Элис Шотландская. Императрица Тартарии.

— Но кто-то же ездил туда? — настаивал Марло. — Должны были быть экспедиции. Путешественники.

Хаклюйт вернулся в кресло. Задумался.

— Экспедиции были, — сказал он. — Но не в Тартарию. В Московию.

Он взял со стола рукопись — ту самую, над которой работал. Перелистал.

— В тысяча пятьсот пятьдесят третьем году сэр Хью Уиллоби и Ричард Ченслер отправились на поиски северо-восточного прохода в Китай. Вы слышали о них?

— Смутно.

— Уиллоби погиб. Замёрз со всей командой где-то у берегов Лапландии. Но Ченслер выжил. Он добрался до Московии. Был принят царём Иваном. Вернулся с торговым договором. Так началась английская торговля с Московией. Потом были другие. Дженкинсон. Бэрроу. Они плавали по Волге. Добирались до Каспия. Ходили в Персию. Но дальше...

Хаклюйт покачал головой.

— Дальше — terra incognita. Неизвестная земля. Московиты не пускают чужеземцев вглубь континента. Татары не пускают. Степи опасны. Там война. Разбой. Болезни. Те немногие, кто пытался идти дальше на восток, либо погибли, либо пропали без вести.

Марло слушал, затаив дыхание. Потом решился.

— А что вы слышали о шотландской экспедиции?

Хаклюйт нахмурился.

— О чём?

— Говорят, много лет назад группа шотландцев отправилась в Московию. А оттуда — дальше, в Тартарию. И среди них была женщина. Элис. Она вышла замуж за тартарского принца. А теперь она императрица.

Хаклюйт долго молчал. Потом усмехнулся — не насмешливо, но скептически.

— Императрица Тартарии — шотландка? — переспросил он. — Занятно. Очень занятно. Никогда не слышал ничего подобного.

— Значит, это байка?

— Не знаю, — Хаклюйт пожал плечами. — Я знаю только то, что слышал от надёжных людей. А от надёжных людей я о шотландской императрице не слышал ничего. Но... — он задумался. — Я слышал кое-что другое.

Марло подался вперёд.

— Что?

— Я слышал, что в английских экспедициях в Московию иногда ездили семьями. Купцы брали с собой жён, детей, слуг. Это было редко, но бывало. И я слышал, — он понизил голос, — что иногда с нашими купцами ездили шотландцы.

— Шотландцы? С англичанами?

— Да. Шотландцы — предприимчивый народ. А Московия — большой рынок. Меха. Воск. Лес. Если шотландский купец хотел торговать, ему проще было примкнуть к английской компании, чем создавать свою. Так что... — он развёл руками, — теоретически это возможно. Какая-нибудь шотландская семья могла отправиться с нашими купцами. Могли уйти дальше на восток. Могли осесть где-то. Могли... всё, что угодно. Но это только догадки. Никаких имён. Никаких записей. Никаких доказательств.

— То есть вы думаете, что это вряд ли?

Хаклюйт посмотрел на него. В его глазах была не насмешка — скорее, сочувствие.

— Я думаю, — сказал он мягко, — что мир полон удивительных историй. Некоторые из них правдивы. Большинство — нет. И отличить одно от другого очень трудно. Особенно когда история звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Марло опустил голову. Он чувствовал, как внутри что-то рушится. Что-то, что он строил последние недели.

— Вы советуете мне бросить эту затею? — спросил он тихо.

— Я ничего не советую, — ответил Хаклюйт. — Вы пишете пьесу. Пишите. Пишите что угодно. Ваша Элис может быть кем угодно. Хоть шотландкой. Хоть китаянкой. Хоть королевой фей. Театр — это вымысел. Никто не ждёт от поэта правды.

— Но я жду, — сказал Марло. — Я хочу знать. Я хочу знать, что она существует.

Хаклюйт посмотрел на него долгим взглядом. В этом взгляде было что-то странное. Что-то похожее на узнавание.

