Английский альбом. Четырнадцатистишия в мировой поэзии

Ещё более жёсткой полемикой является пара Валерий Брюсов — Леонид Фокин. Брюсовский сонет «Скала к скале…» — монументальное, почти скульптурное полотно, на котором «демоны в объятиях» и клинопись провозглашают мистическое тождество добра и зла. Это поэзия манифеста, поэзия воли, пытающаяся ухватить вечные, вневременные законы бытия в суровом, пустынном пейзаже. Фокин в «Оксфорде. Бычий брод» отвечает на этот громогласный пафос скептической, почти бытовой констатацией распада. «Латинский текст утрачен», — заявляет он, глядя на тех же «горгулий» колледжа Магдалины. Вечный вопрос о добре и зле низводится до дилеммы «Кто поводырь теперь — тьма или свет?», растворённой в конкретике оксфордской жизни: «Что в пинтах эля мерят день и год…». Брюсов верил в силу Знака, в прочность клинописи на скале. Фокин видит «черепки» и «теченье вод». Его ответ — это не опровержение брюсовской идеи, а констатация краха того языка, того дискурса, на котором она могла быть высказана. Прошлое (в лице Брюсова) говорило на языке вечных истин; настоящее (в лице Фокина) вынуждено говорить на языке утрат и культурных обломков.

Цикл демонстрирует, что современность соревнуется с прошлым не силой таланта, а правом на интерпретацию. Она оспаривает у Серебряного века его ключевые символы, его оптику, его интонацию, помещая их в чуждый, «британский» контекст, где они трескаются, тускнеют или приобретают новый, часто горький смысл. Когда Аделаида Герцык пишет о хрупком «Светильнике» души, который «чуть тлеет» в бездонном мире, — это трагически-возвышенный образ духовного стоицизма. Фокин в «Честере. Светильник» превращает этот символ в конкретный артефакт «валлийских царств и варварских наречий», «слезинку медную в сумерках», связывая его не с личным подвигом веры, а с распадом империи («Из римской славы выпав, стал ничей»). Личное усилие героини Герцык у Фокина становится частью общего исторического коллапса.

Таким образом, вторая часть «Британского палимпсеста» предстаёт не ностальгическим путешествием, а полем культурной битвы. Настоящее, вооружённое иронией, исторической конкретикой и чувством экзистенциальной исчерпанности, ведёт тяжбу с прошлым, вооружённым верой в Вечное, в Символ, в мощь эстетического жеста. И в этой тяжбе, как ни парадоксально, рождается подлинная культурная память — не как поклонение мумиям, а как честный, болезненный, творческий спор. И именно из этого спора, из этой «дуэли с тенью», может прорасти то самое «пророческое видение», потому что будущее всегда принадлежит не тому, кто слепо чтит прошлое, а тому, кто осмеливается с ним спорить, переписывать его заново, находя в его руинах — как Фокин в «Стокских обжигах» — и новый материал, и новую, обожжённую в огне истории, форму для своего неуёмного и одинокого пения.

POST SCRIPTUM 1

ТОПОНИМИЧЕСКИЙ СОНЕТ

ЧЕЛСИ МАСТЕРСКАЯ СКУЛЬПТОРА

Обрубки мрамора, сухая глина. Без головы — холодный, серый торс. И беспорядок задаёт вопрос: «Скажи, творец, что счастье, что рутина? Что в напряженье сухожилий — ось Стремления к божественной вершине? Что в мускулах рельефных удалось Воспеть, а что оделось в паутину?.. Какая связь творенья и творца, Создателя и рук его созданья? Когда не видно глаз и нет лица, Есть лишь намёк, подтекст, иносказанье». И глубина незнания, и боль, Примерившего сотворенья роль. .

ЙОРКШИР. АББАТСТВО ФАУНТИНЗ

…И мирный свет проник зеркальность вод, И был разбит на тысячи осколков, Кричащих цветом грязно-жёлтых окон, Кривой табличкой над мерцаньем «вход». Кустов прозрачно-жёлтых чахлый сброд, Не знающий в осенних склянках толку, Стирает в лужах бледный небосвод, И выцветшие жёлтые футболки.. Цистерцианского аббатства вид — Крапива с бузиной, кривые арки, И будто в глубине его дрожит Нить, что забыли здесь седые Парки. И камень стонет, а трава поёт: Не изменить, не поменять черёд. .

