Свежий глоток. Повести и рассказы

— Сынок, нет у нас больше петуха. Дура я старая! Оставила дверь приоткрытой, а через неё петух завёл кур и как-то сгорел в печи.

У меня отлегло от сердца, но совестливый червячок долго грыз меня, и, не выдержав его пыток, я, расплакавшись, признался в своём грехе.

Мать успокоила меня, сказав, что главная причина гибели петуха в том, что она оставила открытой дверь, а меня похвалила за то, что я, как настоящий мужчина, попытался взять её вину на себя.

После отпущения греха в моей детской душе произошло какое-то озарение, и агрессивность к домашним животным сменилась на любовь к ним. Удивительно, что гусак тоже каким-то образом это почувствовал и перестал на меня шипеть.

Может быть, эти события деревенского масштаба ещё долго бы предохраняли от пробуждения мою охотничью страсть, не появись в гостях у соседа родственник. Он приехал к нему из далёкого таёжного посёлка, в котором, по его словам, живут одни охотники и пацаны рождаются сразу с ружьями. Это был средних размеров старик с озорными глазами и с окладистой бородой. Он часто сидел на соседской лавочке у калитки, пыхтел трубкой и наблюдал за деревенской жизнью, в которой особых всплесков замечалось, если не считать само его появление в безбородой деревне.

Мимо соседского дома зачастили прохожие и, с интересом поглядывая на бородача, вежливо здоровались с ним. Наша ватага тоже заинтересовалась дедком. Сначала мы стеснительно здоровались с ним, а потом, осмелев, стали дразнить его «Борода» и во всю прыть улепётывать от его шутливых преследований. Однажды он миролюбиво подозвал к себе меня с другом, щедро угостил кедровыми орехами и насмешливо заметил:

— С такими саблями надо на медведя ходить, а вы без толку носитесь по деревне. В ваши годы я уже по медведю в год добывал.

Мы от души расхохотались, но Борода, строго взглянув на нас, спросил:

— А что вы смеётесь, несмышлёныши? Наверняка каждый из вас боится щекотки?

— А кто же её не боится? — в один голос удивились мы, присмирев.

— Так и медведи. Перед тем как залечь в зимнюю спячку, они, насытившись за ночь, любят подремать в утренних лучах солнца, взобравшись на дерево на окраине леса, так как там солнца больше. Это время самое благоприятное для охоты на них. Охотник находит такого жмурика, подкрадывается к нему сначала по земле, а потом по дереву и начинает острой палкой щекотать ему пятки. Медведь просыпается и с испугу начинает подниматься к вершине, а вершина его не выдерживает, ломается и вместе с ним падает на землю. Охотнику только и остаётся, что снять с него шубу. Но чтобы так охотиться, надо хорошо лазать по деревьям и не бояться темноты. — И заговорщически прошептал, наклонившись к нам, слушавшим его с открытым ртом: — Если хотите, чтобы в округе все медведи стали вашими, этот метод держите в строгом секрете. И, показав на стоящий возле моего дома радиостолб, добавил:

— Тренироваться можно на том столбе. Поднимитесь хотя бы до середины — считайте тренировку законченной.

Заполучив секретный способ добычи медведей, мы как-то сразу повзрослели и резко изменили свою жизнь: бестолковую беготню заменили целенаправленными тренировками. Целыми днями мы штурмовали радиостолб, но дело продвигалось туго. Борода периодически подзывал нас к себе, давал советы, рассказывал какую-нибудь охотничью историю, и мы с ещё большим усердием продолжали шлифовать столб.

Непросто у нас проходила и адаптация к темноте. Наслышавшись от взрослых жутких историй про колдунов, чертей, леших и прочих страшных персонажей, творящих свои жуткие дела ночью, мы боялись выйти ночью даже за калитку своего дома, не говоря уж о лесе, видневшемся на горизонте пугающей чёрной полосой.

И всё-таки страстное желание стать охотниками-медвежатниками однажды вытолкнуло нас в темноту. Предупредив родителей, что будем ночевать в летней кухне, расположенной в дворовой части усадьбы друга, мы с ним завели будильник на три часа ночи, впустили скулящего под дверью щенка, увязавшегося за мной, и уснули тревожным сном. Проснулись же, к своему удивлению, раньше будильника, но ещё долго настраивались, прежде чем нырнуть в жуткую темноту безлунной ночи.

