Английский альбом. Четырнадцатистишия в мировой поэзии

Сквозь дымку лет, сквозь тени детских снов

Забрезжит свет, и замерцают строки,

И каменные львы у входа в доки,

И их глаза, лишённые зрачков.

Года из полуправд, из полуслов

Раскачивают корабли и сроки.

Стал храмом — паб, а моряками — боги,

Атлантикой надежд — эпохи кровь.

Мой спутник — тень?! В чернильной лихорадке

Давно не бредит звёздами, молчит.

От страхов не спасёт ни дом, ни щит.

Стать штормом самому и сгинуть в схватке?

Со временем стать лёгкой дымкой лет,

В пейзажах Тёрнера оплавив цвет…

Вячеслав ИВАНОВ (1866—1949)

ЖЕРТВА АГНЧАЯ Есть агница в базальтовой темнице Твоей божницы, жрец! Настанет срок: В секире вспыхнет отблеском восток, И белая поникнет в багрянице. Крылатый конь и лань тебя, пророк, В зарницах снов влекут на колеснице: Поникнет лань, когда «Лети!» вознице Бичами вихря взвизгнет в уши Рок. Млеко любви и желчь свершений чёрных Смесив в сосудах избранных сердец, Бог две души вдохнул противоборных В тебя, пророк, — в тебя, покорный жрец! Одна влечёт, — другая не дерзает: Цветы лугов, приникнув, лобызает.

ХАРИДЖ. СЕВЕРНЫЕ ПРИЧАЛЫ (Леонид ФОКИН)

Порт. Лайнер-лорд. Но белизна-начало —

Всё тот-же мимолётный камуфляж

Для той же ржавой сути старых барж,

Гниющих в лапах северных причалов.

Всё будет стёрто. Робость и кураж,

Кровь жертвенная, крики сытых чаек,

И знак судьбы на плитах дней — случаен,

Маяк во тьме — спасения мираж.

Сквозь дымку лет холодные теченья

Вытачивают чудные пути ,

И белизне бумаги не найти

Единственное счастье откровенья

В попытке сетью мифа уловить —

Любовь Творца в том, что воспел Аид.

Александр ФЁДОРОВ (1868—1949)

СТИХИЯ И день и ночь в открытом океане. Меж двух небес колышется вода, И кажется, что мы уж навсегда Заключены в сияющем обмане. Всё двойственно, начертано заране: Пожары зорь, и тучи, и звезда, И не уйти, как нам, им никуда: Закованы кольцеобразно грани. Порой нальются бурей паруса. Волна корабль с голодным рёвом лижет, И молния упорный сумрак нижет. Яви, Господь, воочью чудеса: Окованный стихией бесконечной, Мой дух направь к его отчизне вечной.

ПОРТСМУТ. ЕВАНГЕЛИЕ ОТ ФОМЫ (Леонид ФОКИН)

И день, и ночь — две кожи заблужденья.

Одна — из парусов летящих яхт,

Растянута у острова Уайт

На солнечной параболе движенья

Эскадры королевской. Звёздных вахт

Ещё не время. Ветра дуновенье

Подбадривает, дарит вдохновенье,

Сто тысяч брызг и неземной азарт.

Другая кожа — тёмное сомненье

Из шлака домен, угольной пыли,

Безумия отравленной земли,

Болезненных гримас перерожденья

Из света в тьму, из тьмы обратно в свет,

В евангелия от Фомы завет.

Иван БУНИН (1870—1953)

БЕДУИН За Мёртвым морем — пепельные грани Чуть видных гор. Полдневный час, обед. Он выкупал кобылу в Иордане И сел курить. Песок как медь нагрет. За Мёртвым морем, в солнечном тумане, Течёт мираж. В долине — зной и свет, Воркует дикий голубь. На герани, На олеандрах — вешний алый цвет. И он дремотно ноет, воспевая Зной, олеандр, герань и тамариск. Сидит как ястреб. Пегая абая Сползает с плеч… Поэт, разбойник, гикс. Вон закурил — и рад, что с тонким дымом Сравнит в стихах вершины за Сиддимом.

