёл тебя с плиты, и поэтому ты жива. Но я не знаю, как вернуться обратно.
Ольга встала со скамейки и отошла на пару шагов, держась за голову.
— Это невозможно, — сказала она. — Ты просто переутомился, у тебя стресс. Ты же работаешь крановщиком, у тебя смена, ты устал...
— Я больше не крановщик, — перебил он. — Я экскурсовод по заброшенным цехам. Я живу в общежитии. У меня нет жены, нет детей. Только ты, но ты не разговариваешь со мной. Ты ненавидишь меня.
Он подошёл к ней, осторожно взял её за плечи и заглянул в глаза.
— Ольга, я знаю, что это трудно принять. Но ты должна мне поверить. Там, в цехе, я спас тебя от того, что случилось бы с тобой в любом другом варианте. Но теперь я не знаю, что делать дальше. Я не могу остаться здесь — у меня есть жизнь в 2026 году, пусть и паршивая, но она есть. А если я останусь, что будет с тем Павлом, которому здесь тридцать два? Где он?
Она смотрела на него с расширенными зрачками. Он видел, как в её голове крутятся шестерёнки, пытаясь переварить информацию, и в какой-то момент она сломалась. Она оттолкнула его руки и выкрикнула:
— Ты врёшь! Ты мой брат, ты просто хочешь меня разыграть, как в детстве! Но это не смешно! Это жестоко!
Она развернулась и побежала прочь, в сторону трамвайной остановки. Павел хотел броситься за ней, но ноги не слушались. Он остался стоять на скамейке, глядя, как её фигура удаляется, пока не скрылась за поворотом.
И в этот момент он почувствовал, как что-то изменилось в нём самом. Он потер затылок и вдруг осознал, что не помнит, где находится его общежитие в 2026 году. Он помнил адрес — улица Малышева, дом 47, но забыл, какой этаж, какая комната. Он попытался вспомнить лицо соседа-слесаря, но оно расплывалось, стиралось, как запись с магнитной ленты. Он начал терять воспоминания о будущем.
— Чёрт, — прошептал он, и в голове всплыла строчка из дневника немца: «Каждый раз, когда ты возвращаешься, стирается ещё одна секунда твоей собственной жизни».
Он понял: плата за спасение Ольги — его собственное будущее. Чем дольше он оставался в 2016-м, тем меньше он помнил о том, что было потом. Через день или два он может забыть, что он из 2026 года, и тогда он навсегда останется здесь, но без памяти о том, кем он был.
Он должен был найти способ вернуться. И единственный ключ — это кран. Он развернулся и быстрым шагом направился обратно к заводу, но когда он подошёл к проходной, охранник, которого он не видел раньше, преградил ему путь.
— Ваш пропуск, — сказал охранник, молодой парень с каменным лицом.
— Я работаю здесь, — сказал Павел. — Я оператор крана.
Охранник усмехнулся.
— У нас все операторы на учёте. Вы не в списке. Идите отсюда, пока я не вызвал полицию.
Павел попытался объяснить, но охранник уже тянулся к рации. Он отступил, понимая, что не может сейчас привлекать внимание. Он обошёл забор, пробрался через дыру в сетке, о которой знал с юности, и через полчаса оказался снова в цехе №8.
Кран стоял на месте, но теперь он выглядел иначе — более новым, более чистым. Павел забрался в кабину и снова потянулся к рычагу, но тот не двигался. Он коснулся провода, который привёл его сюда, — и ничего. Ни вспышки, ни гула.
— Давай, — прошептал он, сжимая металл. — Работай. Я должен вернуться.
Тишина. Только скрип крана от ветра, проникающего через щели.
Павел опустил голову на пульт и закрыл глаза. Он не знал, сколько времени прошло, когда он услышал шаги внизу. Он выглянул из кабины и увидел себя — молодого, тридцатидвухлетнего, в такой же куртке, с испуганным лицом. Молодой Павел смотрел вверх, и на его лице было замешательство.
