Кавалергарды 1805. Холодное солнце Аустерлица. История России

Вскоре полковник Костецкй откланялся, и покинул квартиру Куролесовых. Григорий Ильич расположился в кресле, вальяжно уложив ноги на скамеечку. Набил трубочку и с удовольствием закурил. Зоя Павловна покровительственно улыбнулась, но, закашлялась, и помаала ладонью перед собой, разгоняя табачный дым.

— Что же ты, Григорий Ильич, — с укоризной проговорила женщина.

— День прошёл преотлична, Зоя Павловна, — отметил Куролесов.

— Ты думаешь?

— Несомненно.

— А что скажет Аннушка? — с улыбкой спросила маменька свою дочь.

— Хороший человек господин Костецкий, — с трудом проговорила барышня, — я не против этого замужества. Раз вам этого угодно.

— Ах, доченька! — с восторгом ответила Зоя Павловна.

Женщина уже собиралась было в избытках чувств расцеловать дочь, но та поднялась из-за стола, и упрямо добавила:

— Всё одно, я его не люблю! — при том, топнула ногой.

Сказала такое, и поспешно вышла из гостиной, а затем и просто побежала по коридору. Ксения, с подносом в руках, просто прижалась к стене, спасая хозяйский фарфор, а Анна, рванув рукоять двери в свою спальню, бросилась на кровать, прикрыв голову подушкой. Зарыдала, бесконечно жалея себя в эту минуту. Снова вспомнила о Алексее, но тут зажала руками себе глаза, словно могла этим заставить себя забыть, избыть из себя эту невозможную любовь. Лежала так долго. Тут, всё же успокоившись, она смогла уснуть. Только всё чувствовала, как сильно зябнут её ноги.

Эскадрон на учениях

Алексей сидел на Угольке, иногда поправляя стремена. Вчера, играли с Альбрехтом в мяч, и он чуть потянул ногу. Теперь, это немного ему мешало, нетвердо чувствовал стремена. А сегодня, он ведь оказался в строю, среди офицеров эскадрона.

Поле было выбрано отличное, без рытвин и перекатов, наилучшее для конных учений. Здесь мог построиться и маневрировать не только эскадрон, а целый полк и даже дивизия.

— Распустить фланкеров! — тут громко скомандовал полковник Репнин.

Горнист, в каске с красным гребнем, громко затрубил, давая этим сигнал стрелкам. И, по двенадцать кирасиров, с карабинами, уже скакали рысью на флангах эскадрона.

— Палаши, вон! — последовал следующий приказ.

И, с лязгом, громадные клинки покинули холодные ножны громадных всадников, и уже блестели над строем, словно образуя ещё одну линию. Альбрехт и Бурлин ехали позади офицеров эскадрона, на правом фланге, так же, с палашами над головой. Алексей чувствовал всю тяжесть этого нешуточного оружия, сжимая стальную рукоять ладонью, прикрытую белой кожаной перчаткой. Надо было привыкать, держаться в седле, управлять могучим конём, и быть готовым к схватке холодным оружием.

И, надо сказать, весь этот строй, ста тридцати бойцов на вороных конях, просто потрясал. Над кавалергардами реял эскадронный значок, с иерусалимским белым крестом на красном фоне. А всадники, не просто напоминали, а были истинными рыцарями Ордена, крестоносцами. Три ряда конников. умело маневрировали, подчиняясь умелому командиру, не снижая темпа. При поворатах влево, вправо, строй не нарушался, кавалергарды так и скакали рысью, построенные в три ряда, шеренгой в сорок коней. Они были, воистинеу необоримы…

Тут, Бурлин, заметил небольшую свиту, ехавшую к ним, а князь Репнин поспешно скомандовал:

— Стой!

Четвертый эскадрон остановился. Ротмистры поспешно развернули шеренги, Бурлину тут и стало наконец понятно, зачем. Впереди свиты из двух генералов- Депрерадовича и графа Уварова, на громаном гнедом жеребце ехал сам Великий князь Константин Павлович.

— Ну вот, опять, — с оттенком досады тихо проговорил Альбрехт.

Не было заметно, что рад появлению шефа Александр. Словно предчувствовал неприятность.

— Да что такое? — не понял Алексей.

