Три желания Амаль. Медный кувшин в пыли

В этот момент внезапный, резкий порыв холодного, вечернего ветра сильно ударил ее в спину, бросив пригоршню колючего песка в волосы и за шиворот. Он будто пытался ее остановить, отрезвить, утащить, увести прочь от этого проклятого, гиблого места. Но Амаль лишь крепче, до побелевших костяшек пальцев, прижала кувшин к груди, чувствуя, как ледяной, мертвенный холод металла просачивается сквозь тонкую, ветхую ткань платья, охлаждая кожу. Она попыталась открыть крышку, поддев ее ногтями, с отчаянием и злостью. Бесполезно. Металл сидел монолитно, неколебимо, словно сросшись с горлышком на молекулярном, атомном уровне, без малейшего зазора или щели. Тогда она схватила плоский, острый, как нож, осколок сланца, лежащий рядом, и попыталась использовать его как рычаг, вставив в микроскопическую щель между свинцом и медью. Камень соскользнул, сорвавшись, и глубоко расцарапал ей ладонь. Из раны выступила кровь, темная, почти черная в сумеречном свете. Капля упала на свинцовую крышку, прямо на закрытый глаз печати, и на мгновение ей показалось, что металл в этом месте нагрелся до температуры живого тела и впитал кровь без остатка, жадно, как вампир. Она ударила по крышке тем же камнем, уже в приступе отчаяния и гнева. Звук вышел глухой, странный, не звон меди или свинца, а скорее низкий, утробный, инфразвуковой гул, ушедший глубоко в песок и отозвавшийся долгой, вибрирующей нотой у нее в груди, в костях черепа. Печать на крышке, казалось, на мгновение вспыхнула тусклым, потусторонним, фиолетовым светом, и Амаль, вскрикнув, отдернула руку и уронила кувшин обратно в песок. Несколько долгих секунд она сидела неподвижно, прижав пораненную ладонь к груди и тяжело, со свистом дыша сквозь стиснутые зубы. Ветер выл все громче и пронзительнее, небо стало фиолетово-черным, а звезды — колючими, холодными и непривычно, пугающе яркими. Но любопытство, этот извечный, главный двигатель человеческих судеб, было сильнее. Оно было сильнее страха, сильнее инстинкта самосохранения. Оно вело ее вперед.

Дрожащими, непослушными руками она снова подняла кувшин из песка, чувствуя, как он пульсирует в ее ладонях. Теперь она действовала более осторожно и методично, хотя внутри все клокотало от нетерпения. Она снова и снова скребла, терла, пыталась повернуть или хотя бы немного расшатать свинцовую пломбу. Под ее настойчивыми, сбитыми в кровь пальцами вековая грязь и окислы начали крошиться и отваливаться кусками, словно скорлупа старого яйца. И вдруг она нащупала это — крошечный, почти несуществующий, но такой важный дефект. Едва заметную, микроскопическую, волосяную трещинку, идущую по краю черной печати. Она не была частью узора, не была элементом орнамента, она была дефектом, изъяном, патиной времени, порожденным либо тысячелетиями коррозии, либо — и от этой мысли у нее перехватило дыхание — колоссальным, непрекращающимся давлением изнутри. Для Амаль это была зацепка, та самая соломинка, за которую хватается утопающий. Она вцепилась в печать, пытаясь поддеть ее краем острого камешка, расковырять, расшатать, сорвать. Она работала, не замечая времени, не замечая холода, пробирающегося под одежду, не замечая ветра, швыряющего песок в лицо. Пальцы ее занемели, онемели от ледяного холода металла и были сбиты в кровь в нескольких местах, но она не останавливалась. В ней проснулось яростное, несокрушимое упрямство, граничащее с безумием. Она чувствовала: это не случайность. Ее безмолвная молитва, ее вызов, брошенный пустыне, были услышаны. И вот он, ответ. Запечатанный в меди и свинце, погребенный под тоннами песка. Ключ к свободе. И она его откроет, даже если это будет стоить ей жизни.