— Вы очень странный человек, мистер Кромвель, — сказал он наконец. — Поэты обычно не ищут правды. Они ищут красивые слова.

— Я не обычный поэт.

— Вижу. — Хаклюйт встал. Подошёл к книжному шкафу. Достал небольшую книгу в потёртом переплёте. — Вот. Возьмите. Это записки Энтони Дженкинсона. Он плавал в Московию и Персию при королеве Марии. Там есть кое-что о землях к востоку от Волги. Не Тартария, но ближе к ней, чем что-либо ещё. Может быть, пригодится.

Марло взял книгу. Она была старой, зачитанной. Страницы пожелтели.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что. — Хаклюйт проводил его до двери. На пороге остановился. — И ещё, мистер Кромвель. Если вы действительно хотите узнать правду... не ищите её в Лондоне. Здесь вы найдёте только слухи. Правду ищут в других местах.

— Где?

Хаклюйт помолчал.

— В море, — сказал он. — В дороге. В тех землях, о которых вы пишете. Если ваша Элис существует, она не в книге. Она там. — Он махнул рукой куда-то на восток. — А всё, что написано здесь, — он кивнул на свои полки, — это только тени. Отражения. Отголоски. Реальность всегда больше.

Он закрыл дверь. Марло остался на улице один.

Домой он шёл долго. Петлял по улицам. Сам не замечал, куда идёт. В голове крутились слова Хаклюйта: «Слишком хорошо, чтобы быть правдой». «Байка». «Никаких доказательств». «Театр — это вымысел».

Он зашёл в таверну. Заказал эль. Выпил. Заказал ещё. Никто ему не мешал. Никто не приставал с разговорами. Он сидел в углу и смотрел в кружку.

«Что я делаю? — думал он. — Что я вообще делаю?»

Он пишет пьесу о женщине, которой, возможно, не существует. О стране, которую никто не видел. О событиях, которые никогда не происходили. Он тратит последние деньги. Последние силы. Последние дни своей жизни — жизни, которая и так украдена у смерти.

Ради чего? Ради вымысла?

Может быть, старый библиотекарь прав. Может быть, Хаклюйт прав. Может быть, всё это — просто сказка. Красивая, захватывающая, но сказка.

Он допил эль. Вернулся в свою каморку. Исаак уже спал. Свеча на столе почти догорела. На столе лежала рукопись — его пьеса. «Элис Шотландская, Правительница Востока». Двести страниц. Двести страниц вымысла.

Он сел за стол. Открыл рукопись. Прочитал первую сцену. Потом вторую. Потом третью. Слова были хорошими. Местами — блестящими. Но теперь они казались ему пустыми. Как картонные декорации. Как раскрашенные куклы.

Он закрыл рукопись. Отложил. И вдруг — сам не зная почему — потянулся к другой стопке бумаг. Там, в самом низу, лежала старая, пожелтевшая рукопись. Его первая пьеса. Та, что сделала его знаменитым. Та, которую он написал, когда был молод, дерзок и ещё не умирал в Дептфорде.

«Тамерлан Великий».

Он открыл первую страницу. Прочитал первые строки — те самые, которые когда-то прогремели на всю Англию:

«Из низких пастырей судьба возносит

Героев к высочайшим небесам...»

Он помнил эту пьесу наизусть. Каждое слово. Каждый монолог. Он помнил, как писал её — в маленькой комнате в Кембридже, ночами напролёт, сжигая свечи и собственное здоровье. Он помнил, как она родилась. Не из книг. Не из карт. Не из разговоров с учёными мужами.

Она родилась из ничего.

У него не было никаких сведений о Тамерлане. Он читал какие-то обрывки. Слышал какие-то слухи. Но в основном — он выдумал его. Выдумал целиком. От первого до последнего слова. И эта выдумка оказалась сильнее правды. Она потрясала зрителей. Она заставляла их плакать и смеяться. Она сделала его — Кита Марло, сына сапожника — величайшим драматургом Лондона.

Он выдумал Тамерлана.