ЛУ. КОНТРАБАНДИСТ (Леонид ФОКИН)

Не различить, где море, где земля.

«Китаец» лёг под пение уключин.

На мокрой акварели след угля —

Контрабандист-фантом в накидке-туче.

На каждой «кукле» — два тугих узла

Для нематериальных дел так лучше.

Беззвучный вздох тяжёлого весла —

Шипения дождя в воде тягучей.

Ну вот и «птица» — выкрала из тьмы

Мгновение для тайного обмена

«Хлебов» и «игл» на вечный плач души

В долине Хинов, огненной геенны…

На мокрой акварели след угля

Не различить где море, где земля.

__________

«китаец» — густой туман; «кукла» — пропитанный смолой мешок; «птица» — сигнальный огонь; «хлеба» — табак; «иглы» — шёлк.

Юрий ВЕРХОВСКИЙ (1878—1956)

Столпились тесно липы, сосны, клёны, Над озером смыкаются кольцом — И в синеве сплетаются венцом Их пышные зелёные короны. На нежных мхах их вековые троны. Деревья никнут радостным лицом Над зеркалом — над круглым озерцом — С улыбкой гордой, — царственные жёны. И мирный свет проник зеркальность вод И, не дробясь в сиянии и блеске, Она лилась в журчании и плеске. А в глубине раскрылся небосвод С зелёным краем — радостно-лазурной, Гирляндами увитой светлой урной.

КОРНУОЛЛ. САДЫ ХЕЛИГАНА (Леонид ФОКИН)

Мой сон — две девы спящие в земле,

«Гряда» и «Грязь». Их лица — скальный камень,

Их кровь — с начала лет закатный пламень,

Их кожа — плющ, мерцающий во мгле.

Надмирный свет не свят, а полигамен:

То тени множит, то дрожит в воде,

То плугом по ячменной борозде

На две печали рассекает память.

И вывернутый наизнанку крик

Из глубины сознанья ропщет в небо,

Чтоб россыпь звёзд, в один слепилась блик,

И пала в ноги, мой поведав жребий,

Чтоб смог до пробужденья дать ответ,

Кто в день со мной войдёт под скрежет «нет».

ПРИЗРАКИ В ТУМАНЕ: русский текст на английском негативе

Существование в истории поэзии акта вежливого, но необратимого культурного неповиновения, который, будучи совершённым, мгновенно переписывает все учебники и превращает священный канон из монолита в набор подвижных деталей, однозначно доказан появлением в XVI веке английского сонета, а точнее — его радикальная перестройка Томасом Уайеттом, который имел неосторожность ошибиться в строфике при переводе итальянских сонетов, в результате которой возникла промежуточная вариация abba abba cdd c (ee), тем самым превратив сонет из медитативного инструмента в инструмент диалогический, драматургический, почти сценический, и совершив, по сути, первый в истории легитимный и канонизированный акт сонетного дериватизма, поскольку последующая суреевская традиция не только узаконила эту вариацию, но и сделала её новой нормой, доказав тем самым, что суть жанра заключается не в незыблемости схемы, а в сохранении некоего ядра — напряжённого четырнадцатистрочного высказывания с кульминационным поворотом, — вокруг которого возможны самые разнообразные структурные мутации. Данный британский жест — не ересь, а закономерная реформация формы — создал прецедент, который, словно долгоидущая волна, достиг берегов совсем иной культуры и совсем иной эпохи, чтобы отозваться в творчестве поэтов русского Серебряного века, которые, часто не отдавая себе в том прямого отчёта, вступили в заочный диалог не с Петраркой, а с этой, более тревожной и психологически насыщенной, английской моделью, пытаясь примерить её к собственной, предельно усложнённой духовной и метафизической реальности. И именно этот диалог, проступающий сквозь русские тексты конца XIX — начала XX века и получающий неожиданное продолжение уже в наше время, и составляет предмет данного рассмотрения, в котором сонет становится новой страницей в долгой переписке через века и границы.