Наконец, с мерзким, режущим ухо, пронзительным скрежещущим звуком, который, казалось, проскрежетал по самой тонкой ткани реальности, печать поддалась. Она не отвалилась и не сломалась, но сдвинулась с места буквально на миллиметр, на долю толщины ногтя, провернувшись вокруг своей оси. Этого микроскопического смещения хватило, чтобы нарушить герметичность сосуда, который был запечатан тысячелетиями, возможно, десятками тысячелетий. Из-под сдвинутой печати, с тихим, змеиным, злобным, торжествующим шипением, начал выходить воздух. Нет, не воздух. Это был густой, маслянистый на вид, осязаемый, почти твердый дым, имевший странный, неестественный, глубокий, космический фиолетово-черный цвет, цвет больной грозовой тучи, цвет гниющего ультрафиолета, цвет абсолютной пустоты. Он был холодным, ледяным, обжигающе-ледяным, от него исходило ощущение не просто стужи, а глубокой, всепоглощающей, космической тоски, бесконечного одиночества и первозданного, нечеловеческого, всепожирающего голода. Дым не рассеивался, как обычный дым, а, напротив, закручивался тугой, ленивой, гипнотической, завораживающей спиралью, обвивая кувшин, ее руки, запястья, поднимаясь вверх по предплечьям. От этого прикосновения, от этой близости, кожу начало нестерпимо, адски жечь холодом, словно она опустила руки в жидкий азот. Амаль в ужасе вскрикнула и отшатнулась, выпустив кувшин из рук. Он глухо, тяжело стукнулся о песок, и из сдвинутой печати дым повалил с утроенной, учетверенной, неудержимой силой, словно вода из прорванной плотины.

Она смотрела, замерев в немом, животном ужасе, как дым, клубясь и перетекая сам через себя, поднимается все выше и выше, заслоняя собой бледнеющие, умирающие звезды, заслоняя горизонт, заслоняя весь видимый мир. Его объем был абсолютно, чудовищно несоизмерим с размерами крошечного кувшина. Казалось, целая вселенная, черная и беззвездная, целая галактика мрака, извергается из этого маленького сосуда. Облако росло, уплотнялось, меняло свою текстуру, принимая смутные, постоянно меняющиеся, нефиксируемые взглядом очертания. В одной его части Амаль видела подобие огромной, многопалой, когтистой руки, в другой — извивающееся, покрытое присосками щупальце, в третьей — уродливую, рогатую голову с разверстой, бездонной пастью, которая тут же таяла, превращаясь в безглазый, безротый лик, полный такого невыразимого страдания, что он преследовал ее в кошмарах. Все это происходило в абсолютной, гробовой, давящей тишине, нарушаемой лишь истерическим воем усиливающегося ветра, который словно пытался в панике заглушить, развеять, утащить, уничтожить это противоестественное, богопротивное явление. Запахло грозой, озоном, как перед сильной бурей, и еще чем-то древним, тяжелым, приторным, напоминающим мускус, тлен, истлевшие пряности и разрытую могилу. Воздух стал густым и вязким, каждый вдох давался с трудом, был наполнен вкусом меди и ужаса.

Наконец, дым перестал извергаться, истощившись. Огромное, зловещее, живое облако, внутри которого мерцали беззвучные, фиолетовые и багровые зарницы, зависло над барханом, закрыв собой половину небосвода, погрузив все вокруг в глубокую, неестественную, кромешную тьму. Амаль стояла на коленях в песке, вдалеке от того места, куда упал кувшин, не в силах пошевелиться, не в силах закричать, не в силах даже закрыть глаза. Каждая клеточка ее тела, каждый инстинкт, доставшийся от тысяч поколений предков, вопил об опасности, о чудовищной, непоправимой, смертельной ошибке. Это было не доброе, сказочное волшебство из детских грез, не забавный, готовый служить дух из лампы. Это была сила, первозданная, хтоническая, чуждая, абсолютно, фундаментально враждебная всему живому, всему теплому, всему светлому, всему сущему. Из центра этого живого, пульсирующего, дышащего ужаса, из самой его сердцевины, на нее медленно опустились два огня — глаза, лишенные зрачков, белков, какой-либо структуры. Просто два окна в абсолютную, голодную, ненасытную пустоту, в вечное ничто, полные такой тысячелетней, нечеловеческой ненависти и заточенной, ищущей выхода ярости, что Амаль почувствовала, как краска сходит с ее лица, а волосы под платком становятся хрупкими и, кажется, седыми. Тишина, повисшая над миром, была страшнее самого громкого крика, страшнее грома, страшнее рева чудовища. Это была тишина склепа. И в этой тишине, в самом центре ее разума, не голосом, не звуком, но самой сутью, самой вложенной в сознание, неотменяемой идеей, прозвучало одно слово. Оно не было сказано. Оно было вбито прямо в ее сознание, вытесняя все мысли, всю волю, весь страх. Слово, пропитанное сарказмом, презрением, многовековой скукой и торжеством. Слово-приговор, слово-цепь, слово-судьба. «Желай».