И никто не спрашивал, существовал ли Тамерлан на самом деле. Никто не требовал доказательств. Потому что на сцене он был настоящим. Более настоящим, чем многие живые люди.

Марло поднял голову. Посмотрел на свою новую рукопись. На имя «Элис». На слова, которые ещё вчера казались ему такими важными.

— Какой же я дурак, — сказал он вслух. — Какой же я дурак.

Он гонялся за правдой. Он искал доказательств. Он опрашивал свидетелей. Он изучал карты. Как будто правда имеет значение. Как будто поэзия нуждается в оправдании.

Тамерлан был вымыслом. И он был велик. Фауст был вымыслом. И он был грандиозен. Так почему Элис должна быть другой? Почему он требует от этой истории больше, чем от прежних?

Он засмеялся. Горько. Тихо. Но смех был искренним.

Он взял перо. Обмакнул в чернила. Открыл рукопись на том месте, где остановился. И начал писать.

Теперь он писал иначе. Свободнее. Смелее. Он не боялся ошибиться. Он не боялся выдумать. Если степь должна быть золотой — пусть будет золотой. Если император должен говорить стихами — пусть говорит. Если любовь должна вспыхнуть с первого взгляда — пусть вспыхнет.

Он писал не историю Тартарии. Он писал её душу.

И впервые за много дней он чувствовал себя счастливым.

Где-то глубоко за полночь он отложил перо. Посмотрел на исписанные листы. Пьеса росла. Она становилась чем-то большим, чем он ожидал. Чем-то, чего он сам ещё не понимал.

Он задул свечу. Лёг на свою жёсткую кровать. Уставился в потолок. И перед тем как провалиться в сон, подумал:

«А всё-таки... она существует. Должна существовать. Где-то там. За морями. За степями. За горизонтом».

Он не знал, правда это или нет.

Но он решил верить.

Глава 5. Шотландия

Лондон. Июль 1594 года.

Прошло два месяца.

Лето в Лондоне было душным и влажным. Воздух пах Темзой, нечистотами и дымом. Богатые уехали в поместья. Бедные остались — умирать от чумы, которая, как всегда, пришла с жарой. Марло остался тоже. Не потому, что некуда было ехать, а потому что не на что.

Деньги кончились давно. Исаак, добрая душа, всё ещё не гнал его, но в глазах старьёвщика всё чаще мелькало что-то похожее на усталость. Марло это понимал. Понимал и не обижался. Он сам бы на месте Исаака давно вышвырнул такого жильца.

Пьеса продвигалась медленно. После того ночного прозрения он писал свободнее, но свобода не означала лёгкости. Слова приходили и уходили. Иногда он выдавал по десять страниц за ночь. Иногда сидел часами, глядя в стену. Но он не бросал. Он решил верить — и вера требовала труда.

Он перебивался случайными заработками: переписывал бумаги для адвокатов, сочинял любовные записки для неграмотных служанок, даже попробовал наняться учителем в одну школу — но его не взяли. Учитель с фальшивым именем и шрамом над глазом вызывал слишком много вопросов.

К середине июля он исхудал так, что старый камзол болтался на нём, как на вешалке. Но глаза всё ещё горели. Тот самый огонь, который когда-то заставлял лондонские театры взрываться аплодисментами, никуда не делся. Он только ушёл глубже — в самое сердце.

В тот вечер он снова пришёл в «Голову короля». Не из привычки. Не от отчаяния. Просто потянуло. Сам не знал почему.

Таверна встретила его привычным шумом. Свечи чадили. Пиво лилось. В углу играли в кости. За стойкой стоял тот же бармен — с седыми усами и вечной тряпкой в руках. Увидев Марло, он кивнул:

— А, поэт. Живой ещё?

— Пока да.

— Это ненадолго. Выглядишь хуже, чем в прошлый раз. Эль?

— Денег нет.

— За счёт заведения. Ты тут уже как мебель.

