Элис Шотландская. Императрица Тартарии.

— Элис, — прошептал он. — Её зовут Элис.

Марло слушал. Сперва с усмешкой — очередная байка, очередной пьяный бред. Но потом старый моряк подтвердил. И детали были слишком точными для выдумки. И вдруг — он сам не понял, как это произошло, — он почувствовал что-то. Что-то внутри. Толчок. Искру.

Он вышел из таверны и пошёл по ночному Лондону — дождь, ветер, грязь под ногами. Но он не замечал этого. Он смотрел вперёд — и видел не тёмные улицы, а бескрайнюю степь. Не лужи под ногами, а золотые дворцы. Не шум таверны, а голос — женский, низкий, с лёгким акцентом, который он никогда не слышал, но уже любил.

Он напишет пьесу.

Это решение пришло мгновенно — как и все его лучшие решения. Он напишет пьесу о женщине, которая пересекла полмира, чтобы стать императрицей. О рыжеволосой шотландке, которая создала грамматику и победила Китай. О Западе и Востоке. О любви и власти. О том, что даже простая девушка из клана МакКензи может изменить мир, если у неё хватит воли.

Он вернулся в каморку. Зажёг свечу. Обмакнул перо в чернила.

«Элис Шотландская, Правительница Востока», — вывел он на чистом листе.

И начал писать.

Слова, которые так долго не шли, теперь лились потоком. Ямбы звенели. Монологи дышали. Герои оживали. Он писал всю ночь, весь следующий день и ещё одну ночь. Забыл о голоде, о холоде, о долгах. Он снова был жив. Снова был поэтом. Снова был собой.

Он ещё не знал, что всего через несколько месяцев его найдут. Что Уолсингем прочтёт черновик. Что ему предложат сделку. Что он согласится.

Он ещё не знал, что через полгода будет стоять на палубе корабля, идущего в Новый Свет, и смотреть на исчезающий в тумане Лондон.

Он ещё не знал, что встретит её. Ту, о ком писал. Ту, ради которой воскрес.

Но всё это будет потом. А пока — апрель 1594 года, дождливая ночь, каморка над лавкой старьёвщика. Человек без имени склоняется над листом бумаги и пишет первые строки пьесы, которая изменит всё.

Глава 2. Слова, которые не шли

Лондон, Ист-Энд. Апрель — май 1594 года.

Первые дни были лёгкими. Слова приходили сами — как гости, которых не ждали, но которым рады. Он исписал двадцать страниц за неделю. Сцена в шотландской деревне: юная Элис, рыжеволосая, босая, стоит на утёсе и смотрит на море. Сцена в порту: вербовка в экспедицию, грубые матросы, туман над водой. Сцена бури — он писал её ночью, под вой ветра в трубе, и строчки дрожали вместе с домом.

Он был счастлив. Впервые за год — счастлив.

Но счастье поэта — вещь ненадёжная. Оно уходит так же внезапно, как приходит.

На восьмой день слова кончились.

Он сидел за столом, смотрел на чистый лист и чувствовал знакомую пустоту. Нет, не пустоту — хуже. Там, в груди, что-то было. Какой-то образ, какая-то тень, какое-то ощущение огромного мира, который он не мог увидеть. Он знал, что Элис должна прибыть в Тартарию. Знал, что она встретит принца. Знал, что будет любовь, борьба, корона. Но всё это было... плоским. Картонным. Как декорация в театре, которую не доделали.

Чего-то не хватало. Он не мог понять, чего именно.

Он пытался. Боже, как он пытался. Переписывал одну сцену пять раз. Рвал бумагу. Начинал заново. Пил эль — не помогало. Пил что покрепче — становилось только хуже. Исаак, старый старьёвщик, смотрел на него с сочувствием и качал головой.

— Ты опять думаешь, — сказал он однажды.

— Я всегда думаю. Я поэт.

— Нет. Ты выдумываешь. А надо знать.

— Что знать? Я никогда не был в Тартарии. Никто не был. Это край света.

