Английский альбом. Четырнадцатистишия в мировой поэзии

Именно из этого сложного, многослойного контекста, в котором лирическое «я» находилось под давлением внешних обстоятельств, и произрастают тексты, собранные в книге «Гнездо певчих птиц», в рискованной попытке реконструировать на русском языке ту самую формальную специфику, что и делала английский сонет Возрождения уникальным явлением, а именно — его вариативность, его отказ от слепого следования итальянскому канону в пользу поиска собственных, национальных моделей, среди которых схема, условно называемая «сонетом Уайетта» (abba abba cddc ee), занимает особое место как переходная, гибридная форма, вобравшая в себя и строгость петраркистской октавы, и зарождающуюся динамику английского секстета, с его эпиграмматической остротой финального дистиха. Переводя таких разных авторов, как трагическая Анна Болейн, чей сонет балансирует на грани любовной лирики и политического предчувствия; или блистательный авантюрист Уолтер Рэли, пишущий из заточения строки, полные стоического отчаяния и почти экзистенциальной усталости («Полгода — вечность и объятья стен… / Всё, что имело цену — стало тенью»); или метафизик Джон Донн, обращающий страстную энергию любовного сонета к Богу в молитве о насильственном преображении («Трёхликий Бог, разбей мне сердце…»), — вероятнее всего ставилась задача не только передать смысл, но и сохранить ту архитектонику мысли, которая зашифрована в строфике и рифмовке, доказав тем самым, что перевод может быть формой литературоведческого исследования, осуществляемого средствами самой поэзии. И теперь, рассмотрев общий культурный фон, можно обратиться к конкретным образцам этого труда, чтобы увидеть, как в зеркале современного русского языка отражаются и преломляются голоса тех, кто четыре века назад превратил, в данном случае, английский сонет из модной забавы в один из столпов европейской лирики.

Анна БОЛЕЙН (1501—1536)

Любви подруги: Счастье и Несчастье. Цветы надежд приносит в дом одна; Тебя нет рядом, та, что холодна Завешивает в окнах даль ненастьем. В одной всегда забота и участье, Её чувств чаша нежностью полна, И молчалива та, что холодна, До боли сжав руки моей запястье. С одной мне не страшны судьбы напасти, И с ношей дней дорога не трудна… Готовит зелья, та, что холодна, Чтоб только у нее была во власти Моя неосторожная душа, С ума сводя, со знаньем, не спеша.

Джон ХАРИНГТОН Старший (1517—1582)

Подарок мой — старинный бриллиант, Сверкающий в оправе драгоценной, Он на твоей руке — знак неизменной Любви моей и чувств твоих — гарант. Луч солнца ослепит и он — вагант, Воспевший образ твой строкой нетленной, Во тьме ночной он бликов откровенней, Он твой вассал и вечный арестант. Отдайся своему воображенью: Он копия меня и отраженье, Им на стекле оставить можно след, На страстное желание ответ, Намек на день и час, на продолженье, Где тени две, одною станут тенью.

Уолтер РЭЛИ (1552—1618)

Полгода — вечность и объятья стен. Ни радости, ни снов правдивых, — тленье. Дни заблуждений, в них любовь лишь плен, То, что имело цену — стало тенью. Не наслажденья, ни иных страстей. Мой разум в горе ищет свет мгновенья. Я одинокий странник без путей, Но не преступник. Солнце стало тенью. В чужой стране о смерти не скорбеть, Я причитаю, в горестных сомненьях: Мне не вернуть, я знаю, славы медь. Всего что было нет, всё стало — тенью. О холодах над башней скрип флюгарки, Уходит время, мне его не жалко. . . .

***

Молю, скажи: Любовь она какая? Мираж в пустыне, колокол в душе? Благословенье? Ветра дуновенье? Луч солнца преломленный в витраже? Молю, скажи: Любовь она какая? То прячется за словом «нет», то — «да». Она и боль, она и облегченье, Декабрьский лед, апрельская вода. Молю, скажи: Любовь она какая? Забава ли, опасная игра? В ней ад кромешный и блаженство рая? В ней тяжесть стали, легкость серебра? Для одного — попутчица немая, А для другого грешница святая.

Эдмунд СПЕНСЕР (1552—1599)

На берегу в своей любви признанья Я написал, но волны смыли их. Я повторил… Прилив мои страданья Добычей сделал тёмных вод своих. Сказала мне Любовь: увековечить Вещь смертную, в веках напрасен труд. Пусть имя и мое, вот также, вечность сотрет с лица земли когда-нибудь. Я возразил: пусть низменные вещи В пыли находят смерть. Ты будешь жить! Мои стихи тебя увековечат. Тьма скроет мир. Продолжишь ты светить. Из глубины небес воскреснет имя, Ведь смертью наша жизнь неизмерима.