Бармен налил кружку. Марло взял её с благодарностью, которую не высказал вслух. Он сел в угол — туда, где когда-то впервые услышал историю о Тартарии — и погрузился в свои мысли.

Он не заметил, как открылась дверь. Не заметил, как кто-то подошёл к его столу. Заметил только, когда тень упала на столешницу.

— Мистер Кромвель?

Он поднял голову. Перед ним стоял Ричард Хаклюйт — священник, географ, человек, который знал о путешествиях больше всех в Лондоне. Он был одет не в сутану, а в простой дорожный плащ. Видимо, зашёл по пути. В руке он держал кружку эля.

— Мистер Хаклюйт? — Марло удивился. — Вы здесь? В этой дыре?

— Я могу задать вам тот же вопрос, — Хаклюйт сел напротив. — Я искал вас. Грейвз сказал, что вы живёте где-то в Ист-Энде. А ваш домовладелец — старый еврей с очень подозрительным взглядом — сказал, что вы, скорее всего, здесь.

— Исаак. Да. Он хорошо меня знает.

Хаклюйт отпил эля. Поморщился.

— Ужасное пойло. Как вы это пьёте?

— Привычка.

— Дурная привычка.

Они помолчали. Потом Хаклюйт поставил кружку на стол и посмотрел на Марло — тем самым острым, изучающим взглядом, который Марло помнил по первой встрече.

— Вы тогда задали мне вопрос, — сказал Хаклюйт. — О Тартарии. О шотландской экспедиции. Помните?

— Помню.

— Вы меня заинтересовали.

Марло поднял бровь.

— Я? Заинтересовал вас?

— Да. Я ведь учёный, мистер Кромвель. А учёные не любят вопросов, на которые у них нет ответа. Ваш вопрос не давал мне покоя. И я решил проверить.

Хаклюйт запустил руку за пазуху и достал небольшой кожаный футляр. Из футляра извлёк несколько листов бумаги — исписанных, с загнутыми краями. Положил на стол.

— Я поднял свои архивы. Все записи. Все судовые журналы. Все отчёты Московской компании за последние тридцать лет. Это заняло два месяца. Но я кое-что нашёл.

Марло почувствовал, как сердце забилось быстрее. Он смотрел на бумаги и боялся дышать.

— Что? — спросил он хрипло. — Что вы нашли?

Хаклюйт разложил листы. Один из них был старым — очень старым, пожелтевшим, с выцветшими чернилами. Это была копия судового журнала. Или, скорее, списка пассажиров.

— Вот, — Хаклюйт ткнул пальцем в середину страницы. — Смотрите. Экспедиция тысяча пятьсот семьдесят второго года. Корабль «Эдуард Бонавентура». Порт отправления — Лондон. Порт назначения — Холмогоры, Московия. Среди пассажиров...

Марло склонился над бумагой. Чернила выцвели, почерк был неразборчивым, но он всё-таки смог прочитать:

...Dugald MacKenzie, merchant of Edinburgh, with wife Margaret and...

Дальше следовало неразборчивое слово. Не то «children», не то «child». И ниже — ещё одна строка:

...three persons in total...

Три человека. Муж, жена и...

— Ребёнок, — прошептал Марло. — У них был ребёнок.

— Был, — подтвердил Хаклюйт. — Но имена детей не указаны. Видите? — он показал пальцем. — Тут просто «и семья». Три человека. Больше ничего.

— А где они сейчас?

Хаклюйт вздохнул. Откинулся на спинку стула.

— Вот тут, — сказал он медленно, — история и умолкает.

— То есть?

— То есть я не знаю, вернулись они или остались. В журналах Московской компании есть записи о возвращении многих путешественников. МакКензи среди них нет. Но это не значит, что они не вернулись. Это значит только, что я не нашёл записей. Может быть, записи утеряны. Может быть, они вернулись через другой порт. Может быть, они вообще не вернулись. Может быть, умерли. Может быть, осели где-то в Московии. Может быть...

— Может быть, они пошли дальше на восток, — перебил Марло. — В Тартарию. И дочь осталась там.