Предложенный цикл «Британский палимпсест» с поразительной наглядностью демонстрирует механику этого диалога, построенного не на прямом подражании, а на сложной системе отражений, перекличек и смысловых полемик. Возьмём для начала пару Бальмонт — Фокин. Бальмонтовская «Бретань» (1899) — это ещё вполне «французский», символистский сонет с его культом мгновения, тумана и музыкальной неопределённости («Затянут мглой свинцовый небосвод…»). Однако в стремлении уловить «подвижность» островов и «призрачность» волн, чувствуется та самая тяга к динамизации образа, которая роднит его скорее с английской, чем с итальянской традицией. Фокин, спустя более чем столетие, отвечает ему сонетом с тем же названием, но уже с совершенно иной интонацией. Его рефрен «Сквозь дымку лет…» — это явная отсылка к бальмонтовской «мгле», но переосмысленная как категория времени, а не пространства. И если Бальмонт созерцает природу, то Фокин созерцает культуру, вступая в диспут с «теологами сырых дубрав» о Джоне Донне — ключевой фигуре английского метафизического сонета. Современный сонет — это рефлексия о рефлексии, текст, который пишется поверх бальмонтовского, как палимпсест, где под новыми строками читаются старые, но уже в ином, историко-философском ключе.

Ещё более показателен диалог с Николаем Минским и его сонетом «Секрет и тайна». Минский, философ и поэт, выстраивает изощрённую диалектику сокрытого и явного, «секрет» которой уязвим для света, а «тайна» вечно неуловима. Это типично «серебряновековая», схоластическая игра абстракциями, помещённая в безупречно классическую форму. Ответ Фокина — «Йорк. Лавка букиниста» — совершает головокружительный манёвр: он переносит эту абстрактную диалектику в конкретное, вещное пространство английского города, в «потрёпанный том Бёрка». «Секреты, тайны, преданные мгле» становятся не метафизическими категориями, а предметами букинистического поиска, материальными следами прошлого. Рефрен «сквозь дымку лет» теперь работает как архивный луч, выхватывающий из тьмы небытия конкретный след, «дрожание пера». Английская конкретность становится лекарством от русской метафизической отвлечённости, способом заземлить высокий полёт мысли.

Третий диалогический узел — между Владимиром Шуфом («Спутник») и Фокиным («Саутгемптон. Спутник-тень»). Шуф создаёт романтически-мрачный образ «злой тени», спутника-искусителя, с которым ведёт диалог на фоне моря и звезды. Это сонет-исповедь, сонет-дилемма, построенный на драматическом противостоянии «я» и его демонического двойника. Фокин, сохраняя морской пейзаж (Саутгемптон, доки, Атлантика), радикально меняет оптику. Его «спутник-тень» — уже не внешний демон, а внутреннее состояние, порождение «чернильной лихорадки» и исторического времени («Года из полуправд, из полуслов / Раскачивают корабли и сроки»). Место романтической рефлексии занимает постмодернистская рефлексия о самой возможности поэтического высказывания в мире, в котором «стал храмом — паб, а моряками — боги». Диалог с английской традицией здесь происходит через её визуальную интерпретацию — «пейзажи Тёрнера», в которых «оплавляется» и цвет, и смысл.