БРИСТОЛЬ. ПОРТНОЙ ИЗ УАЙТЧЕПЕЛЯ

Подкладки шёлк с намётками из мела, Касторовое, рыжее сукно, Засиженное мухами окно — Не вяжутся с декабрьскою метелью. Нас не искали, мы не захотели Кроить себя по образу Его Подобием в значенье всё равно, Что будет дальше и на самом деле. Материя, сшиваема в сюртук Иглой судьбы, в портняжный хлам и сроки. Не нас найдут на каменной дороге — Клюв ржавых ножниц, паровой утюг, Ключи, лекала и фрагменты сердца Из Бристоля портного-европейца. .

ПЛИМУТ. 21 АВГУСТА 1995 ГОДА

Радиостанция на Форти-Роуд Молчит с утра. Поэзия беды, Давясь летучей, серой пылью, стонет, Молясь на бирюзовый всплеск воды. Что герб с крестом и бледною мадонной, Густ, едкий дым, а небеса пусты? Скажи, что делать, если смысл не понят Оседлой жизни и простой мечты? Какая связь с Помпеями, с Содомом, С цитатой из Иова «…пепел на…»? Покуда родовая жжёт вина, И умирать уже нет сил вне дома. А с неба падает горячий «снег», Покрыв собой карибских грёз ковчег. .

ДЖЕЙМСТАУН. Остров Святой Елены

Не домики — испуганные овцы Друг к другу жмутся в складках низких гор. Цветные ставни, бледные на солнце, Скрипят, не смея оценить простор. И свет просачивается в колодцы С солоноватым привкусом тоски, Приплывшего на бриге незнакомца, Бежавшего от славы и любви. В неведенье, в тюрьму из тленной плоти, Чтоб поместить её в тюрьму земли, Их вместе оковать тюрьмой воды Те три тюрьмы упрятать в память соты, В небесный улей — Иерусалим, Которым был не дни — века томим.

POST SCRIPTUM 2

Бенедикт ЛИВШИЦ (1887—1939)

СКВЕРНЫЙ ПЕЙЗАЖ

Песок и прах. Волна хрипит и тает, Как дальний звон. Волна. Ещё волна. — Зловонное болото, где глотает Больших червей голодная луна. Здесь медленно варится лихорадка, Изнемогает бледный огонёк, Колдует заяц и трепещет сладко В гнилой траве, готовый наутёк. На волчьем солнце расстилает прачка Бельё умерших — грязное тряпьё, И, все грибы за вечер перепачкав Холодной слизью, вечное своё Несчастие оплакивают жабы Размеренно-лирическим «когда бы». .

Леонид ФОКИН

Не отличить берёзы старой корень,

Осколки рёбер утонувшей в день

Святых апостолов овцы, и тень,

Которой этот день давно проспорен.

Бурьян забросил листья на плетень

Вокруг скита, что стал с годами чёрен.

И не идут из ближних деревень

К нему, крестясь, всё мимо, всё с укором.

Откуда эта обречённость, цвет

Забвения, «когда бы» да «доколе»?

Ещё луны не стёр с небес рассвет,

Ещё в бутонах мёртвых плачут пчёлы.

Горчит и тёмен их осенний мёд

В садах любви, на травах — первый лёд.

Рюрик ИВНЕВ (1891—1981)

АРАРАТ

Быть может, всё, что видел я когда-то: Простор полей, и Тихий океан, И дней мятежных длинный караван, — Должно погаснуть, точно луч заката, Пред мраморной вершиной Арарата. Быть может, я пришёл к заветной цели, И больше нет желаний никаких, И я стою у общей колыбели Моей судьбы и судеб мировых. И всё, что ум и сердце волновало, Смятение взволнованной души, Вдруг отошло, и в мертвенной тиши, Переливаясь радугой опала, Одна вершина предо мной сверкала. .

Леонид ФОКИН

Час до рассвета, блёклые предметы

Шуршат во тьме: реальность не дана,

А достигается… Вдруг став видна

За терпеливым ожиданьем света

В проёме незатейливом окна.

В мхах бледно-рыжих древние хачкары.

Реки Азат Симфония камней,

По руслам горных троп текут отары,

Душист чаман, пассажи птиц длинней.

Час до заката, блёклые предметы.

Туман пушистей нежного руна.

Замолк дудук и кяманчи струна.

С лозою виноградною беседа —

Уже часть сна и… вновь час до рассвета.