Мэри ТАЛБОТ-КАВЕНДИШ (1556—1632)

Не верь его словам и обещаньям, Мне говорила дальняя звезда Они плоды фантазий и желаний, Блестящая, но мутная вода. Поверь его глазам, его страданьям, Мне говорила ближняя звезда Они твои наполнят ожиданья, Любовью и смирением — года. Не верь поверив и поверь не веря, Мне говорила тусклая луна, Любая жизнь ошибки и потери, Секира палача, глоток вина. Не смешивай слов снадобья с отравой, Засохшие и росяные травы.

Уильям ПЕРКИНС (1558—1602)

Любая жизнь предопределена И жизнь Христа тому не исключенье. Начертанные светом имена И тьмой уравновешены мгновеньем, В котором дней тропа заключена, В котором годы ищут утешенья, Рассыпалась веков былых стена И только даль полна ещё свеченьем. Кто на алтарь любви кладёт грехи, Не обретёт загробного покоя, Кто ищет святость, станет вдруг глухим, Кто ищет правду, станет вдруг изгоем. Во власти неба смел и робок шаг. Но разве видим данный свыше знак?

Джосуа СИЛЬВЕСТР (1563—1618)

Я низок был, как скромная равнина, Была Любовь, как небо — высока… Не думай обо мне, стремись к вершинам И в честь моей Любви, живи века… Я был высок, как небо над равниной, Была Любовь, как тихая река Но где бы ни был я, в нас жизнь едина, Любовь умрёт… с ней я, наверняка. Неважно кем был я, кем ты, веками Хочу сиять я солнцем над тобой… Тысячеглазо любоваться храмом Сияюще воздвигнутым над тьмой. Нет сердцу моему иного света, Любовь моя, ты мной в веках воспета.

Роберт СИДНИ (1563—1626)

Пусть буду пламенем любви сожжён, Но сколько ж в боли с наслажденьем сходства! Свидетельствует чувств моих посольство: Во мне не воли царство — веры трон. Надежды тщетны тех, кто ослеплён Очарованьем светских удовольствий, И я бегу от этого притворства, Храня в своей груди страстей огонь. Вы идеал мой. Рай взаимных уз Соединит ли землю с небесами? Скрепит ли вышних сил огонь союз И жертвы, и святого клятвой пламя? Я жил для Вас и в радость жизнь была. Мне даже смерть в той радости светла.

Уильям АЛЕБАСТР (1567—1640)

По воле Дьявола

То в жар бросает, то озноб… То — зло От дьявола, двух крайностей смешенье. В нём вожделенья огнь, в нём лёд томленья, чтоб вместе омрачать Христа чело. Пусть крайность спорит с крайностью зело, Горячая любовь Христа прозреньем В моих слезах растает и прощенья В холодный страх и стыд вдохнёт тепло. Пусть жаркий стыд остудит мыслей рой, А слёз холодный жар согреет душу… В тот благодатный мир врата открой, Здесь плач без слёз, а боль темней и глуше. Скажи, краснеть научатся когда И стыд от слёз, и слёзы от стыда… .

***

Господь, я всё оставил позади: Себя, надежды… Нынешняя легкость Сладчайшая болезнь исканий, стойкость К природной слабости в моей груди. В ней и раскол и связь. Не навреди В порыве чувств возвысив одинокость, Иных желаний не нужна громоздкость, Без них смогу Твою любовь найти. Ударом молнии меня срази, Пролилась чтобы кровь с огнём из раны. Огонь, в любовь мой дух преобрази, Стань кровь моя огню небесной манной. Пусть сытит кровь огонь, огонь кровь льёт. Желать и обладать, смешав черёд. .

***

Кедрон оставлен позади. Христос Бросает смерть свою в объятья бездны; Дух перевёл Давид, спасаясь бегством, Увидев: Авшалом длинноволос; За кем пойдем? Останемся? Вопрос… Мир позади барахтается грешный, Поток забот смыл мыслей рой прибрежный, В небытиё их страх, их пыль унёс. В мир тьмы войдя, приняв обет креста, Лишения, гоненья за Христа, Поток, смердящий разве будет страшен? В нем сгинут фальшь, высокомерье башен. В век зыбкий, в каждом вера на века, Когда, Христос, в Твоей моя рука. .