Глава 2. Имя, вытканное из дыма (Знакомство с джинном, договор)

Слово упало в сознание Амаль, словно раскаленный камень в ледяную воду, и от него во все стороны пошли круги — волны чужеродной, давящей воли, которая грозила затопить ее собственное «я», растворить его без остатка в этой бездонной, фиолетово-черной пустоте. «Желай». Это не было приглашением. Это не было предложением. Это была команда, приказ, пропитанный такой безграничной, не терпящей возражений властностью и таким ледяным, всепроникающим презрением, что Амаль физически ощутила себя букашкой, раздавленной на камне. Каждая клеточка ее тела кричала о бегстве. Инстинкты, отточенные тысячелетиями эволюции, вопили: беги, прячься, замри, притворись мертвой, сделай что угодно, но не стой на месте перед лицом хищника, который настолько выше тебя в пищевой цепочке, что даже не воспринимает как угрозу, а лишь как забавный, мимолетный курьез. Но бежать было некуда. Ноги, казалось, приросли к песку, налились свинцом. Да и куда бежать от существа, которое заслонило собой полнеба и чья форма, казалось, простирается в измерения, недоступные ее зрению?

Перед ней, колыхаясь и перетекая, точно дым над погребальным костром, возвышался джинн. Теперь, когда первый поток энергии перестал извергаться из кувшина, он начал обретать более стабильную, хотя все еще чудовищную форму. Это не было подобие человека, как в сказках. Скорее, это была иерархия сгустков тьмы, сплетенных в ужасающую, противоестественную пародию на живое существо. Основная его масса клубилась в центре, образуя подобие торса, из которого во все стороны расходились бесчисленные, постоянно меняющие свою длину и толщину отростки, одни из которых напоминали руки, другие — крылья нетопыря, третьи — извивающиеся щупальца или дымные ленты. И над всем этим царила голова. Она была самой стабильной частью его существа. Огромная, угловатая, состоящая, казалось, из застывшего дыма и сгустившейся тьмы. В ней не было ничего человеческого. Пропорции были нарушены: слишком высокие, острые скулы, скошенный, почти отсутствующий подбородок, и рот — без губ, просто тонкая, изогнутая в жестокой, сардонической усмешке щель, которая, казалось, не закрывалась никогда. Но самым страшным, как и прежде, были глаза. Два окна в голодную, ревущую бездну, полную невыразимых мук и ненависти. Они не отражали света, они его поглощали. И сейчас эти глаза были устремлены прямо на нее, сканируя, проникая в самую душу, читая ее страхи, надежды и тайные желания с ленивой брезгливостью гурмана, читающего скучное меню.

— Ну же, — прошелестел голос у нее в голове, и от этого беззвучного шелеста по коже побежали мурашки ледяного ужаса. Голос был многогранен, он состоял из множества слоев: здесь был и низкий, утробный гул, напоминающий скрежет тектонических плит, и свист ветра в пустыне, и тихий, вкрадчивый шепот, полный яда и насмешки. — Я жду. Ты призвала меня, нарушив печать великого Сулеймана, мир ему. Ты напитала замок своей кровью. Контракт скреплен. Три желания. Сформулируй их. И освободи меня от этой унизительной обязанности. Давай же, не заставляй вечность ждать. Я слишком долго спал, и моя мигрень от вашего мира может сравниться лишь с моим голодом.

У Амаль перехватило дыхание. Она попыталась заговорить, но из горла вырвался лишь сиплый, жалкий хрип. Горло пересохло, язык прилип к небу. Она, та, что дерзнула бросить вызов самой пустыне, сейчас не могла выдавить из себя ни слова, парализованная ужасом. Перед ней был не слуга из лампы, а древний, беспощадный дух, и она, глупая девочка, выпустила его на свободу. Что она наделала? Бабушкины предупреждения вихрем пронеслись в голове, и каждое слово теперь казалось не сказкой, а сухим, протокольным отчетом о катастрофе. «И горе тому, кто найдет такой сосуд и откроет его без должного знания…»

Джинн, казалось, наслаждался ее ужасом. Щель его рта изогнулась еще сильнее, а в глубине бездонных глаз заплясали искры багрового, злобного веселья. Он слегка пошевелил одним из своих дымных отростков, и по песку вокруг Амаль пробежала рябь, словно от подземного толчка.