В результате глубоко осмысленного и пережитого действия, первая часть цикла «Британский палимпсест» предстаёт обновлённой антологией, поэтическим справочником по изучению того, как одна культурная традиция (английский сонет, с его акцентом на драме, конкретике и психологизме) становится культурным толмачом, с помощью которого другая традиция (русский сонет Серебряного века, с его тяготением к метафизике, символизму и музыкальности) может быть заново прочитана, осмыслена и продолжена в XXI веке. Уайеттовский дериват, когда-то расширивший границы жанра, становится методом диалога и наложения смысловых слоёв, методом поиска «единственного счастья откровенья» не в чистой абстракции, а в точке пересечения русской метафизической тоски и английской предметной, историческо-бытовой, конкретики. Это доказывает, что сила сонета заключена в способности быть палимпсестом, на котором новые эпохи ведут нескончаемый, захватывающий диалог с тенями прошлого, будь то тень Джона Донна в дубраве, тень викторианского букиниста в Йорке или тень собственного, так и не разрешённого, «страха сомнений».

НЕКРОПОЛЬ ЖИВЫХ ФОРМ (Британский палимпсест)

Михаил КУЗМИН (1875—1936)

В романе старом мы с тобой читали (Зовётся он «Озёрный Ланселот»), Что есть страна под ровной гладью вод, Которой люди даже не видали. Лишь старики от прадедов слыхали, Что там живёт особый, свой народ, Что там есть стены, башни, ряд ворот, Крутые горы, гаснущие дали… Печали сердца, тающая сладость Так крепко скрыты от людских очей. Что им не видны ни печаль, ни радость, Ни пламень трепетной души моей — И кажется спокойной моря гладь Там, где пучин должно бы избегать.

ДОНКАСТЕР. ОЗЁРНЫЙ ЛАНСЕЛОТ (Леонид ФОКИН)

Грааль не ищут — ждут, как поезда

На станции Лейксайд, по расписанью

Пернатого, озёрного преданья,

Что выпало из птичьего гнезда

До приговора Страшного суда,

Отложенного будто в оправданье,

Любого, даже скверного деянья

Во имя Слова, Бога и Креста.

Не в блеске лат, а в твидовом костюме,

Слегка потёртом на локтях, грядёт

Фальшивый век, бумажный Ланселот,

Смешав пространство веры с белым шумом

И с криком чаек призрачную даль…

Где «завтра» нет, там прошлого не жаль.

Валерий БРЮСОВ (1873—1924)

Скала к скале; безмолвие пустыни; Тоска ветров, и раскалённый сплин. Меж надписей и праздничных картин Хранит утёс два образа святыни. То — демоны в объятиях. Один Глядит на мир с надменностью гордыни; Другой склонён, как падший властелин. Внизу стихи, не стёртые доныне: «Добро и зло — два брата и друзья. Им общий путь, их жребий одинаков». Неясен смысл клинообразных знаков. Звенят порой признанья соловья; Приходит тигр к подножию утёса. Скала молчит. Ответам нет вопроса.

ОКСФОРД. БЫЧИЙ БРОД (Леонид ФОКИН)

Всё тот-же мрачный колледж Магдалины,

Горгулий ряд глядит за бычий брод,

Где дым костров цыган из Темзы пьёт

Закатный плач прощаний журавлиных.

Не важен цвет и вязкость местной глины.

Смерть — черепки, а жизнь — теченье вод.

Латинский текст утрачен. Чей черёд

Анархию корней управить в длины?

Смешать в себе добро и зло, ответ

С вопросом, пустоту в душе — с тревогой.

Кто поводырь теперь — тьма или свет?

Что скрыла от ворот Крайст-Чёрч дорога?

Не ангелов, а братьев Райт полёт?

Что в пинтах эля мерят день и год…

Валериан БОРОДОЕВСКИЙ (1874—1923)

Полёт грачей над жнивьем опустелым Медлительно спокоен и упрям; Доверься тот невзгодам и ветрам, Кто неистомным овладеет делом. Клик торжества, привет собратьям смелым, «Аминь, аминь» всклокоченным вождям… Далекий путь готовится крылам, Вознесенным к заоблачным пределам. Так в синий день куда ни кину взгляд — Везде сплетенья вижу чёрных кружев, Один неутомимый вахтпарад! Далёкая, вниманьем удосужив Сонет грачам — прочтёшь ли между строк Порыв любви, осиливший свой рок?