Валентин ПАРНАХ (1891—1951)

Разбег вдоль моря, стройный мол, О лет и плеск, и пальм победный ствол! Пред вечером открылась дверь балкона. Соль напитала пирный ток прохлад. Обманчивый, на миг блаженный лад Лелеял здесь береговое лоно. Морские камни были горячи. И лошади, пьянея, буйно ржали, И шарфы развевались и дрожали. И бешеные щелкали бичи! Катились плавно нежные коляски… Краб, оранжад, кокосовый орех Цвели в возке, желтевшем пышно. Пляски Готовил заводной рояль. И смех — На крейсере, на бале — дальней донны Венчал тот вечер странный и лимонный! .

Леонид ФОКИН

На виа Сан-Грегорио Армено

Пыль вековая, пятна мортаделлы

Три времени: пыль, фрески, фортепьяно,

Чьих клавиш чёрных мягкий блеск похож

На блеск дельфиньих спин, на вечер пьяный

И белой пены вздыбленную дрожь.

С латинской эпитафией, с изъяном,

Плита под вечным шарканьем вельмож.

Как юбки синьорин, кусты тимьяна

Колышутся, но я в их круг не вхож.

Я сам себе приснился мутной каплей,

Которая сорваться вниз не прочь.

Лязг якорной цепи, паром на Капри

От Моло-Беверелло вписан в ночь,

Подёрнут дымкой, тлеющей над морем,

И я рассеян в ней прощальным взором.

Осип МАНДЕЛЬШТАМ (1891—1938)

На Моховой семейство из Полесья Семивершковый празднует шабаш. Здесь Гомель — Рим, здесь папа — Шолом Аш И голова в кудрявых пейсах песья. Из двух газет — о чудо равновесья! — Два карлика построили шалаш Для ритуала, для раввинских каш — Испано-белорусские отчесья. Семи вершков, невзрачен, бородат, Давид Выгодский ходит в Госиздат Как закорючка азбуки еврейской, Где противу площадки брадобрейской, Такой же, как и он, небритый карл, Ждёт младший брат — торговли книжной ярл. .

Леонид ФОКИН

За Рождеством, и сразу после вьюги,

У книжной лавки на Литейном, мгла

Густая, как дегтярная смола

С Полесья разливного, с тихой Луги.

И томик Гейне не спасёт от скуки,

«Шульхан Арух» — от тёмного угла.

По строчкам Торы сходит каббала

В прочтение Творца и вечной муки.

Семивершковый шабаш. Семь свечей.

На идише, иврите, на немецком,

На незнакомом русском, постсоветском,

На языке определённых дней;

Семи лампад, горящих пред ковчегом,

Покрытом плотно петроградским снегом.

Георгий ИВАНОВ (1894—1958)

Китайские драконы над Невой Раскрыли пасти в ярости безвредной. Вы, слышавшие грохот пушек медный И поражаемых боксеров вой. Но говорят, что полночью, зимой, Вы просыпаетесь в миг заповедный. То чудо узревший — отпрянет, бледный, И падает с разбитой головой. А поутру, когда румянцем скупо Рассвет Неву стальную озарит, На плитах стынущих не видно трупа. Лишь кровь на каменных зубах горит, Да в хищной лапе с яростью бесцельной Один из вас сжимает крест нательный. .

Леонид ФОКИН

Заснеженные крыши за окном,

Январь на тонкой рисовой бумаге…

Драконы ледяные жаждут драки

За каждый тихий вздох, за каждый дом.

Прирученные чёрным стариком

На землю с неба совершать атаки

Со снегом в синих сумерках, во мраке,

Став ритуальным свитком, пыткой сном;

Попыткой, обречённой и лишённой

Слагать себя из взмахов сильных крыл,

Сплетать себя из русских крепких жил,

Небесных стеблей мудрости бездонной,

Внушённой до конца иных времён

Провидцам без родства и без имён.

Филарет ЧЕРНОВ (1878—1940)

ОСЕННИЙ СОНЕТ

Е. Л. Кропивницкому

Уходит солнце, пламень остужая Своих лучей. Не жарко, не светло. Прохладных вод чуть зыбится стекло, Два солнца в них — два лика отражая. В лесу простор и светлость, но пустая, Как будто здесь бессмертие прошло, И душу взяв, и тело, и тепло, Оставило лишь мёртвый отблеск рая. Но сердцу жаль… жаль смертного тепла, — Мятущейся земли горячей силы! И светлость мне бесплотных не светла, И райские селения унылы. Я сын земли, рождён земным теплом, И жажду я бессмертия в земном. .

ВЕЧЕРНИЙ СВЕТ (Леонид ФОКИН)

Вечерний свет, уже лишённый силы,

Не отменяет времени, и ход

Часов неумолим, венчая год