Вслушиваясь в малейшие шорохи и всматриваясь до боли в глазах в темень, мы с затаённым дыханием вышли за огороды и остановились, чтобы успокоить бешено колотившиеся сердца, как вдруг почувствовали в своих ногах чьё-то шевеление. От страха у меня на голове зашевелились волосы. Я дёрнул за рукав друга, и мы сломя голову понеслись к спасительной кухне. Влетев в неё, закрыли дверь на запор, схватили кухонные ножи и прильнули к окну, чтобы рассмотреть чудище, так напугавшее нас. Но увидели в полосе света от окна моего щенка, смешно ковылявшего по нашему следу. Впустив его, мы залились неудержимым смехом. Хохотали долго и до слёз, катаясь по кухне и показывая пальцами друг на друга и на щенка, с недоуменным видом смотревшего на нас.

И произошло чудо — смех выгнал из нас страх. Просмеявшись, мы схватили щенка и умчались далеко за огороды. Остановившись на пригорке, мы без страха долго вслушивались в тишину спящей деревни и, задрав головы, любовались звёздами, весело подмигивающими нам.

На следующий день мы с гордостью рассказали Бороде о своей победе над страхом.

— Вижу, что вы, мужики, не из робкого десятка и своего медведя точно завалите, — одобрил он нас и, хитро прищурившись, спросил: — А чем вы будете заниматься зимой, после того, как медведи залягут в берлоги?

Мы, застигнутые врасплох, переглянулись и, пожав плечиками, с надеждой уставились на Бороду в ожидании подсказки.

— Почему бы вам не заняться зайцами? Наверное, слышали об известном методе охоты на него с морковкой?

К нашему стыду, мы ничего подобного не слышали и, покраснев, впились глазами в Бороду.

— Эх, вы! Молодо-зелено… Так и быть, раскрою вам ещё один охотничий секрет. Зайцы морковку любят, как и вы конфетки, и за это расплачиваются жизнью. Охотники наполняют ведро морковкой, сверху присыпают её махоркой, выносят его на заячью тропу и оставляют на ночь. Зайчишки набрасываются на морковку, но, хватанув табаку, начинают так чихать, что ударяются о край ведра и замертво падают тут же. Иногда их за ночь наколотится столько, что в мешок не вмещается.

В этот метод мы поверили сразу. Прошедшей зимой в нашей деревне произошёл аналогичный случай. Простудившийся тракторист, живший на окраине села, завёл трактор и поехал к фельдшерице за лекарством, а по дороге на него напал чих и так размотал его голову, что он, ударившись ею о руль, на мгновение потерял сознание, и неуправляемый трактор сшиб электрический столб. Неделю деревня жила без электричества. Ох и поматерили же его односельчане! А потом иначе как «чиханутый» уже и не называли.

После отъезда Бороды домой ко мне прибежал взволнованный друг и заразил меня своей идеей:

— Зачем нам ждать зимы? Зайцев на морковку можно же и сейчас добывать!

— Так ещё морковка не выросла, — слабо возразил я.

— Да надёргаем с ведерко у нас на грядке. Я проверял — уже ничего.

На следующий день, дождавшись, когда родители друга ушли на работу, мы приступили к реализации его идеи. Набив карман отцовской махоркой, друг вывел меня в огород, и мы стали продёргивать морковную грядку. За этим занятием и застал нас его отец, неожиданно вернувшийся с работы. Я, как заяц, сиганул через забор и умчался к себе, а друг, не выдержав отцовского допроса с пристрастием, раскололся.

Деревня долго хохотала над нами, и с тех пор кличка «зайчатники-медвежатники» прочно приклеилась к нам.

Учёба, служба в армии так закрутили меня в своём жизненном водовороте, что об охоте и думать было нечего, но розыгрыши Бороды, его охотничьи истории всё чаще и чаще омывали мою душу тёплой волной воспоминаний и так будоражили её, что я решил для себя: женюсь, куплю ружьё и займусь охотой. Однако судьба уготовила мне не жену, а «смирительную рубашку». После того как мы обставили свою комнату, служащую нам и кухней, и спальней, самым необходимым для совместного проживания, я взял длинный гвоздь, вбил его в стену через ковёр, подаренный тёщей, подвёл жену и, показав на гвоздь, с вдохновением начал посвящать её в свой замысел:

— Дорогая, на этом гвозде вскоре будет висеть ружьё…

Увидев гвоздь, она побледнела и с ужасом прошептала:

— Что ты наделал? Мама этого не перенесёт! И о каком ружье ты говоришь?