— Я чувствую твой страх, маленькая смертная, — прошелестел он. — Это разумно. Глупо было бы не бояться. Ты открыла не просто кувшин, ты открыла врата в мою тюрьму и в свою собственную тоже. Три желания. Три! А затем, согласно древним, нерушимым законам, которые связывают даже меня, я буду свободен. А ты… что ж, ты останешься здесь со своей судьбой и последствиями своих желаний. Итак, приступим. Не бойся ошибиться. Как показывает практика, вы, люди, все равно ошибаетесь. В этом и заключается ваша прелесть.

Эта речь, полная ледяного сарказма и угрозы, произвела на Амаль странный, отрезвляющий эффект. Именно его откровенное презрение, его уверенность в ее ничтожестве, в том, что она непременно совершит глупость, задели в ней ту самую струну, которая заставила ее бросить вызов пустыне. Гордость. Упрямство. Гнев. Она не для того все это затеяла, чтобы стать посмешищем для какого-то высокомерного сгустка дыма, пусть даже и тысячелетнего. Она подняла голову и, преодолевая дрожь в коленях, заставила себя посмотреть прямо в эти жуткие, пустые глаза. Голос ее все еще дрожал, но в нем уже звенел металл вызова.

— У меня есть имя, дух, — сказала она, и слова давались ей с трудом, словно она толкала их против сильного ветра. — Я — Амаль. И я не боюсь тебя. По крайней мере, не настолько, чтобы потерять рассудок.

Глаза джинна на мгновение расширились, и в их бездне мелькнуло нечто похожее на удивление. Слабый, едва заметный проблеск интереса. Он замер, и его дымные отростки перестали колыхаться.

— Амаль, — произнес он, и на этот раз его многоголосый шепот был лишен сарказма. Он как будто пробовал это имя на вкус, взвешивал его. — Надежда. Дерзкое имя для той, чья жизнь протекает в безнадежности. Что ж, Амаль-Надежда, это… любопытно. Никто из моих прежних «хозяев» не смел назвать мне своего имени. Они падали ниц и лепетали свои жалкие желания. Ты забавна. А как же твое желание? Или ты решила ограничиться светской беседой?

Амаль лихорадочно соображала. Вихрь мыслей проносился в ее голове. Паника отступила, уступив место холодному, расчетливому анализу. Бабушкины сказки учили, что джинны коварны. Они буквально толкуют слова, выискивают лазейки, исполняют желания самым извращенным способом, который принесет просителю максимум страданий. Пожелаешь богатства — окажешься погребен под горой золота, которое рухнет на тебя с неба. Пожелаешь власти — станешь тираном, презираемым собственным народом. Пожелаешь любви — получишь одержимость, которая разрушит твою жизнь. Ей нужно быть умнее. Ей нужно перехитрить того, кто перехитрил тысячи. Но как перехитрить существо, прожившее тысячелетия? Есть только один способ: быть непредсказуемой, нелогичной. Идти не тем путем, который он просчитал.

Джинн, видя ее колебания, издал скрежещущий звук, отдаленно напоминающий смех.

— О, я вижу, как работают шестеренки в твоей маленькой, хорошенькой головке. Ты думаешь: «Как бы мне обмануть джинна?» Не трудись. Это невозможно. Но я ценю усилие. Это делает игру интереснее. Даю тебе подсказку, дитя. Я не могу исполнить лишь несколько вещей. Я не могу даровать бессмертие души, ибо души принадлежат не мне. Я не могу воскресить мертвого, ибо то, что ушло в Чертоги Смерти, не подвластно даже Создателю. Я не могу заставить кого-то полюбить тебя истинной любовью, ибо свобода воли — это тот же закон. Все остальное — песок в твоих пальцах. Власть, богатство, красота, разрушение… Все это в моей, так сказать, компетенции. Ну же! Я жажду размяться.

Амаль сделала глубокий вдох. Песок и озон. Запах пустыни и грозы. В голове начало проясняться. Ему нужны желания, которые можно извратить. Значит, первое желание должно быть таким, которое извратить невозможно. Желание, не дающее ему поля для маневра. И ответ пришел сам собой, всплыл из глубины сознания, из тех самых бабушкиных сказок. Знание — сила. И защита. Она подняла руку, останавливая его нетерпеливый шепот.