ДУВР. КОЛЛЕКЦИЯ ОТКРЫТОК (Леонид ФОКИН)

Вид Белых скал — открытки редкой стиль,

И надпись на: «Поверь, здесь всё спокойно».

У берега рыбачьих лодок гниль,

Как память лет прошедших — многослойна.

В восточных доках вынужденный штиль.

Вновь где-то за Ла-Маншем зреют войны.

А здесь грачи на сотни мшистых миль,

И призраком становится покойник.

Шопен? Данстейбл? Не месса, а мотет?

Дочь пастора за чёрным фортепьяно.

Судьба слепа, как вечность и рассвет,

Пытающий стен крепостных изъяны.

Иллюзии печалей и штормов

Смывают цвет с кирпичных щёк домов.

Аделаида ГЕРЦЫК (1874—1925)

Посв. Л. Г.

СВЕТИЛЬНИК Крадусь вдоль стен с лампадою зажжённой, Таюсь во мгле, безвестность возлюбив, Страшусь, что ветра позднего порыв Загасит слабый пламень, мне суждённый. Как бледен голубой его извив! Как мир огромен — тайною бездонной, Над ним взметнувшись и его укрыв, Чуть тлеет свет, величьем уязвлённый. И вот рука, усталая, застыв, В траву роняет светоч бесполезный. И вспыхнет он на миг в ночи беззвездной, Своим сиянием весь мир облив. И вновь рука подъемлет и, лелея, Несёт в тиши дыхание елея.

ЧЕСТЕР. СВЕТИЛЬНИК (Леонид ФОКИН)

Пронизывающий декабрьский холод.

Плащ-сагум не спасёт от злых ветров.

Вощённые дощечки для стихов —

Большая редкость… А письмо — лишь повод

Вписать себя в скрижали городов,

В их вой ночной и в их звериный голод.

Пока фитиль светильника готов,

Быть избранным хранителем престолов.

И сам светильник — бог немых ночей,

Валлийских царств и варварских наречий.

Из римской славы выпав, стал ничей, —

Слезинкой медной в сумерках заречий.

Его поднявший — разве человек?

Хранитель Альф небесных и Омег.

Владимир ГИППИУС (1876—1941)

Когда ещё над синими морями Мы верили в бессмертие своё, — Какими мы дрожали жемчугами Там наверху, где стынет бытиё! Но кто-то в нас направил остриё, Но кто-то нас пронзил в тоске лукавой, — И мы теперь на вялом дне живём, И мы теперь разлучены со славой. Небесных сил мы ощутили нежность, — Теперь мы кольца, брошенные вниз, С тех игл, с тех пальцев. Здесь одна безбрежность Широких волн, что с волнами слились — Такими же, что нас вокруг ласкают, — Чуть тронут, чуть скользнут — и отбегают.

ПЕНМИНИДД. СКВОЗЬ ДЫМКУ ЛЕТ (Леонид ФОКИН)

Сквозь дымку лет — паденье Вавилона.

Сквозь память лет — легенд библейских стон.

Неявный след — бессилье Соломона.

Вчерашний след — почти забытый сон.

Прозрачный свет, зачем мне чтить законы?

Слепящий свет, о чём печаль икон?

Рассветов нет. Холодные циклоны

Мне шепчут: «Нет, не избежать полон

Всеядных бед, Стюартов и Тюдоров,

Грядущих бед стотысячной толпы,

Поверив в бред, в небесные столпы,

В опасный бред, оставленных соборов,

Когда волна теряет вздох и цвет,

И отпылал закат любви в ответ».