Распаляясь, выплеснула на меня несколько страшилок на тему «Каждое ружьё раз в год само стреляет» и, решительно махнув рукой, сказала как отрубила:

— Хватит в нашем роду одного заики! Выбирай — я или ружьё! — И, схватив плоскогубцы, набросилась на гвоздь. Но он, к моей радости, не поддался ей. Я же после её убийственных слов обиженно замолчал и не стал помогать ей в уничтожении только что укоренившейся моей мечты. Тогда она на следующий день притащила картину, на которой было изображено озеро, заросшее камышами, а в них виднелась шляпа замаскировавшегося охотника, целящегося из ружья в стайку подлетающих уток, и, повесив её на гвоздь, предназначенный для ружья, злорадно сказала: «Вот тебе и ружьё, и охота! Любуйся!..» — не понимая своим женским умом того, что эта картина не только не будет бальзамом для моей страдающей души, но ещё больше станет теребить её и подталкивать к решительным действиям.

Для меня вдруг стало ясно, что прежде всего надо каким-то образом стереть в памяти жены хранящееся с детства негативное впечатление от того рокового выстрела, который у неё на глазах сделал её младшего брата заикой. История с заикой уходит корнями к её дедушке. До ухода на пенсию он не занимался охотой и не имел ружья, но, провожая его на пенсию, друзья, заметив в его глазах появление азартного блеска во время слушания охотничьих историй, подарили ему ружьё вместе с охотничьим билетом. И с той поры для деда началась новая жизнь, наполненная общением с интересными людьми, волнующими встречами с дичью, с природой своего края, красоту которой он, к своему сожалению, открыл для себя лишь в конце жизни.

У него даже был период охоты с собакой. Как-то поехал он в город к дочери и зашёл на рынок, а там мужик продавал спаниеля. Собака сидела на привязи и грустными глазами смотрела на прохожих, но когда дед приблизился к ней — вся встрепенулась, взвизгнула и так преданно взглянула на него, что он не удержался и погладил её.

— Сразу приметила охотника. Свой свояка видит издалека, — заговорил с ним продавец. — С такой помощницей на охоте и ружья не надо. Всех подранков соберёт и притащит. Привёз я к себе из деревни больного деда, а вместе с ним и его собаку. Так она, бедняжка, привыкшая к вольной деревенской жизни, прямо вся извелась в благоустроенной квартире. Бери! Хорошему человеку почти задаром отдам.

Дед не устоял и вернулся домой со спаниелем. Выпустив собаку в ограду своего дома, он стал с нетерпением ждать открытия охотничьего сезона на водоплавающую дичь, чтобы проверить помощницу в деле.

Однажды выходит он утром из дома, а собаки нет. Осмотрев забор, он обнаружил под ним подкоп и с сожалением сказал:

— Убёг. Отохотился.

Сел у входной калитки на лавочку и с грустью стал поглядывать по сторонам, надеясь её увидеть. И вдруг видит, что его спаниель тащит курицу, а за ним с криками гонится соседка:

— Отдай, проклятый! Лучшую курицу загубил…

Собака бросила у ног деда «дичь» и юркнула под забор, а разгневанная соседка остановилась перед ним как вкопанная и с удивлением спросила:

— Твой, что ли?

Оценив обстановку как критическую, дед быстро поймал свою курицу и подал её соседке вместе с доставленным трофеем. Она поворчала и ушла. И таких соседских «подранков» помощница принесла ему ещё несколько штук для обмена на живых, устраивая в разных местах подкопы. Как только ни ругал её хозяин — бесполезно: сидит перед ним с опущенной головой, виновато повиливая хвостом, а глаза говорят: «Всё понимаю, но это выше моих сил».

На первой утренней зорьке, которую встретил дед вместе с собакой на озере, окружённом охотниками, она поразила даже бывалых. Дед всего раз пальнул по стайке уток и промахнулся, а она принесла ему пять штук!