— Константин Павлович опять в конно-гвардейском мундире… Гляди, снова нам на орехи достанется… Уж что-то, а дурное, найдёт… Или, опять, кто-то из господ офицеров на какой каверзе попался.

Ну, юноша знал, о давнем соперничестве между полками и их шефами. Тем более, что Константин командовал всей императорской гвардией, и, понятно, авторитетом был повыше графа Фёдора Петровича Уварова. Правда, сам Александр Павлович более благоволил именно Кавалергардам, что ещё больше уязвляло Конногвардейцев. И, их шефа, Константина Павловича.

— Вверенный мне четвёртый эскадрон на конных учениях! — дал рапорт Николай Григорьевич Репнин, подъездая к великому князю.

— Вижу, вижу, — ответил Константин, — в полном порядке твои Кавалергарды, князь. Выправка отменная. Кони, очень хороши. Благодарю тебя!

Но, Великий князь, кажется, был в добром расположении духа, и благосклонно выслушал доклад командира эскадрона, князя Репнина. Депрерадович выехал вперёд, к конному строю, и громко произнёс солдатам:

— Благодарю вас, братцы, за усердие!

— Ура! Ура! Ура! — в ответ согласно отвечали лейб-гвардейцы.

Затем, Депрерадович подъехал и к офицерам, кивнул эскадронным начальникам.

— Отличная выправка, господа. Строй удерживаете в полном порядке. И я доволен вашим усердием, и, великий князь Константин Павлович также. Граф Уваров сегодня же непременно доложит самому государю, о таких успехах.

— Стараемся оправдать милости Государя, — отвечал за всех уже Репнин.

— Всегда был в вас уверен, Николай Григорьевич, — отметил Депрерадович, и вернулся к свите.

Да, командир полка держался молодцом, сидя на своём тысячном жеребце. И конь, точно был под стать своему седоку, тоже был с характером. Красовался, горячился, поднимая свой хвост. Словно понимал и гордился своим местом в строю.

Великий князь с сопровождающими поехал далее, проверять учения кавалерии. А, Репнин, поправив ремень своей каски, поднял руку, давая сигнал горнисту. Эскадрон стал перестраиваться в походный порядок, с значком, в виде Иерусалимского креста, во главе колонны. Тут Алексей представил себя рыцарем, крестоносцем, идущим в походе на Святую землю, под священным знаменем. Пожалел, правда, что не было у него блестящей кирасы на груди, так было бы совсем ладно.

Театр, любовь и шпаги

— Так что, Алексей? И нас, юнкеров, сегодня допускают в театр.

— Может быть, если будет необходимо. Ненадолго приду, — уклончиво отвечал Бурлин.

Правду сказать, он ожидал некоторых вестей, особенно возможных после вчерашней записки, которая с спартанской краткостью гласила: «Жди». И, знакомый с дисциплиной, юнкер, терпеливо ожидал. Тем более, письмецо было от самой Елизаветы Ивановны, княгини Глинской, и он мечтательно улыбнулся. Альбрехт сделал удивлённое лицо и привёл ещё один довод:

— Сегодня будет петь сама госпожа Ланчини. Изабелла на редкость красива, не правда ли?

— Без сомнения. Правда, вокруг неё вьётся целый рой кавалеров, — чуть осторожно отметил Алексей.

— Это понятно. Красота привлекает к себе.

— Да, вокруг неё ухажеры вьются, словно мухи.

— Ты, Алексей, считаешь, что Изабелла, моет привлекать только мух? Знаешь, ещё такое слово, и я тебя вызову! — с деланной угрозой в голосе проговорил Александр.

— Не совсем так… Я хотел сравнить её с сладким мёдом. Ну, как «мухи на мёд», знаешь ведь пословицу?

Но, кажется, этих слов Альбрехт и не заметил. Перед небольшим зеркалом тщательно изучал свой мундир. Вроде бы только вот человек предлагал делом заняться, прогуляться, пострелять друг в друга. А тут, словно и забыл обо всём. Тут уж Бурлин только развёл руки в изумлении.

— Сидор, шляпу мою почистил? Сапоги? — строго спросил Александр Иванович, не прекращая проверять пуговки колета.

— Так всё готово, ваше благородие. В наилучшем виде, можете являться перед барышней. Просто красавец…

— С чего так решил?

— А как по-другому?

— Я ведь в оперу иду.