— Тогда иди туда, где о ней говорят.

Марло поднял голову. Посмотрел на старика. Исаак пожал плечами и вернулся к своему шитью.

На следующий вечер Марло снова пришёл в «Голову короля».

Таверна была та же — шумная, дымная, пропахшая элем и жареным мясом. Но сегодня здесь было тише. Дождь разогнал завсегдатаев по домам. Только несколько моряков спали в углу, положив головы на столы, да у стойки сидел какой-то пьяный дворянин, бессвязно бормотавший о долгах и неверной жене.

Марло подошёл к стойке. Бармен — крупный мужчина с обветренным лицом и седыми усами — вытирал кружки. Он посмотрел на Марло без особого интереса.

— Эль? — спросил он.

— Да. И разговор.

Бармен хмыкнул. Наполнил кружку. Подвинул.

— Разговор стоит дороже.

Марло бросил на стойку монету — из последних. Бармен взял её, попробовал на зуб, спрятал.

— Спрашивай.

— Тартария, — сказал Марло. — Что ты о ней знаешь?

Бармен перестал вытирать кружку. Посмотрел на Марло — долго, оценивающе.

— Опять ты, — сказал он. — Я тебя помню. Ты сидел в углу, когда Уилкинс разорялся о своей шотландской императрице.

— Да. Это был я.

— И ты поверил?

Марло помолчал. Потом пожал плечами.

— Не знаю. Может быть.

Бармен усмехнулся. Поставил кружку на полку. Опёрся локтями о стойку.

— Послушай меня, друг. Я работаю в этой таверне двадцать лет. Двадцать лет, каждый вечер, одни и те же разговоры. Люди приходят сюда, пьют и рассказывают сказки. Кто-то видел морского змея у берегов Ирландии. Кто-то нашёл золото в землях инков. Кто-то слышал о стране, где люди живут по триста лет. Всё это — байки. Выдумки. Пьяные фантазии. И Тартария — такая же байка.

— Но тот старик...

— Старый Бен? — бармен махнул рукой. — Он плавает по морям сорок лет. У него в голове больше соли, чем мозгов. Он расскажет тебе и о Тартарии, и о летучих рыбах, и о русалках в Карибском море. Плати ему выпивку — он расскажет что угодно.

Марло опустил голову. Смотрел в свою кружку. Эль был тёплым и горьким.

— Значит, всё это ложь, — сказал он тихо. — Никакой Тартарии нет.

Бармен молчал. Это молчание длилось чуть дольше, чем следовало.

Марло поднял глаза. Бармен смотрел в сторону — туда, где в углу висела старая, закопчённая картина. На ней был изображён корабль. Неумело, грубо, но корабль.

— Я этого не говорил, — сказал бармен тихо.

— Что?

Бармен вздохнул. Вытер руки о фартук. Перегнулся через стойку и понизил голос.

— Я сказал, что большинство историй — выдумки. Но не все. Есть одна история. Я слышал её не здесь. Не от пьяных моряков. Я слышал её от человека, который... — он запнулся. — В общем, это было давно.

Марло почувствовал, как сердце забилось быстрее.

— Расскажи.

Бармен посмотрел на него — всё так же оценивающе, но теперь с чем-то ещё. С сомнением? С любопытством?

— Зачем тебе это? — спросил он. — Ты кто вообще? Купец? Шпион? Поэт?

— Поэт, — сказал Марло. И это было первое честное слово за долгое время.

Бармен кивнул — медленно, словно что-то для себя решил. Он отошёл к двери, запер её на засов. Вернулся. Налил себе эля.

— Хорошо, — сказал он. — Я расскажу. Но предупреждаю: я сам не знаю, правда это или нет.

— Я слушаю.

Бармен отхлебнул эля. Вытер усы. Начал.