Вернувшись с охоты, дед взял утку и пошёл к соседке мириться. Она впустила его и по неосмотрительности оставила калитку слегка приоткрытой. Он вручил ей, зардевшейся, подарок и с восторгом стал рассказывать об утренней зорьке и нахваливать свою помощницу. Соседка, с интересом слушая его, восторженно воскликнула:

— Надо же, какая сообраз… — и осеклась, бросив взгляд под ноги. Дед взглянул вслед за ней и тоже потерял дар речи — у его ног лежал красавец-петух, гордость соседки, а рядом сидела его спаниелька и преданно смотрела на хозяина. Тут соседка опомнилась и подняла такой крик, что дед выскочил из калитки как ошпаренный вслед за своей помощницей. А когда остановился, чтобы что-то сказать соседке, она швырнула в него уткой, зловеще прошипев:

— Забирай свою дохлятину, и чтоб духу твоего здесь больше не было! Ишь, спелись! — один зубы заговаривает, а другая в это время охотится.

После этого конфуза дед посадил свою помощницу на цепь, несмотря на то, что она жалобно повизгивала и недоумённо вопрошала своими умными глазами: «За что, хозяин?» А чтобы замять скандал, он попытался всучить соседке своего петуха, несомненно проигрывавшего её покойнику, но она категорически отказалась принять «общипанного дохляка» и, сочинив жалобу от имени всех пострадавших соседей, отнесла её в сельсовет. Власть предложила деду избавиться от собаки, и он подарил её товарищу по прежней работе, который надоумил коллектив подарить деду ружьё при проводах его на пенсию.

Как ни боролся дед, а старость брала своё. Зрение потеряло прежнюю остроту, появилась дрожь в руках, и он стал всё реже и реже появляться на охоте, а после приобретения электрического столба на дрова, сделавшего его посмешищем всего села, он вообще перестал появляться с ружьём.

Его дом стоял на окраине села, и однажды, когда он, управившись по хозяйству, сидел на лавочке у калитки и любовался вечерней зарёй, к нему подъехали на большой машине мужики и предложили «за пузырь» столб на дрова, якобы брошенный электромонтажниками, ведущими ремонт электролинии к посёлку. Дед с радостью согласился на столь выгодную сделку и с наступлением сумерек машина, натужно гудя, подтащила товар к его дому. Из неё выскочил плутоватого вида мужичок и весело крикнул поджидавшему деду:

— Хозяин, принимай товар! — дед измерил столб шагами и, довольный, рассчитался с продавцами, а когда утром подвёл жену к столбу, чтобы похвастаться выгодной покупкой, то ужаснулся — столб оказался железобетонным. На следующий день к нему подкатили электромонтёры и, обозвав его старым дурнем, утащили столб.

Вкусив радость от охоты, дед очень сожалел, что в его семье не было наследника: жена родила ему всего одного ребёнка — девочку, а зять попался «не боевой» — ни охотой, ни рыбалкой не увлекался. Оставалась надежда на внука, но дочь сначала родила девочку, мою будущую жену, и, когда он вообще пал духом, к его великой радости родился внук, и с этой минуты его жизнь наполнилась новым смыслом.

После того как внук отмахал три годика, дочь привезла его в родительский дом, чтоб в семейном кругу отметить это событие. Тут и возникла у деда идея устроить внуку тайком от женщин боевое крещение. Он давно собирался проучить обнаглевших птиц, повадившихся, как по расписанию, к нему в сад за поспевающей малиной, которую так любил внук. Огородное пугало не только не отпугивало их, а наоборот, служило им. Прилетев в сад, птицы с жадностью набрасывались на малину, а сторож усаживался на пугало и в случае опасности предупреждал стаю громким криком.

Стоял жаркий летний день. Дед, раздевшись по пояс и усадив внука на шею, к моменту прилёта птиц затаился с ружьём в саду и, как только сторож уселся на пугало, бабахнул по нему. Выстрел напугал малыша, и он залился таким жутким криком, что женщины, предположив худшее, испуганно выскочили из дома и, подбежав к деду, с трудом оторвали от его ушей ручонки мальца, державшего их мёртвой хваткой, и утащили орущего ребёнка в дом, оставив словно окаменевшего деда. По его побелевшему лицу струился пот, а по обнажённому торсу текли жёлтые струйки детского поноса, и лишь выступившие капельки крови из царапин, оставленных внуком на его ушах, подавали надежду, что в нём ещё теплилась жизнь.