— Да чего в театре делать, кроме как не на свидание с барышней? — искренне удивился денщик, — вы же больше лошадей любите, ваше благородие!

— Глас народа, глас божий, — нескромно отметил Бурлин.

Юнкер с с трудом сдержался, что бы не рассмеяться во весь голос. Особенно, как заметил разом вытянувшееся лицо товарища.

— Ты не слишком разбираешься в искусстве, Бурлин. Здесь понимаешь, нужна некая утончённость, а тебе этого недостаёт. Поэтому и надо сходить в оперу.

— Доводы вполне убедительные.

— И, наши юнкера с полка тоже собрались. А мне, надо совершить некоторый подвиг…

— Неужто ты жаждешь завоевать сердце самой Софьи Владимировны, графини Строгановой?

— Я, конечно, не Геракл и не Тесей, что бы достигнуть ворот Ада ради красавицы. Нужно просто раздобыть букет цветов.

— Тут путь простой, неизвилистый, Альбрехт. Пошлём моего пройдошистого денщика, не отягощенного излишними метаниями совести. И, вот, для тебя, пять рублей. Думаю, вполне хватит, что бы соблазнить служителя оранжереи небольшим подарком.

Бурлин, собственно знал, что Иван Львович, не слишком балует своего сына деньгами.

— Буду обязан, Алексей. Зови своего богатыря, — с готовностью согласился Альбрехт.

— Фёдор, подойди. Небось, всё уже слышал? — громко проговорил Бурлин.

Денщик появился, из загородки, не выпуская из рук господские сапоги, которые почти любовно начищал чёрной ваксой. Старательно делал вид, проныра, что ужасно сейчас занят. Даже лицо было испачкано.

— Так уж конечно, Алексей Михайлович, — начал он, — Места известные. Там и померанцы произрастают, уже поспели, — выдал целую речь денщик, — но цветы, значит, цветы. Есть там и розовые кусты… А, приятель мой, Прошка, там в садовниках трудится. Продаст цветы, только, понятно, не целую корзину. Ну, с пяток, наверное…

Цветной бумаги, тоже раздобыть не трудно, это в двухгривенный встанет, — он хитро глянул на барина. — а то, какой букет без бумаги?

— Вот тебе и двухгривенный.

— Ну, тогда пойду, раз посылаете. Только, вот, в партикулярное платье переоденусь. Под розги мне не резон ложиться, если попадусь караульным.

— Давай, поторопись, хитрец… — терял терпение Бурлин.

— А Сидор, нам ужин приготовит. Провизия имеется, вот, солонина и картофель, — заметил Альбрехт, — поедим, как раз Фёдор и возвратится.

Юнкер, кажется, успокоился, и присел за столом. Ну, а Сидор принялся суетится у печи, и скоро появился с подносом, с которого ловко выставил готовое угощение. Придраться было не к чему, да и не зачем. Молодые люди быстро поели, денщик только убрал посуду, как в верь громко постучали.

— Сидор, глянь, кто там?

— Сейчас, ваше благородие…

Денщик подошел к двери, быстро впрочем вернулся в жилое. Лицо нго стало, малость озабоченным.

— Так, ваше благородие, юнкера с полка пожаловали…

В комнату с шумом ввалились трое товарищей по службе, Тимрот, Миних и Зимин.

— Да вы что? Ещё здесь? Пора бы уж собираться, — с места в карьер начал Миних, — Мельпомена не пироги, она ждать не станет! Тем более вы, Альбрехт. Мы уж все думали, что вы бродите у чёрного входа этого павильона с самым таинственным видом…

— Да бросьте вы, Миних, право слово, не смешно…

— Неужто и вы влюблены в сеньорину Ланчини?

— Не синьорину, а сеньориту, Ланчини. Она не замужем, а значит, сеньорита.

— Какая жалость! — засмеялся Миних, — обожаю ухаживать за замужними дамами!

— Миних, а вы разве не влюблены в Изабеллу? — добавил Тимрот.

— Нет, я просто мечтаю о пылкой страсти. Я ухаживаю, я ухлёстываю за этой дамой, а вы, разве нет? Я, припоминаю, как вы послали ей коробку марципанов? Или, я ошибся?