***

Господь, когда Тебя оставят все, Я всё ж умру, Твоей подвластен воли. Я Твой всецело со смиреньем, с болью Я Твой и там, и здесь, прими мой путь. Господь, когда Тебя оставят… Мне Позволь быть рядом, насладиться долей Божественной любви и малой ролью. Ты сердцем стал моим, Ты — соль, Ты — суть. Так думал Пётр, так размышляя, пал; Предупредив сомненья, их запал. Но всё ж во мне надежды упованье, Скажи мне: верю и приму терзанья Твоей души. Чтоб в вере той сбылось Смог говорить, как говорил Христос. .

***

Земля, в том восхитительном раю, Кедровых рощ дождёмся ли рожденья?.. В бесплодном чреве, проклятом паденьем Всяк человек есть шип. На том стою. Грех небо примеряет к острию, До этого Христа обвив мученьем, Венцом его венчав без сожаленья. Но кто бы понял славу жертвы той?.. И наземь пала кровь с небес дождём, Нас превратив в шипы растений черних, Что б пробудить в нас памятью о Нём, Желание очиститься от скверны. Что б верили, тернистый грех изжив, Роз добродетель в длань Его вложив. .

***

Противоречий узел — человек. В нём небо и земля, сон и боренье, Любовь Христа, Его благословенье, Смерть сердца, пустота и тяжесть век. И всё же мой еще не кончен век, Ещё тревожен мыслей рой в движенье И разум солнца дарит возрожденье, Вскрывая зимний лёд глубоких рек. Но всё же страх сковал смятеньем душу, Днём равноденствия добра и зла, Чтоб радость вознесения обрушить На самые бесплодные поля. Молюсь я: Господи да будет воля Твоя… моей судьбой в земной юдоли. .

***

И ты, беззвёздна ночь в сетях страстей. Земная твердь пасть в небеса готова. Христос священный гимн, святое слово Обрушил на врагов, их сад камней. Дав созерцанье огненное дней Любви и радости, душе и чувствам Не бойся быть Его рабом, все грусти Открыв Ему не станешь ты бедней. И мной обет был дан, и я был призван Запечатлеть в себе Христову смерть, Наполнить книгу не томленьем тризны Сиянием сонетов, божьих черт… …И мысль небесной музой воспылает, И самый древний лёд в огне растает.

Генри ГУДЬЕР (1571—1627)

Как неземную жизнь увидеть мне? Как с головою окунуться в вечность? Не семь свечей, одна горит, подсвечник Зачем-то мной оставлен на окне. Опять луна со мной наедине, Не в легкой дымке — в шали подвенечной, Ей быть легко невестой безупречной, Кто думает о ней, как о жене? В её ли письменах на листьях прелых Концовки неоконченных мной глав: Как неземной любви познать всю прелесть, Земной любви страданья не предав; Как неземные чувства ощутить И после в этом тёмном мире жить…

Джон ДОНН (1572—1631)

Трёхликий Бог, разбей мне сердце… Ради Тебя живу, исправиться стремясь, Наказывай любя, люби сердясь, Ломай как ветвь, сжигай в огне, бей градом, Но обнови. Я — город, ставший адом, Захвачен тьмой. Не рви со мною связь. Во мне мой разум, Твой наместник-князь, я должен защитить его от смрада. Но голос спутан мой, он слаб и лжив. Им управляет вечный враг Твой — дьявол,. К Себе прими, тот узел разрубив, Твоя тюрьма в штормах — спасенья гавань. Твой плен приму, найдя свободу в нём И кару с очистительным огнём.

Джеральдина ЛИЛИ (1576—1629)

Письмо переписать, опять порвать. В словах нет правды, нет тревог сомнений. В них только тени, нудный счёт мгновений, Моих желаний тайных сладкий яд. Недели, годы, Вы, готовы ждать. Я так устала жить, кляня смиренье, Любовным знакам верить, совпаденьям, Надеждам робким, но в душе страдать. Высоких стен охрана, — не позвать, Решётки в окнах, — не подать прошенье. Пленённых чувств печали — снов плетенье, Паучий кокон, ранний листопад. Бег времени не обратится вспять. Травой заросших троп не сосчитать. .