После «боевого крещения» внук и стал заикаться. По каким только врачам и знахарям не возили его родители, но никто из них так и не смог избавить ребенка от заикания, а одно только упоминание о деде бросало внука в дрожь, и он начинал хныкать.

Дед не вынес такого удара судьбы и вскоре отдал Богу душу, оставив проблему наследия ружья своей верной подруге — бабушке моей жены.

Узнав эту трагикомичную историю, я очень сожалел, что не застал деда в живых, он, несомненно, помог бы мне в моём стремлении стать охотником. Однако, поразмыслив, я решил обратиться за помощью к бабусе, зная её как человека, умеющего поддержать других в трудную минуту. Однажды я смотался в деревню, пригласил бабулю на семейное торжество, и мы, пошептавшись с ней, выработали план совместных действий. Затем я пригласил друга, увлекавшегося охотой, с его женой и попросил её приготовить для стола именинницы своё фирменное блюдо — рябчиков, напичканных черносливом и запечённых в фольге.

Собравшиеся гости за обе щеки уплетали дичь и на разные голоса нахваливали раскрасневшуюся от внимания жену друга, который и сам стал героем застолья. Его охотничьи истории то смешили гостей, то бросали их в дрожь от страха. Наконец слово взяла бабушка жены и с волнением произнесла речь:

— Внученька моя, как жаль, что дедушка не дожил до такого радостного дня. После его смерти я впервые попробовала блюдо из дичи и вспомнила о нём. Он так мечтал, чтобы в нашем роду появился человек, которому он смог бы передать своё ружьё и свой опыт охотника, но не дожил до этого светлого дня. Умирая, он просил меня только об одном — присмотреться к твоему мужу и, если он человек достойный, передать в твою семью самое дорогое, что у него осталось, — ружьё. Я вижу, что твой муж хороший человек, не дебоширит даже после выпивки, у него замечательный друг- охотник, а его жена просто кудесница. И вот сегодня, в этот памятный день, я решила исполнить волю твоего любимого дедушки и подарить его ружьё твоей семье.

Затем она взяла из рук друга уже расчехлённое и собранное ружьё, скользнула взглядом по стенам квартиры и, подойдя к ковру, повесила его на вбитый мною гвоздь, обрамив ремнём ружья картину, повешенную женой, под бурные аплодисменты гостей. После душещипательной речи бабушки вид моей жены напоминал выброшенную на лёд рыбу: в её широко раскрытых глазах застыл ужас, а губы беззвучно шевелились, пытаясь высказать слова благодарности бабушке, требуемые в этом случае. Её выручил друг:

— Выпьем за рождение новой охотничьей семьи!

Гости радостно загалдели, и кто-то вдруг громко прокричал:

— Горько!

И вслед за ним всё застолье, глядя на нас с женой обалдевшими глазами, стало скандировать:

— Го-рько! Го-рько!

Я с удовольствием подчинился и чувственно присосался к любимым губам.

После ухода гостей я с радостью бросился к ружью, но меня остановил грозный окрик жены:

— Не тронь! Не тебе подарено.

Я поник и несколько дней провёл в томительном ожидании, позволив жене прийти в себя после бабушкиного сюрприза. Наконец, поймав подходящий момент, я пошёл в атаку:

— А ведь хранение незарегистрированного ружья — уголовно наказуемое дело.

— И что же теперь делать? — расстроенно спросила жена.

— Для начала надо вступить в охотобщество, и, кроме того, занятие охотой обогатит нашу жизнь и наш обеденный стол. Вспомни, как на именинах гости хвалили твою подругу, а в твой адрес никто не сказал доброго слова, хотя стол был обильно заставлен блюдами, приготовленными твоими руками, и гости умяли их за милую душу, — безжалостно наступил я на её больную мозоль. — А друг мой, как он лихо раздувал из мухи слона?! Я же ни словом не смог поддержать его, и всё потому, что у меня не было выстраданной этой самой «мухи».