Альбрехт тут покраснел, и вскочил со стула. Подошёл ближе к товарищами с самым решительным видом произнёс:

— Мне не нравится, как вы это говорите, Миних…

Юнкер в ответ чуть наклонил голову, поглядел на собеседника, затем, хлопнул того по плечу, и спокойно ответил:

— Я бы согласился с вами драться на шлегерах, Альбрехт, с тем, что бы Paukanten не сходили с места.

— Готов скрестить с вами клинок, Миних.

— Однако… Нет, я бы не хотел, чтобы ваша избранница любовалась shmiss, шрамами на вашем лице, Альбрехт…

Он замолк на минуту, затем, подумав, протянул руку. Александр с готовностью её пожал.

— Всё вполне, по-рыцарски… Несомненно, я смогу уважить ваши чувства, — спокойно говорил Миних, — но, только как решит сама дама! — закончил он со смехом.

И, трое юнкеров, просто покатываясь со смеха, выкатились из комнаты товарищей. Бурлин, не сильно понимая, пожал печами, и произнёс:

— Что за поединок на шлегерах? Не слыхал о таком.

— Бой в доспехах, с открытым лицом, ни сходя с места. Уколы наносятся именно в лицо, — совсем буднично отвечал Альбрехт, — боюсь, начальство будет в ярости, если узнает.

Алексей с трудом представил себе такой бой. Да, схватка потребовала бы полного сосредоточения, ловкости и железной воли. И, стальной клинок перед глазами…

— Пойдём Алексей, уже пора. Да Фёдор запаздывает.

— Там, у театра нас нагонит. Поедем на двуколке, Сидор отлично правит лошадьми.

***

Фёдор нарядился в простое платье, сделавшись похожим на мещанина. а кожаный фартук только дополнял его образ. Да и тачка, с тяжелыми колесами, была очень к месту. Пронырливый денщик решил, что это очень подходит к его образу, мастерового, пришедшего по делам. В тачке лежал объемистый мешок, пустая бадья, и кисть. Он так и катил свой инструмент, иногда раскланиваясь с другими работниками, проходившие мимо него. Те, иногда отвечали в ответ, или, попросту проходили. Перед проехдавшими или проходившими барами, Федька, не сомневаясь, ломал шапку и низко кланялся. Дело-то, для бывшего крепостного, было весьма привычным. Вот, показался белый палисадник, из ровных досок, покрашенный свежей извёсткой, и рядом, прогуливался и его приятель, Прохор, с садовыми ножницами в руках. Прямо перед каменной оранжереей, с громадными окнами, пропускающими так много света внутрь. Федора просто мучили сомнения, но вот, деньги, данные хозяином, несказанно согревали душу, и сподвигали к подвигам. Денщик вздохнул, кашлянул для солидности.

— А, Фёдор, ты здесь?

— Фёдор Никитич, для тебя. Ну, по делу я пришел, Прошка, не просто так. Вишь ли ты, букет роз желаю прикупить, на три рубля.

— Ишь хитрец… Нету цветов. Всё вот раскупили. Да и из дворца целую корзину заказали.

— Да ладно, Прохор Фомич, неужто за два рубля не продашь семь цветков? У тебя вон сколько произрастает.

— Вот деревня …Нельзя же, говорю…

— А смотри, что у меня есть…

И Фёдор, неторопливо, медленно, положил большой серебряный кругляш с ликом российского императора. И, как глаза Прошки не отрываются от столь соблазнительной монетки.

— Ещё три такие, Фёдор. И получишь свои цветы.

— Прямо сейчас?

— Само собой. Обожди немного, да я всё вынесу. Дай твою кадку, что бы незаметно было.

Садовник резво схватил ручку, да так, что бортик ударил его по колену. Он так обиженно вскрикнул, но забежал внутрь. А Фёдор с умным видом взялся за метёлку, и принялся прихорашивать садовую дорожку.

— День добрый, Фёдор, у тебя хорошо получается. Что здесь забыл? Или, желаешь розог отведать?

Голос показался смутно знакомым, да настолько, что денщик чуть было метлу и не уронил. Ажно вспотел весь…

— Так по делу, Наталья Петровна… — тихо проговорил он.

Собственно, перед ним стояла княжна Друбецкая, в тёмном бархатном платье. Оно шло ей необыкновенно, да побоялся Федька комплименты расточать, не тот был случай. Да и не время, и не место, а и кто он был такой?

А лицо княжны вытянулось, губы были поджаты, а глаза, словно угольки из печи горели. Держала в руке веер так, словно это был нож острый, и этим клинком будто хотела воткнуть ему в сердце.