Пытаясь рассмотреть всю эту разноголосицу — от кровавой опочивальни Тюдоров до монашеской кельи XVII века и далее к современным рефлексиям — как единый, пусть и разнородный, корпус текстов, объединённых формальной схемой и стремлением выговорить невыговариваемое, будь то боль обречённой королевы, тоска узника, экстаз мистика или ирония умудрённого жизнью поэта, то становится очевидным, что сонет в его уайеттовской вариации оказался универсальным диагностом человеческой души в её предельных состояниях, чья архитектоника с её напряжённой октавой и разрешающим секстетом идеально соответствует движению любой сильной страсти: от завязки (тезис) через кризис (антитезис в вольте) к катарсису или трагическому осознанию (синтез в дистихе). И каждый из представленных авторов, от Анны Болейн с её леденящей дихотомией «Счастья и Несчастья», в которой холодная ипостась любви методично, «со знаньем, не спеша», овладевает душой, до Дугласа Данна, чей герой, наблюдающий за бегущими студентами, констатирует с горькой иронией, что «старая любовь во мне нова», — использует эту возможность для решения своей персональной задачи, находя в четырнадцати строках пространство, достаточное для того, чтобы уместить целую душевную драму или философскую систему.

Так, Эдмунд Спенсер в своём сонете о тщете и вечности превращает лирический сюжет (надпись на песке, смытая волной) в масштабную метафизическую притчу о борьбе времени с поэзией, в которой «тьма скроет мир», но возлюбленная «продолжит светить» в стихах, преодолевая смерть, поскольку «смертью наша жизнь неизмерима» — утверждение, выходящее далеко за рамки обычной любовной лирики в область онтологии искусства. Мэри Талбот Кавендиш говорит языком притчи и народной мудрости, противопоставляя советы «дальней» и «ближней» звезды, а затем и «тусклой луны», создавая образ любви как опасной ворожбы, когда легко спутать «снадобье с отравой», и её голос, звучащий из-за векового занавеса женского молчания, поражает своей трезвой, циничной проницательностью. Уильям Перкинс использует форму для изложения суровой кальвинистской доктрины предопределения, в которой даже «жизнь Христа» — не исключение, а всё человеческое шатание между грехом и святостью предстаёт как заранее начертанный путь, знак которого невидим («Но разве видим данный свыше знак?»), — и сонет становится кристаллом богословской мысли, отточенной до афористической остроты.

Особняком стоит фигура Уильяма Алебастра, представленная целой серией сонетов, которые являются, пожалуй, самой сложной частью данной подборки. Это не религиозная лирика, а интеллектуальная и мистическая аскеза, выливающаяся в форму. В сонетах «По воле Дьявола», в первом своём откровении он описывает состояние духовной брани как физическую болезнь («То в жар бросает, то озноб…»), и дьявол в ней смесь крайностей, стремящихся «омрачить Христа чело». Поразителен его образный парадокс: «Горячая любовь Христа прозреньем / В моих слезах растает и прощенья / В холодный страх и стыд вдохнёт тепло». Это поэзия экстремальных внутренних состояний, когда чувства переплавляются в свою противоположность. Другие его сонеты — это напряжённые медитации на библейские сюжеты (Кедрон, Пётр), в которых личное «я» поэта сливается с фигурами Писания, а историческое время схлопывается в момент вечного выбора. Сложная, подчас затемнённая образность Алебастра требует от читателя (и от переводчика) усилия, равного поэтическому, но вознаграждает глубиной проникновения в трагический и ликующий мир барочной религиозности.

В ином, более земном, но не менее безысходном ключе выдержан сонет Джеральдины Лили — монотонное, закольцованное перечисление тщетных действий и томительных ожиданий («Письмо переписать, опять порвать…»), создающее образ жизни как тюрьмы, где «высоких стен охрана», а время не обратится вспять. Этот текст — гимн женскому терпению и отчаянию, выраженному через намеренно утомительный, «нудный счёт мгновений».

Финальным аккордом звучит сонет Дугласа Данна — текст, который, будучи написан в конце XX века, становится мостом, соединяющим современность с эпохой Возрождения. Его герой, размышляющий о быстротечности времени на фоне вечно юного «студенческого потока», ведёт ту же внутреннюю борьбу, что и узник Рэли или рефлексирующий Спенсер. Горькие строки «Все песни спеты, все погибли всходы» перекликаются с тюдоровскими мотивами тщеты, а парадоксальный итог — «старая любовь во мне нова» — демонстрирует ту же сонетную логику преодоления отчаяния через интенсивность чувства. Этот современный текст доказывает, что даже промежуточная, маргинальная форма сонета Уайетта способна выразить мгновенное переживание, личностную тревогу человека любой эпохи, в то время как перевод не только передаёт смысл и звучание оригинала, но и настраивает слух читателя на многовековой диалог, который теперь ведётся на великом и могучем, русском языке.