Хаклюйт долго смотрел на него. Потом покачал головой.

— Может быть. Но это только предположение. Доказательств нет.

Марло схватил бумагу. Вгляделся в имена. Дугал МакКензи. Маргарет МакКензи. Купец из Эдинбурга. Три человека.

— А где они жили? — спросил он быстро. — В Эдинбурге? У вас есть адрес?

— В списке указано только «Эдинбург». Без подробностей. Это было больше двадцати лет назад. Они могли переехать. Могли умереть. Могли...

— Но я могу поехать в Шотландию и узнать!

Хаклюйт усмехнулся — не зло, но с оттенком грусти.

— Можете. Если хотите. Но я думаю, это пустая трата времени. И денег.

Марло замолчал. Пустая трата времени и денег. Денег, которых у него не было. Времени, которое утекало, как вода сквозь пальцы.

Он смотрел на бумагу. На имена. На строчки, которые были единственной ниточкой, связывающей его с Элис. С реальной Элис. Не с той, которую он выдумал, а с той, которая где-то жила, дышала, правила.

— Я сейчас нищий, — сказал он тихо. — Я еле выкарабкиваюсь.

Хаклюйт кивнул. Без осуждения. Без насмешки. Просто кивнул, как человек, который понимает.

— Тогда, может быть, вам стоит бросить эту затею, — сказал он мягко. — Я серьёзно. Вы пишете пьесу. Отлично. Пишите. Но не тратьте жизнь на погоню за призраками. Тартария — не место для бедных поэтов. Даже если она существует.

Он встал. Допил эль. Поморщился.

— Ужасное пойло, — повторил он. — Берегите себя, мистер Кромвель. И если всё-таки решите ехать — дайте знать. Я дам вам рекомендательное письмо к одному человеку в Эдинбурге. Он архивариус. Может быть, поможет.

— Спасибо, — сказал Марло.

— Не благодарите. Это всё, что я могу сделать.

Хаклюйт положил на стол монету — за эль — и ушёл. Дверь за ним закрылась. Таверна снова наполнилась шумом. Кто-то смеялся. Кто-то спорил. Кто-то пел пьяную песню.

Марло остался один. Перед ним лежала бумага — список пассажиров, выцветшие чернила, три слова. Dugald MacKenzie, merchant of Edinburgh, with wife Margaret...

Шотландия.

Он произнёс это слово про себя. Потом вслух — шёпотом, одними губами:

— Шотландия.

Путь не близок. Четыреста миль до границы. Ещё сто — до Эдинбурга. Лошади у него нет. Денег на дилижанс — тоже. Можно попробовать наняться попутчиком к какому-нибудь купцу. Можно просто идти пешком — неделя, две, три. Ночи под открытым небом. Дождь. Ветер. Холод.

Он посмотрел на свои сапоги. Они были старыми. Ещё немного — и подошва отвалится совсем.

— Нужно попробовать, — сказал он сам себе.

Попробовать. Даже если это безумие. Даже если это пустая трата времени и денег. Даже если в Эдинбурге его ждёт ничего. Если МакКензи умерли. Если дом снесли. Если соседи забыли.

Он должен попробовать.

Потому что где-то там, за горами и степями, есть женщина. Женщина, которую он никогда не видел. Женщина, о которой он пишет пьесу. Женщина, которая, возможно, даже не подозревает о его существовании.

Но если её родители живы... если они знают... если они могут рассказать...

Он должен найти их.

Он сложил бумагу. Спрятал за пазуху. Встал.

Бармен посмотрел на него.

— Уходишь?

— Да.

— Куда?

— В Шотландию.

Бармен хмыкнул. Ничего не сказал. Только покачал головой и вернулся к своим кружкам.

Марло вышел на улицу. Ночь была тёплой. Где-то вдалеке гремела гроза. Он стоял на пороге таверны и смотрел на север — туда, где за домами, за городскими стенами, за полями и холмами, за четыреста миль отсюда лежала Шотландия.