— Ты, милок, сюда не иначе, за цветочками, для итальянки этой пришёл? — очень негромко сказала она.

Фёдор заметил, как злится барышня. На него, что ей зло держать, значит, дело его в барине. Хорошо, что дама благородного звания, есть надежда, что с ножом или топором не кинется, а то вот, как глазами сверкает, с опаской думал он.

— Врать не буду, барышня… За цветами… — осторожно так отвечал денщик.

Друбецкая зло топнула ногой, отвернулась, и денщику показалось, именно показалось, что она плачет. Только прошептала:

— Прикажу засечь…

Фёдор сказать честно, обмлел. Да заметил, что не шутит девица, и принялся объясняться:

— Так и это можно, барышня… Только за цветами меня господин Альбрехт послал, а не Алексей Михайлович… Такое вот дело, вы уж не сердитесь.

Княжна, совсем по-простому, тихо шмыгнула носом. Она так и стояла к нему спиной. Платком отерла лицо, развернула веер, прикрывшись им, и только тогда оборотилась к нему.

— Не врёшь? — тихо проговорила она.

Сказала, таким тоном, словно разом угрожала и тут же надеялась, что не обманет её денщик, не станет вертеть и играть словами.

— Ну, как можно, барышня… — спокойно отвечал Фёдор, — истинная правда, вот вам святой крест! — и осенил себя.

— Ладно… Вот, только молчи обо всём. Что меня встретил, и об разговоре этом тоже молчи. А то тебе не сдобровать, не сомневайся, — и сунула ему в руку тяжелую монету.

Фёдор, по простоте душевной, грустно подумал, что вот, такую маленькую монетку в руку суют. Даже вот, обидно стало, выслушал, кивал, со всем соглашался, а дали- только двугривенный. Но, быстро глянул, на тускло блеснувший желтенький кругляшок-и все обиды его будто растаяли. Ещё бы- настоящий «лобанчик», червонец, такой ладный да красивый.

Тут уж денщик с большой охотой низенько поклонился. Шаркнул бы и ножкой, да не умел делать это складно, не хотел испортить впечатление.

— А цветы? — вспомнил он с трудом о поручении барина, — очень ведь надо… Для господина Альбрехта.

— Ладно, отойду, да ты быстро уходи, как садовник цветы вынесет. И вот что, передай Алексею… — начала она, но тут же поспешно помахала рукой, и быстро ушла.

Фёдор тут облеченно вздохнул. Правда, с жутким скрипом открылась дверь оранжереи, и наружу высунулся нос Прошки, а затем, и испуганное донельзя лицо.

— Ушла фрейлина? — спросил он, с явным сомнением и надеждой в голосе.

— Видишь, нету. Цветый давай!

— Ещё два рубля.

— Вот, рубль, как обещал. Не дури, цветы ты срезал, обратно, не приставишь теперь!

— Ишь ты, умник какой! Ладно, бери. Помни мою доброту!

Фёдор расстался с деньгами, и быстренько спрятал цветы в кадке, укрыв цветной бумагой. Собственно, и покупать её не пришлось, двухгривенный денщик считал честно заработанным. Как и два рубля, что получил от барина. Справедливая цена за труды и страхи такие.

Подхватил свою тачку и покатил её прочь отсюда. Еле-еле удержался, что бы не побежать отсюда прочь. А то вот, пока тут делами занимался, две кареты подъехали, с гербами. А дюжие гайдуки, стоявшие на подножках, пялились на него с явным подозрением. А тут, дверка экипажа отворилась, и, несчастный Фёдор увиел улыбающееся лицо княгини Глинской, самой Елизаветы Ивановны.

Несчастный денщик чуть не плюнул от от досады, да вовремя опомнился, поклонился так низенько. А Глинская так поманила его, пальчиком. Фёдор, с тачкой, приблизился поближе.

— Что там, хозяин твой ко мне в гости не приезжает? Я, так слышала, сегодня на концерте будет тприсутствовать Алексей? Барин твой?

— Точно так… — неуверенно ответил Фёдор.

— Ты вот, любезный, передашь ему такую записочку. А на словах, пусть в фойе задержится, меня подождёт. Понял ли хорошо?

— Как изволите, ваше сиятельство…

— Вот, тебе за труды.