— Это было лет десять назад. Или двенадцать. Я тогда работал в другой таверне — «Красный лев», у Лондонского моста. Хорошее место. Чистое. Не то что эта дыра. И был у нас один завсегдатай. Старик. Очень старый. Лет восемьдесят, может, больше. Он приходил каждый вечер, садился у камина и пил разбавленное вино — большего не позволял желудок. Звали его Томас. Томас Партридж.

И вот однажды — я хорошо это помню, был канун Рождества, холодно, снег за окном — он рассказал мне историю. Он сказал, что это история его деда. А его дед жил очень, очень давно. Ещё до Войны Роз. До Генриха VII. Понимаешь?

Марло кивнул. Бармен продолжил.

— Дед этого Томаса был моряком. Плавал на торговых судах. И однажды — это было, кажется, в тысяча четыреста девяностом году или около того — его корабль стоял в устье Темзы. И он своими глазами видел, как в порт вошло судно. Огромное. Не английское. Не французское. Не испанское. Вообще ни на что не похожее. Высокие мачты. Странный флаг — корона и меч на синем поле. И построено оно было так, как не строят в Европе. Обшивка — внахлёст. Носовая фигура — дракон. Не китайский, не европейский — особенный.

И на этом корабле, — бармен сделал паузу, — прибыла женщина.

Марло подался вперёд.

— Женщина?

— Да. Молодая. Очень молодая. Но не простая пассажирка. Её встречали, как встречают королев. Король Генрих VII — сам король, понимаешь? — лично прибыл в порт. С солдатами. Со свитой. С музыкантами. Трубы гремели. Флаги развевались. И эта женщина сошла на берег, и король склонил перед ней голову.

— Склонил голову? Король Англии?

— Так мне рассказали, — бармен пожал плечами. — Я не был там. Но старик клялся, что это правда. Его дед видел это собственными глазами. Он стоял на соседнем причале, в двадцати ярдах. Видел флаг. Видел корону на голове женщины. Видел, как король подал ей руку.

— Кто она была?

— Царевна, — сказал бармен. — Царевна Тартарии.

В таверне стало тихо. Только дождь стучал по крыше. Только свечи потрескивали на стойке. Марло смотрел на бармена, не мигая.

— Как её звали? — спросил он.

— Этого дед не запомнил. Точнее, старый Томас не помнил. Он говорил, имя было странное. Иностранное. Не то Марина, не то Мария. Что-то такое.

— Марина Септим, — прошептал Марло.

Бармен удивлённо поднял бровь.

— Ты знаешь это имя?

— Слышал, — сказал Марло. — Не помню где. Продолжай.

— Продолжать почти нечего. Они пробыли в Лондоне несколько недель. Царевна жила во дворце. Встречалась с королём. О чём они говорили — никто не знает. Потом корабль ушёл. Она уплыла обратно — на восток, в свою Тартарию. И больше никто никогда не слышал о таких гостях.

Бармен допил эль. Поставил кружку на стойку.

— Вот и вся история. Дед рассказывал её отцу Томаса. Отец — Томасу. Томас — мне. Я — тебе. Четыре поколения. Сто лет. Может, это всё выдумка. Может, старик что-то напутал. Может, это был не король, а какой-нибудь лорд-мэр. Может, не царевна, а жена купца. Кто теперь разберёт?

— Но ты веришь? — спросил Марло тихо.

Бармен долго молчал. Потом посмотрел на старую картину с кораблём.

— Я верю, что дед Томаса Партриджа что-то видел. Что-то необычное. Что-то, что он запомнил на всю жизнь и передал сыну. А уж было это тартарской царевной или нет... — он пожал плечами. — Кто знает? Мир большой. Может, и правда есть где-то такая земля. Может, и правда ею правит шотландка. А может, всё это — просто история, которую рассказывают в тавернах.

Марло встал. Голова кружилась — то ли от эля, то ли от услышанного.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что. Ты заплатил.

Марло пошёл к выходу. Бармен окликнул его.

— Эй. Поэт.

Марло обернулся.

— Если напишешь про неё... про ту царевну... не забудь старика Партриджа. И его деда. Они бы обрадовались.