— Нужно попробовать, — повторил он. — Хоть пешком. Хоть ползком. Нужно попробовать.

Он зашагал к дому — собирать вещи.

Глава 6. Корабль в Шотландию

Лондон, порт. Июль 1594 года.

Утро выдалось серым и влажным — обычное лондонское утро, когда небо сливается с рекой, а воздух пахнет рыбой, солью и дымом. Марло проснулся рано, ещё до колоколов, и долго лежал на своей жёсткой кровати, глядя в потолок. Потом встал. Умылся холодной водой из таза. Надел то, что было: старый камзол, потрёпанные штаны, сапоги, которые держались на честном слове. Котомка была собрана ещё с вечера.

Исаак уже не спал — сидел внизу, в своей лавке, перебирал какие-то тряпки. Когда Марло спустился, старик поднял голову и посмотрел на него — долгим, всё понимающим взглядом.

— Уходишь, — сказал он. Это был не вопрос.

— Ухожу, — ответил Марло. — В Шотландию.

— Шотландия, — Исаак покачал головой. — Дикая страна. Холодная. Люди там грубые. Еда невкусная.

— Я слышал, у них хороший виски.

— Виски — да. Но виски не на что купить, если ты нищий.

Марло усмехнулся.

— Я вернусь, Исаак. Рано или поздно. И заплачу за всё.

— Не сомневаюсь, — старик отвернулся к своим тряпкам. — Ты странный человек, Уильям Кромвель. Или как тебя там. Но странные люди либо погибают, либо становятся легендами. Третьего не дано.

Он помолчал. Потом добавил:

— Я пока не буду сдавать твою комнату. Месяц. Если не вернёшься через месяц — сдам.

— Спасибо.

— Не за что. Иди уже.

Марло вышел на улицу. Утро разгоралось. Город просыпался. Торговцы открывали лавки. Служанки спешили на рынок. Нищие тянули руки к прохожим. Он шёл по знакомым улицам — Флит-стрит, Ладгейт-хилл, вниз, к реке — и думал о том, что, может быть, видит всё это в последний раз. Может быть, корабль утонет. Может быть, в Шотландии его убьют. Может быть, он никогда не вернётся в Лондон.

Эта мысль не пугала его. Скорее — бодрила.

Порт встретил его шумом, суетой и криками чаек. У причалов стояли десятки судов: большие галеоны, готовые к дальним плаваниям; рыбацкие баркасы, пропахшие треской; купеческие шхуны под голландскими, французскими, датскими флагами. Грузчики таскали тюки. Матросы перекрикивались. Где-то рядом торговались купцы, а чуть дальше — кричал зазывала, рекламируя дешёвый эль для отплывающих.

Марло шёл вдоль причалов и высматривал корабль. Ему нужен был не большой галеон и не военный фрегат, а скромное торговое судно — из тех, что ходят вдоль восточного побережья, доставляя товары из Англии в Шотландию и обратно.

Он нашёл его у дальнего причала.

Корабль назывался «Северная звезда». Это была небольшая двухмачтовая шхуна — крепкая, но видавшая виды. Борта потемнели от времени, паруса были залатаны, но всё в ней говорило о том, что она пережила не один шторм и переживёт ещё. На палубе суетились матросы — таскали бочки, крепили канаты, проверяли такелаж.

Марло подошёл ближе. Остановился у сходней. И в этот момент на палубе появился капитан.

Это был высокий, широкоплечий мужчина лет пятидесяти. Лицо — обветренное, загорелое до черноты, с глубокими морщинами, которые оставляют только море и время. Борода — седая, короткая, жёсткая. Глаза — светлые, холодные, как северное небо. Одет он был в простой капитанский камзол, потёртый, но добротный. На поясе висел нож. В зубах — потухшая трубка.

Марло кашлянул.

— Сэр? Вы капитан этого судна?

Человек обернулся. Смерил Марло взглядом с головы до ног — оценивающе, как осматривают лошадь перед покупкой. Видимо, осмотр ему не понравился, потому что он нахмурился.