— У меня есть первое желание, дух, — сказала она твердо.

— Я весь во внимании, — прошелестел он, и его дымная фигура слегка наклонилась вперед.

— Назови мне свое Истинное Имя.

Тишина, наступившая после этих слов, была абсолютной. Даже ветер, казалось, стих в ужасе. Джинн замер. Его дымные конечности перестали двигаться, а бездонные глаза, казалось, расширились, вобрав в себя всю тьму этого мира. Он не двигался так долго, что Амаль успела испугаться, не убила ли она его этой просьбой. Но затем по пустыне прокатился звук, от которого у нее заложило уши. Это был смех. Но не скрежещущий, саркастический смех, которым он смеялся раньше. Это был громоподобный, рокочущий хохот, полный искреннего, дикого, нечеловеческого изумления. Он катился по барханам, отражаясь от скал, и, казалось, от него звезды на небе начали дрожать. Амаль зажала уши ладонями, но смех звучал прямо в ее голове.

— Дитя! — проревел он, когда приступ хохота немного стих. — О, глупое, дерзкое, великолепное дитя из праха! Ты хоть понимаешь, что попросила? Ты просишь у меня мою суть, мой скипетр и мои цепи в одном слове! Никто и никогда! Слышишь, никто из вашего жалкого рода не осмеливался просить об этом в первое желание! Вы все просите золото, женщин, троны, смерти ваших врагов! А ты… Амаль-Надежда… ты просишь власти над самим властителем!

Он снова захохотал, но теперь в его смехе слышались новые ноты. К изумлению примешалось что-то, похожее на уважение. Или на его извращенное подобие. Амаль стояла, сжимая кулаки, и ждала. Она знала, что поставила на карту все. Если он откажется, если есть какое-то правило, запрещающее ему это, она проиграла. Но если нет… Бабушка рассказывала, что Истинное Имя дает власть. Полную власть над джинном.

Наконец, его смех стих. Джинн выпрямился во весь свой чудовищный рост, и его глаза загорелись холодным, фиолетовым пламенем.

— Ты имеешь на это право, — сказал он, и в его голосе не было больше смеха. Только холодная, космическая злоба и неохотное признание. — Древний закон, который глупее и старше меня, гласит, что я должен ответить на любой вопрос, заданный как желание, если он не касается трех запретов. Ты спросила. Я отвечу. Но знай, Амаль, дитя надежды: обладать Именем — не значит обладать послушанием. Имя — это ключ к клетке, но в клетке может сидеть тигр, который, оказавшись на свободе, первым делом сожрет своего освободителя. Ты готова услышать звук, от которого твой разум может расколоться, как стекло?

— Готова, — прошептала Амаль, хотя ее сердце стучало так громко, что, казалось, заглушало даже его голос.

— Тогда слушай. Но не ушами. Ты не сможешь произнести его своим жалким человеческим голосом. Оно было рождено в сердце умирающей звезды и выковано в безднах, где нет ни звука, ни света. Я впечатаю его в твою память, и отныне оно будет жить там, как клеймо. Смотри на меня!

Она не могла не подчиниться. Ее взгляд приковался к его глазам, к этим двум безднам. И в этот момент мир исчез. Песка, неба, холода — ничего не осталось. Она висела в абсолютной, космической пустоте, а перед ней разворачивалось нечто, не имеющее описания. Это был не звук, не слово, не образ. Это была череда вибраций, концепций и эмоций, спрессованных в единый, невыносимо сложный иероглиф. Боль и экстаз. Ярость и тоска. Пламя и лед. Одиночество в тысячи лет, заточенное в каждой ноте. Это имя было поэмой о разрушении и песней о вечной несвободе. Оно вливалось в ее разум, выжигая там свое место, вытесняя все остальные мысли.

Она не знала, сколько это длилось. Мгновение или вечность. Когда она пришла в себя, она стояла на коленях в песке, а по ее щекам текли слезы. Не от боли, а от невыразимой, чужой печали, которая была заключена в этом Имени. Джинн стоял над ней, уже не такой огромный, но все еще внушающий ужас. Его глаза потухли, став просто двумя тусклыми углями.