Марло кивнул и вышел в ночь.

Дождь кончился. Над Лондоном висели тучи, но кое-где уже проглядывали звёзды. Марло шёл по грязным улицам и чувствовал, как внутри что-то растёт. Что-то, чего не было раньше.

Он больше не выдумывал. Теперь он знал.

Тартария была. Марина Септим была. Сто лет назад тартарский корабль стоял в устье Темзы, и король Англии склонял голову перед царевной из далёкой страны. Это было не вымыслом. Это было историей. Забытой, искажённой, погребённой под слоями слухов и баек — но историей.

А если была Марина Септим, значит, была и Тартария. Если была Тартария, значит, была и Элис. Если была Элис...

Он почти бежал. Ворвался в свою каморку. Исаак что-то крикнул вслед — он не услышал. Зажёг свечу. Схватил перо.

Теперь он знал, чего не хватало. Не хватало правды. Не хватало ощущения, что он пишет не сказку, а реальность. Что его героиня — не выдумка, а женщина из плоти и крови. Что за её спиной — столетия. Династия. Предшественники. Что Тартария — не декорация, а страна с историей.

Он начал писать. И на этот раз слова шли.

Он писал о Марине Септим — легендарной царевне, которая пересекла океаны и встретилась с королём Англии. Он вплетал её историю в пьесу — не как главную линию, но как тень, как эхо, как предвестие. Зритель должен был почувствовать: Элис не первая. Она — наследница. Она — часть великой традиции. Тартария была всегда. Просто мы забыли о ней.

Он писал до рассвета. До полудня. До следующего вечера. Он не спал. Не ел. Не чувствовал тела. Он был там — в Тартарии. Видел степи. Видел дворцы. Видел корабли под синими флагами.

И впервые за долгое время он был по-настоящему жив.

Глава 3. Карта

Лондон. Май 1594 года.

Проходили дни. Марло писал.

Он просыпался затемно, зажигал свечу и садился за стол. Перо скрипело по бумаге. Строчки громоздились одна на другую. Он писал о том, чего никогда не видел: о степях, где ветер гнёт траву до земли, о реках, которые шире Темзы в сто раз, о городах, построенных из камня и дерева, о базарах, где говорят на двадцати языках. Он выдумывал — что ему ещё оставалось? — но выдумывал с упоением. С той странной радостью, которую даёт только творчество.

Иногда он останавливался и перечитывал. Что-то выходило хорошо. Что-то — плоско, картонно. Он рвал листы, начинал заново. Исаак ворчал: бумага стоила денег.

Но в целом работа шла.

Элис на страницах его пьесы оживала. Она говорила, любила, боролась, сомневалась. Она пересекала моря. Выходила замуж за тартарского принца. Учила язык. Создавала грамматику. Марло писал о ней так, словно знал её всю жизнь. Может быть, знал. Может быть, в какой-то другой жизни.

И всё же ему было мало. Ему нужно было больше. Ему нужны были факты.

Однажды утром — солнце наконец выглянуло из-за туч, и Лондон ненадолго перестал быть серым — он отправился в библиотеку.

Не в королевскую, конечно. В королевскую его бы не пустили — мёртвых не пускают в библиотеки. Он пошёл в частное собрание, которое держал старый книготорговец по имени Уолтер Грейвз. Это было странное место: три этажа, забитых книгами, свитками, картами. Пахло пылью, старой кожей и воском. Грейвз знал всё и всех. Говорили, что он помнил каждую книгу, которая прошла через его руки за полвека.

Марло нашёл его на втором этаже — старик сидел за столом, протирал очки и перебирал какие-то пожелтевшие гравюры.

— Мистер Грейвз?

Старик поднял голову. Подслеповато прищурился.

— Кто здесь? Я не вижу.

— Уильям Кромвель, — сказал Марло, называя своё фальшивое имя. — Я ищу информацию. Об одной стране.

— О какой же?