— Капитан Томас Блэквуд, — сказал он коротко. Голос был грубым, с хрипотцой. — Чего тебе?

— Вы отплываете в Шотландию?

— В Эдинбург. Завтра на рассвете. — Он вынул трубку изо рта и ткнул ею в сторону Марло. — А тебе зачем?

— Я хотел бы отплыть с вами.

Блэквуд хмыкнул. Потом, неожиданно, расхохотался — громко, раскатисто.

— Попутчик? На «Северной звезде»? — он покачал головой. — Нет. Попутчиков не берём. Корабль полон. Груз, команда — и так повернуться негде. Извини. Ищи другое судно.

Он повернулся, чтобы уйти. Но Марло не отступил.

— Я могу быть рабочим.

Капитан остановился. Медленно обернулся. Снова смерил Марло взглядом — на этот раз ещё более пристальным.

— Ты? — он усмехнулся. — Да тебя ветром сдует с палубы. Ты такой худой, что тебя можно использовать вместо каната. Чего ты можешь-то?

— Я могу драить полы.

Блэквуд поднял бровь. Потом вынул трубку изо рта и сплюнул за борт.

— Драить полы, говоришь? — он задумался. — Вообще-то юнга нам нужен. Прежний сбежал в Грейвзенде, сказал, что море — не его. Оставил нас без уборки. Палуба грязная, камбуз грязный, в кубрике свиньи чистоплотнее моих матросов.

Он шагнул ближе. Посмотрел Марло прямо в глаза.

— Работа тяжёлая. Вставать затемно. Ложиться за полночь. Мыть, скрести, таскать. И всё это — в любую погоду. В дождь. В шторм. Когда волны бьют через борт, а ветер валит с ног. Справишься?

— Справлюсь.

— Откуда такая уверенность?

— Мне очень нужно в Шотландию.

Блэквуд ещё раз оглядел его. Худого. Бледного. Со шрамом над бровью. С горящими, как у голодного волка, глазами.

— Ладно, — сказал он наконец. — Отплываем завтра, на рассвете. Будешь юнгой. За еду и проезд. Жалованья не получишь — ты не матрос. Если устроишь бунт, будешь пьян или начнёшь воровать — высажу на ближайшем берегу. Без разговоров. Понял?

— Понял.

— И ещё, — капитан понизил голос и кивнул в сторону города. — Сегодня вечером будь осторожен. Мои матросы сейчас в портовых тавернах. Если шотландцы вернутся пьяными — будет неспокойно. Они хорошие парни, но когда пьют — черти. Особенно МакГрегор.

— МакГрегор?

— Рыжий такой. Здоровый. У него кулаки как кузнечные молоты. Если увидишь — не спорь, не лезь, не геройствуй. Просто уйди с дороги.

— Я запомню, — сказал Марло.

— Хорошо. Тогда до завтра. Не опаздывай. Если опоздаешь — уйдём без тебя. «Северная звезда» не ждёт никого.

Блэквуд отвернулся и пошёл обратно на палубу, выкрикивая на ходу приказы. Матросы забегали быстрее. Где-то заскрипела лебёдка, поднимая очередной тюк.

Марло стоял у причала и смотрел на корабль. На его облупившиеся борта. На потрёпанные паруса. На чаек, кружащих над мачтами. Он никогда не плавал дальше Дувра. Он не знал, что такое Северное море. Не знал, выдержит ли его желудок качку, а руки — работу. Но он знал одно: завтра он покинет Лондон. Завтра он сделает первый шаг.

Он повернулся и пошёл обратно в город.

Дома — если можно было назвать домом каморку над лавкой старьёвщика — он собрал последние вещи. Рукопись «Элис Шотландской». Старые заметки. Запасное перо. Кусок хлеба, завёрнутый в тряпицу. Вот и всё его имущество. Всё, что осталось от Кристофера Марло — драматурга, поэта, дуэлянта, шпиона.