— Ты знаешь мое Имя, Амаль-бен-Халед, — произнес он устало. — Произнеси его, и я буду обязан явиться на твой зов из любого конца мироздания. Но не обольщайся. Я не стану тебе служить, как раб. Я не стану называть тебя госпожой. Но я не смогу причинить тебе вреда, пока Имя у тебя. Это плата за знание. Я впечатлен. Ты не так глупа, как твои предшественники. Возможно, эта игра будет не такой скучной, как я опасался.

Амаль поднялась на ноги, вытирая слезы. Она чувствовала Имя внутри себя. Оно было там, как темный, пульсирующий кристалл, вживленный прямо в мозг. Она не могла бы написать его или произнести, но она знала, что в нужный момент оно само сорвется с ее губ. Это было ее оружие и ее проклятие.

— Мое второе желание... — начала она, чувствуя, как силы возвращаются к ней.

Джинн поднял один из своих дымных отростков, призывая ее к молчанию.

— Прежде чем ты скажешь, позволь мне дать тебе еще один совет, маленькая смертная с храбростью львицы, — он подался вперед. — Ты заслужила его своей дерзостью. Ты хочешь свободы. Ты хочешь увидеть мир. Я читаю это в тебе, как в открытой книге. И ты попросишь меня переместить тебя отсюда. Возможно, в тот город из твоих грез. Но подумай, Амаль. Что ты будешь там делать? Ты — девочка из пустыни, без денег, без документов, без знания законов того мира. Ты знаешь, что в тех городах песок не проблема, а деньги — это вода? Ты там исчезнешь, сгинешь в первый же день. Твоя свобода обернется клетью в сто раз страшнее этой пустыни.

Слова джинна были ядовиты, но в них была правда. Амаль замерла. Она, в своем стремлении вырваться, совсем не подумала об этом. Ее мечты о сияющих городах были наивны. Джинн, видя ее замешательство, тихо, почти по-кошачьи, рассмеялся.

— Я вижу, ты начинаешь понимать. Это хорошо. Это значит, что игра будет долгой. Я предлагаю тебе сделку, Амаль. Не трать свои желания на ерунду. Я чувствую, что ты отличаешься от других. Я заинтересован. Твое второе желание должно быть таким же умным, как первое. Защита. Я не могу уйти, пока ты не загадаешь все три. Таков закон. Но я могу… ждать. И наблюдать. Загадай что-то, что сделает твой путь интересным, а не просто быстрым. Я не даю клятв, нет. Но давай просто скажем так: пока ты развлекаешь меня, я не буду искать способов превратить твои желания в кошмар. Напротив. Возможно, я даже помогу. Советом. Знанием. У меня их накопилось на тысячу ваших жизней. Скука — мое проклятие, дитя. А ты — первое за многие века развлечение. Не лишай меня его быстро.

Амаль смотрела на него во все глаза. Договор с джинном? Дружеское соглашение? Этого не было ни в одной сказке. Джинны были либо рабами, либо врагами. Но не союзниками. И все же она чувствовала в его словах странную, извращенную честность. Ему действительно было скучно. И она могла это использовать. Не доверять, нет. Но использовать.

— Чего ты хочешь, джинн? — спросила она прямо.

Он удовлетворенно выдохнул, и облако дыма на мгновение окутало ее, но не обожгло, а лишь коснулось прохладой.

— Историю, — прошептал он. — Настоящую историю. Не жалкий лепет о золоте и мести. Я хочу увидеть, куда приведет тебя твой путь. Я хочу интригу. Я хочу, чтобы ты желала не вещи, а возможности. Сделай свой путь эпичным, Амаль-Надежда. И тогда, клянусь безднами, которые меня породили, я проведу тебя по нему так, как ни один смертный не проходил. И когда ты загадаешь свое третье, последнее желание, и я обрету вечную свободу, у меня хотя бы останется что вспомнить. Согласна?

Амаль стояла под бездонным звездным небом, чувствуя на себе взгляд самой вечности. Перед ней был враг, обманщик, древнее зло. Но он предлагал сделку. И в этой сделке был ее шанс. Ее единственный шанс не просто выжить, но и победить.

— Я подумаю над этим… партнер, — сказала она, впервые за вечер позволив себе легкую, полную адреналина улыбку. — А пока у меня есть второе желание. Знания. Не мудрость, не сила. Просто информация. Я хочу знать правила. Я хочу знать, как устроен этот мир, в который я так стремлюсь. Я не хочу быть слепой. Научи меня ориентироваться в твоем и в моем мире, джинн. Расскажи мне то, что знаешь ты. Без лжи и уловок. Это мое второе желание.