— О Тартарии.

Грейвз перестал протирать очки. Надел их. Посмотрел на Марло — долго, изучающе.

— Тартария, — повторил он медленно. — Гм. Тартария.

Он встал. Подошёл к лестнице. Крикнул вниз:

— Молли! Принеси чай. У нас гость.

Потом вернулся к столу. Сел. Сложил руки на животе.

— Тартария, — сказал он в третий раз. — Знаете, молодой человек, я работаю с книгами пятьдесят три года. Я видел трактаты по алхимии, гримуары, атласы, путевые заметки. Я держал в руках рукописи, которым тысяча лет. Но я никогда, — он поднял палец, — никогда не держал в руках ни одной книги о Тартарии.

— То есть... ничего?

— Ничего. Ни хроник. Ни заметок. Ни трактатов. Если эта страна существует, — Грейвз пожал плечами, — она не пишет книг. Или не даёт их читать.

Марло почувствовал, как внутри опускается пустота. Опять. Снова.

— Значит, всё это вымысел, — сказал он глухо. — Сказки для пьяных моряков.

Грейвз ничего не ответил. Он смотрел в окно. Молчал. Потом вдруг нахмурился.

— Хотя... подождите.

Он встал. Подошёл к одному из шкафов — старому, запертому на ключ. Порылся в карманах. Достал связку. Долго перебирал ключи, бормоча что-то под нос. Наконец нашёл нужный. Отпер шкаф.

Внутри было темно. Пахло сыростью и временем.

Грейвз запустил руку в эту темноту — и вытащил наружу большой свёрток. Пожелтевший, потрескавшийся, перевязанный выцветшей лентой. Он положил его на стол. Сдул пыль.

— Это не книга, — сказал он. — Это карта.

Он развязал ленту. Развернул свёрток.

Это была карта. Огромная. Старая. Нарисованная от руки на толстом пергаменте. Чернила выцвели, но всё ещё можно было разобрать очертания континентов. Европа. Азия. Московия. Китай. Индия. И...

Марло затаил дыхание.

Там, к востоку от Московии, занимая почти всю северную часть Азии, огромными буквами было написано:

GRAND TARTARIA

Великая Тартария.

Он смотрел на карту и не мог оторваться. Тартария была огромна. Она простиралась от Уральских гор до Тихого океана. От ледяных пустынь севера до горных хребтов юга. Она была больше, чем вся Европа. Больше, чем Московия. Больше, чем Китай.

— Боже мой, — прошептал Марло. — Она такая огромная.

— Да, — сказал Грейвз спокойно. — Если верить карте, она больше Англии раз в сто. Может, больше.

Марло не мог оторвать взгляд от карты. Его палец скользил по пергаменту — от Москвы на восток, через степи, через реки, через горы. Вот здесь, должно быть, Тобол. Вот здесь — Каспий. Вот здесь — граница с Китаем. Он видел города. Крепости. Караванные пути. Названия — странные, незнакомые, но звучавшие как музыка: Тобольск, Каракорум, Беренгия.

— Откуда она у вас? — спросил он.

— От одного купца. Лет тридцать назад. Он утверждал, что купил её в Венеции, а туда она попала из Константинополя. Правда это или нет — не знаю. Но карта старая. Очень старая. Я бы сказал, ей лет сто. Может, больше.

Марло продолжал изучать карту. Вот здесь, на юге, была надпись: «Mare Caspium». Каспийское море — внутреннее море Тартарии. Вот здесь, на востоке: «Oceanus Pacificus». Тихий океан. У Тартарии был выход к океану. У неё были порты. Корабли. Колонии.

— Говорят, — сказал он тихо, — что эта страна существует. Другие говорят, что нет.

Грейвз кивнул.

— Именно так. Я сам не знаю. Я слышал разговоры. Слухи. Байки. Но эта карта... — он постучал пальцем по пергаменту. — Эта карта говорит, что Тартария есть. Или была. Или могла бы быть. Кто теперь разберёт?