Максимилиан ВОЛОШИН (1877—1932)

Равнина вод колышется широко, Обведена серебряной каймой. Мутится мысль, зубчатою стеной Ступив на зыбь расплавленного тока. Туманный день раскрыл златое око, И бледный луч, расплёсканный волной, Скользит, дробясь над мутной глубиной, — То колос дня от пажитей востока. В волокнах льна златится бледный круг Жемчужных туч, и солнце, как паук, Дрожит в сетях алмазной паутины. Вверх обрати ладони тонких рук — К истоку дня! Стань лилией долины, Стань стеблем ржи, дитя огня и глины!

СТОК-ОН-ТРЕНТ. СТОКСКИЕ ОБЖИГИ (Леонид ФОКИН)

Огонь для глины, глина для огня!

Карьеры Хэнли — тяжкий оттиск Пирров.

В инертной массе дремлют формы мира,

Немой восторг и заблужденья дня.

«И создал Бог…», горящего… меня!

Раздул мехами дух во мне и лиру,

Дал в руки прах и Книгу Бытия,

С украшенной гербом мечты порфирой.

Пусть старомодный слог давно не мёд,

Я — тот гончар, что у своей кружалы,

Творя рассвет, ликует и поёт

В начале всех времён и всех печалей!

Грех — не гордыня — скол и пережог.

В том, что не смог, поник, не превозмог.

НЕКРОПОЛЬ ЖИВЫХ ФОРМ: почему прошлое нельзя оставить в покое

Вся история искусства, если отбросить сентиментальные сказки о непрерывном прогрессе и вдохновенном парении духа, есть не что иное, как затяжная, изнурительная и великолепная дуэль настоящего с прошлым за право диктовать условия будущему, поединок, в котором каждое новое поколение творцов, вместо того чтобы смиренно склонить голову перед алтарём предшественников, вынуждено с остервенением вступать с ними в схватку, оспаривая не их величие — оно, как правило, неоспоримо, — а их монополию на истину, на язык, на способ видения мира, поскольку только через это соревнование, через это почти кощунственное «переписывание» канона и рождается подлинная культурная память, вызревает то, что с известной долей риска можно назвать пророческим видением, то есть способностью угадывать в узоре старых форм контуры тех, что только должны прийти им на смену. Именно в этом ключе следует рассматривать вторую часть «Британского палимпсеста», представляющего собой не мирный диалог эпох, а напряжённый, полемический обмен выпадами через столетие, когда современный поэт, подобно самонадеянному претенденту, вызывает на дуэль весь цвет русского Серебряного века, предлагая в секунданты — и в судьи — призраков английской истории и топографии, тем самым переводя спор из плоскости чистой эстетики в плоскость культурной онтологии, когда каждый сонет становится попыткой ответить на главный вопрос: кому принадлежит прошлое и, следовательно, кому открыта дорога в будущее?

Возьмём для примера сонет Михаила Кузмина «В романе старом мы с тобой читали…». Это типичный для его ранней поэзии текст, в котором ироничная стилизация под старинный роман («Озёрный Ланселот») служит изящным каркасом для грустно-игривой метафизики: описание сказочной подводной страны становится аллегорией скрытой, непроницаемой для чужих взглядов внутренней жизни. Сонет изыскан, музыкален и абсолютно самодостаточен; он существует в своём собственном, условно-эстетизированном времени. Ответ Леонида Фокина «Донкастер. Озёрный Ланселот» — это не продолжение, а радикальная деконструкция этой самодостаточности. Он переносит миф о Ланселоте и Граале из пространства литературной игры в пространство британской повседневности — на станцию «Лейксайд», в «твидовый костюм, слегка потёртый на локтях». Грааль в этом местечке «не ищут — ждут, как поезда», а сам Ланселот становится «бумажным», порождением «фальшивого века», смешавшего «пространство веры с белым шумом». Фокин оспаривает у Кузмина право на красивую тайну, переводя её в регистр культурной ностальгии и исторической утраты. Это не диалог, а вызов: твоя утончённая мечта, говорит современный поэт, была предвестием нашей постисторической, «бумажной» реальности, в которой прошлое не героический миф, а предмет безнадёжного и слегка циничного ожидания на захудалой станции.