— Так конечно, — бодро ответил денщик, получив ещё монетку, — всё исполню, в наилучшем виде.

— Ладно, иди.

Фёдор отер рукавом пот с носа, да пошёл быстренько обратно, к себе домой. Думал, а то вот, ещё кого встретит, так уж точно, до конца дня дожить ему не придётся. Тачка малость подскакивала на кочках, но денщик не обращал внимания на столь малые препятствия. Шёл, да оглядывался, всё ожидая, что ещё с ним может здесь приключится. Однако, Бог миловал, и денщик благополучно докатил свой груз до ограды театра. И, тут услышал, долгожданные слова барина:

— А, Фёдор, вид мастерового тебе к лицу.

Денщик повернулся, привычно снял картуз с головы и поклонился. Чуть замявшись, ответил:

— Всё то вы шутите, барин… Но вот, всё и готово, для Александра Ивановича. Привёз, как и обещался.

— Дай поглядеть, — нетерпеливо продолжил юнкер, — не тяни…

— Так здесь, в кадке, всё уложено, в наилучшем виде.

Бурлин раскрыл бумагу, освободил свёрток. Охнул только, уколов пальцы шипами на стебле. Кивнул стоявшему рядом Альбрехту. Тот с удовольствием поглядел на эти семь прекрасных роз, затем осторожно завернул их в цветную бумагу, и забрал.

— Ну спасибо, Фёдор.

И не просто «спасибо», а ещё один целковый ощутил в своей цепкой руке денщик. Он был сейчас донельзя доволен собой.

«Право слово, день сегодня совершенно замечательный, думал он, — уж не меньше четырёх рубликов заработал. Да ещё и настоящий червонец, от добрейшей Натальи Петровны… А, вот, письмо забыл ведь отдать, голова садовая…»

— Барин, барин! — закричал Федька, и побежал со всех ног, догоняя Бурлина.

Добежал, так не сразу отдышался, и, осмотревшись, стащил с себя картуз, и из под подкладки, торжественно вручил послание Бурлину.

— Так Алексей Михайлович, письмецо вам, от Елизаветы Ивановны. И на словах, вот, сказала подождать её в фойе. Что это такое, не могу знать.

— Молчи, дурак, — почти прошептал Алексей.

— Так уж молчу, ваше благородие. Всегда и обо всм.

— Домой иди, поешь, отдохни, — другим уже тоном добавил Бурлин, — да помалкивай, смотри.. Всё, уходи быстро, не столбей.

Решительно день был неплохой. как окончательно решил Фёдор. То накричали, а за то, домой отправляют есть и спать. Нет, с таким приказом он непременно справится, усмехнувшись, решил для себя денщик.

***

Бурлин, с неспокойной совестью ускользнул от товарищей, ринувшихся в буфет. Избранные же гости этого действа проследовали в ложи. Юнкер смог немного оглядеться, оставшись пока в одиночестве. Ну, не считать же было двух лакеев, стоявших у входа?

Этот театр, выстроенный для императорской семьи в Петергофе, назывался гордо ««Оперный дом». Этот шедевр был возведен самим великим Расстрелли в годы правления Елизаветы Петровны. Здание примыкало к Западной ограде Верхнего сада, и выглядело весьма живописно. Даже сам вход был хорош, с потолками, украшенными лепниной и росписями. Как понял Бурлин, художник изобразил саму Мельпомену и её подвиги. Более, на амурном поприще, чем на ниве искусства.

— Идите сюда, Алексей, — строго и требовательно проговорила дама.

Трудно было не узнать княгиню Глинскую, в столь красивом наряде. Елизавета Ивановна невероятно хороша сейчас, в этом платье из серебристой парчи.

Она, быстро открыла небольшую дверцу, рывком затащила внутрь соего юного кавалера, и, быстро вошла сама, и заперла это убежище изнутри.

— Злесь мило? — требовательно заявила Елизавета Алексеевна, желая похвалы для себя.

Комната была небольшой, с окном, наглухо занавешенном тёмными шторами. На столике, словно спрятавшемся в одном углу, горел фонарь, заливая это убежище красноватым светом. А у стены, занимая большую часть пространства, сияла золотом кровать. Этакое произведение, словно слшедшее с картин Пуссена. На покрывало, живописно саисавшее на пол, присела Глинская.