Марло долго молчал. Потом поднял глаза.

— А как добраться до неё?

Грейвз посмотрел на него — и вдруг рассмеялся. Смех был сухим, как шелест пергамента.

— Добраться? Вы с ума сошли? Это невозможно.

— Почему?

— Потому что это другой мир, — Грейвз снял очки, потёр глаза. — Посмотрите на карту, молодой человек. Видите эти степи? Эти горы? Эти пустыни? Туда никто не ходит. Те, кто пытался — не возвращались. Московиты не пускают. Татары не пускают. Там война, разбой, болезни. Там другой климат. Другие законы. Другие люди. Если Тартария существует — а я не говорю, что она существует, — то она отгорожена от нас тысячами миль опасной земли. Добраться туда труднее, чем в Китай. Труднее, чем в Индию. Труднее, чем в Новый Свет.

— Но кто-то же добирался, — сказал Марло упрямо. — Шотландцы. Та экспедиция...

Грейвз махнул рукой.

— Это байка. Сказка. Может, они погибли в море. Может, замёрзли в снегах. Может, их убили татары. А история про шотландскую императрицу — просто выдумка. Красивая выдумка, но выдумка.

— Откуда вы знаете?

— Я не знаю. Но я знаю людей. И я знаю, как рождаются легенды. Кто-то что-то услышал. Пересказал. Приукрасил. И вот уже рыжая шотландка правит Тартарией. Завтра кто-нибудь скажет, что она умеет летать. Или что у неё есть ручной дракон. Или что она прожила триста лет. Легенды растут, как снежный ком.

Грейвз снова свернул карту. Аккуратно, бережно. Перевязал лентой.

— Я бы хотел купить её, — сказал Марло.

— Она не продаётся.

— Тогда хотя бы взглянуть ещё раз. Мне нужно запомнить. Для работы.

Грейвз посмотрел на него. Долго. Внимательно.

— Для какой работы?

— Я пишу пьесу.

Старик усмехнулся.

— О Тартарии?

— Да.

— И кто ваш герой?

— Героиня. Шотландка. Элис.

Грейвз покачал головой. Не осудительно. Скорее задумчиво.

— Ну что ж. Пишите. Может быть, ваша пьеса станет единственной книгой о Тартарии, которую я когда-нибудь увижу. — Он снова развернул карту. — Смотрите. Запоминайте. У вас есть час.

Марло склонился над картой. Его палец снова двинулся по пергаменту — от Лондона через моря, через Московию, через степи, всё дальше и дальше на восток. Он запоминал названия. Очертания. Пути.

Грейвз молча сидел рядом. Иногда комментировал:

— Вот это — Уральские горы. Дальше — Сибирь. Дальше — terra incognita. Неизвестная земля. Но на карте она называется Тартарией. Кто дал ей это имя? Когда? Почему? Неизвестно. Может быть, это просто ошибка картографа. Может быть, карта врёт. Карты часто врут.

— Но если она не врёт? — спросил Марло.

Грейвз помолчал.

— Тогда, — сказал он наконец, — где-то там, за горами и степями, есть страна, о которой мы почти ничего не знаем. Страна, которая больше всей Европы. Страна, у которой есть флот и армия. Страна, которая воюет с Китаем. И если ваша шотландка действительно существует... — он замолчал.

— Что? — спросил Марло.

— Тогда она — самая могущественная женщина в мире. И никто в Европе об этом даже не догадывается.

Марло смотрел на карту. На огромные буквы. На бескрайние просторы. Он чувствовал то же самое, что чувствовал ребёнком, когда впервые прочитал о подвигах Александра Македонского. Чувство огромного, неизведанного мира. Чувство, что где-то там, за горизонтом, есть нечто великое. Нечто, ради чего стоит жить. И умереть.

Он провёл в библиотеке до вечера. Когда он уходил, Грейвз остановил его в дверях.

— Молодой человек.

— Да?