Резюмируя сказанное, можно выделить следующее: представленная подборка — это карта человеческих страстей, мыслей и верований, нарисованная четырнадцатистишными мазками. Она демонстрирует, как не твёрдая, а исключительно гибкая форма сонета способна быть вместилищем для психологической драмы (Болейн, Рэли, Лили), философского спора (Спенсер, Перкинс), мистического опыта (Алебастр, Донн), светской игры (Харингтон) и, как показывает сонет Данна, для вневременной личностной рефлексии. И главная заслуга переводческого труда заключается в том, что эта карта становится сегодня собранием тревожащих, волнующих и глубоко человеческих высказываний, чьи темы — любовь, смерть, вера, одиночество, власть, время — остаются столь же актуальными, как и четыре века назад, доказывая, что настоящая поэзия не стареет, а постоянно меняет оболочки, сохраняя в неприкосновенности свой огонь, который автор и переводчик должны, подобно Прометею, донести через века и границы языков, не давая ему угаснуть.

ПРИЗРАКИ В ТУМАНЕ (Британский палимпсест)

Константин БАЛЬМОНТ (1867—1942)

БРЕТАНЬ Затянут мглой свинцовый небосвод, Угрюмы волны призрачной Бретани. Семь островов Ар-Гентилес-Руссот, Как звери, притаилися в тумане. Они как бы подвижны в океане По прихоти всегда неверных вод. И, полный изумленья, в виде дани На них свой свет неясный месяц льёт. Как сонмы лиц, глядят толпы утёсов, Седых, застывших в горечи тоски. Бесплодны бесконечные пески. Их было много, сумрачных матросов. Они идут. Гляди! В тиши ночной Идут туманы бледной пеленой.

БРЕТАНЬ (Леонид ФОКИН)

Сквозь дымку лет, сквозь вечный сонм сомнений

Грачи — теологи сырых дубрав —

Ведут публичный диспут: кто был прав,

Джон Донн в своих сонетах или тени.

Сквозь дымку лет трактаты о терпенье

Из тысячи страниц зелёных глав

Желтеют, превращаясь в мрак осенний,

От вечных истин и дождей устав.

Сквозь дымку лет не пастбища оленьи,

Не танец в свете кельтского жреца, —

По всполохам небесного терпенья

Офелия идёт, не сняв венца.

И грач-теолог чувствует свеченье

Сквозь дымку лет, сквозь вечный страх сомнений.

Николай МИНСКИЙ (1855—1937)

СЕКРЕТ И ТАЙНА О, сёстры! Два плода цветут в запрете: Секрет и тайна. Разные они. Секрет от рук людских. В тиши, в тени Творится то, что жить должно в секрете. Но луч проник — секрета нет на свете. Иное — тайна. Богом искони Раскрытых бездн не осветят огни. Всё тайное таинственней на свете. О, сестры! Вы любили до сих пор В секрете, в страхе, прячась в угол дальний, И ложь оберегала ваш позор. Раскрыта дверь моей опочивальни. Люблю в непостижимости лучей Для чувства тайно, явно для очей.

ЙОРК. ЛАВКА БУКИНИСТА (Леонид ФОКИН)

Оставь в веках привыкшие к земле

Из кентского ракушечника стены,

Викторианский след, любовь, измены,

Секреты, тайны, преданные мгле.

Не созданным, но познанным мгновеньем

Воскресни росной каплей на стебле,

В неведомом доселе ремесле,

Точа из света веры отраженья.

Предсказанным дрожанием пера,

Впиши себя в потрёпанный том Бёрка

И время казни, и оставь с утра

На полке букиниста где-то в Йорке.

И я найду тебя сквозь дымку лет,

И тайну грёз твоих, и чувств секрет.

Владимир ШУФ (1865—1913)

СПУТНИК Мой спутник странный, злая тень моя! Смотри, как тих на море вечер ясный. Плывём с тобой мы в южные края… Чему ж смеёшься ты, сосед опасный? Наморщен лоб под феской тёмно-красной, Грудь холодна под золотом шитья. Ужель не радует нас мир прекрасный И чуждо нам всё счастье бытия? Смеёшься, бес? Красою неизменной Блестит морская гладь, — наряд вселенной. Смотри, зажглась далёкая звезда. Она горит, как перстень драгоценный. Ты говоришь, — погаснет без следа? Пророчишь ты?… не верю, никогда!

САУТГЕМПТОН. СПУТНИК-ТЕНЬ (Леонид ФОКИН)