Жена несколько дней ходила с наморщенным лбом, обдумывая мои слова, пока однажды не выдавила из себя:

— Ладно, вступай в своё общество. Только на охоту будем вместе ездить.

Я с радостью согласился и на следующий день с волнением подал своё заявление с просьбой о приёме в охотобщество председателю охотколлектива нашего предприятия. Он внимательно прочитал его, вытащил из сейфа устав охотобщества и протянул его мне со словами:

— Изучи. Через пару недель вернёмся к этому разговору.

Мне хватило двух дней, чтобы выучить наизусть устав, а оставшееся время до назначенного срока я провёл в томительном ожидании, в течение которого неоднократно «случайно» выныривал перед председателем, всем своим видом намекая, что готов к досрочной сдаче экзамена, но он каждый раз скользил по мне непонимающим взглядом.

«Уж не забыл ли он о моём заявлении?» — стал тревожиться я, и когда, набравшись смелости, я уже решился словами напомнить председателю о своём существовании, он сам подошёл к моему рабочему столу и, глянув на меня, спросил:

— Изучил?

Я, как школьник, вскочил со стула и кивнул.

— Вот и хорошо! Мы решили рассмотреть твоё заявление на выездном собрании нашего охотколлектива, так сказать, в объятиях природы. Завтра зайди в бухгалтерию и получи деньги — материальную помощь, выписанную тебе как начинающему охотнику, и вместе с водителем служебного автобуса купите необходимое для организации выезда. Водитель всё знает, а в конце рабочего дня он вывезет нас на речушку, да ружьё с патронами не забудь.

Ночь перед «завтра» была у меня кошмарной. Сначала я долго ворочался в постели, представляя сцены моего приёма в охотники, под недовольное шипение жены, а когда уснул, то увидел себя во сне гоняющимся с одностволкой деда за рябчиком в дремучем лесу. Он долго не подпускал меня на расстояние выстрела, и всё же мне удалось поймать момент и пальнуть по нему. Рябчик упал на землю, и когда я радостный подбежал к нему, он вдруг встрепенулся и превратился в огромного дикого кабана.

Кабан клацнул клыками, вперил в меня налитые кровью глаза и угрожающе прошипел человеческим голосом: «Дичи захотел?! Я те покажу дичь!» — и погнал меня.

Я, бросив ружьё, изо всех сил замахал от него, петляя между деревьями, как заяц, но его жуткое дыхание вскоре послышалось за моей спиной. Тогда я, увидев высокое дерево без сучьев, стремительно влез на него, но кабан вырыл из мёрзлой земли его корни, и дерево стало падать вместе со мной. И тут я заорал во сне во всю мощь: «По-мо-ги-те!» — и проснулся, до смерти напугав жену.

— Ты что, заболел? — потрогав мой потный лоб, озабоченно спросила она.

— Сон приснился кошмарный.

— Совсем очумел с этой охотой, дай хоть немного поспать, — недовольно забурчала она.

От пережитого во сне я так и не смог больше заснуть до утра.

Тёплый летний вечер, весёлое потрескивание костра и запасы «необходимого» настроили участников выездного заседания на длительное рассмотрение поступившего заявления. Прощупав мои теоретические знания, они поочерёдно осмотрели моё ружьё, затем председатель подал три патрона и, показав на пенёк, стоящий метров за тридцать, сказал:

— Попадёшь в него — считай себя охотником.

Я расстрелял по пеньку полученные патроны и вопросительно уставился на председателя.

— Что стоишь? Посмотри и доложи результат, — подтолкнул он меня.

Осмотрев пенёк, я не обнаружил в нём ни одной дробины и, понурый, подошёл к председателю.

— Мазанул? — усмехнулся он. — У тебя есть свои патроны?

— Целый патронташ!

— Ну-ка, стрельни ещё разок.

Я выстрелил и поразился результату — почти весь заряд сидел в пеньке!

— Ну и какие выводы ты сделал из стрельбы? — встретил меня, радостного, вопросом председатель.

— Надо лучше целиться, — уверенно ответил я.

И тут же грохнул взрыв смеха охотников. Не понимая причины смеха, я растерянно посмотрел на председателя.

— Стрелять надо только своими патронами, — рассмеялся председатель. — Я же дал тебе патроны без дроби.