— Если вы действительно верите в эту страну... если вы действительно хотите узнать о ней больше... — он помолчал. — Есть один человек. Мой старый знакомый. Он много путешествовал. Бывал в Московии. Может быть, даже дальше. Я не знаю, расскажет ли он вам что-нибудь. Но попробовать можно.

— Как его зовут?

— Ричард Хаклюйт. Он священник. И географ. Живёт где-то в Вестминстере. Найдите его. Скажите, что от Уолтера Грейвза. Может быть, он вас примет.

— Спасибо, — сказал Марло.

— Не благодарите, — ответил Грейвз, закрывая дверь. — И помните: эта карта — всего лишь пергамент. Она может врать.

Марло вышел на улицу. Над Лондоном снова собирался дождь. Но ему было всё равно.

Он знал, куда идти дальше.

Глава 4. Сомнение

Лондон, Вестминстер — Ист-Энд. Май 1594 года.

Дом Ричарда Хаклюйта стоял в тихом переулке недалеко от аббатства. Это был старый, но ухоженный особняк — из тех, что принадлежат людям, которые не гонятся за модой, но ценят порядок. Ступени были чисто выметены. Дверь выкрашена тёмно-зелёным. Над дверью висела табличка с именем — скромная, без герба, без титулов. Просто: Richard Hakluyt.

Марло постучал. Долго ждал. Потом дверь открыл сам хозяин — человек лет сорока, с острым лицом, умными глазами и небольшой бородкой, в которой уже пробивалась седина. Одет он был просто: тёмный камзол, белый воротник священника. Никаких украшений. Никакой роскоши.

— Чем могу служить? — спросил он. Голос был тихим, но твёрдым.

— Мистер Хаклюйт? Меня зовут Уильям Кромвель. Я от Уолтера Грейвза.

Хаклюйт прищурился.

— От старого Грейвза? Он ещё жив?

— Живее всех живых.

Священник хмыкнул. Посторонился.

— Входите.

Внутри дом оказался ещё более удивительным, чем снаружи. Вся гостиная была заставлена книгами, картами, глобусами. На стенах висели навигационные приборы — компасы, астролябии, квадранты. На большом столе лежала незаконченная рукопись. Пахло чернилами, воском и чем-то ещё — чем-то, что Марло не сразу узнал. Потом понял: солью. Так пахнут вещи, привезённые с моря.

Хаклюйт предложил ему сесть. Сам сел напротив. Сложил руки на столе.

— Итак, мистер Кромвель. Что привело вас ко мне?

— Тартария, — сказал Марло.

Хаклюйт не удивился. Только бровь чуть приподнялась.

— Тартария, — повторил он задумчиво. — Интересный выбор темы. И что именно вас интересует?

— Всё. Всё, что вы знаете.

Хаклюйт откинулся в кресле. Посмотрел в окно. Молчал довольно долго.

— Знаете, мистер Кромвель, — сказал он наконец, — я посвятил свою жизнь изучению путешествий. Я собираю рассказы моряков, купцов, миссионеров. Я издал книгу о плаваниях англичан в Новый Свет. Я переписываюсь с десятками людей по всему миру. И я могу рассказать вам о Московии. О Персии. О Китае. Об Индии. О землях, о которых вы даже не слышали. Но Тартария...

Он покачал головой.

— Тартария — это белое пятно. Никто из тех, кого я знаю, никогда не был там. Или, по крайней мере, не вернулся, чтобы рассказать.

— Но карты, — сказал Марло. — Я видел карту. Там написано «Grand Tartaria». Она огромна.

— Карты — да. Карты говорят многое. Но карты часто врут. Картографы рисуют то, о чём слышали. А слышат они разное. — Хаклюйт встал, подошёл к полке, взял какую-то книгу. — Вот, посмотрите. Это «Путешествия» Марко Поло. Он писал о Тартарии. Он называл её страной великого хана. Но с тех пор прошло триста лет. Мир изменился. Империя монголов пала. Что там сейчас — не знает никто.