Водоворот Атаманши Тамары. Мистический роман

Пётр Фарфудинов

Водоворот Атаманши Тамары. Мистический роман

Чумыш. Водоворот Атаманши Тамары

Песок был мелким и теплым, почти как шелк на изнанке старого платья. Тамара ступила на него босой ногой, ощущая каждой клеткой кожи освобождение от пыльной дороги, от тяжелых взглядов, от собственной судьбы, которая до этого дня казалась ей тесной, как ворот рубахи. Она медленно, почти ритуально сняла ситцевое платье, сползшее с ее плеч с тихим шорохом, затем нижнюю юбку, пока не осталась одна под ярким сибирским солнцем, что смело и бесстыдно освещало каждую линию ее тела. Тела молодого, крепкого, созданного не для томных вздохов в полутемных горницах, а для жизни – полной, яростной, как сама река перед ней. Ее грудь, высокая и пышная, чуть вздымалась в предвкушении. Одежду она сложила аккуратной стопкой, придавив края плоской галькой. И тогда, разбежавшись по горячему песку, с криком, в котором вырвались на волю все ее двадцать три года ожидания, она вбежала в пучину Чумыша.

Вода, ледяная даже в июльский зной, не обожгла, а скорее хлестнула, ударила по коже тысячью игл. Приятная боль, смывающая все. Она оттолкнулась от дна и мощно, длинными гребками, пошла через течение. Она плыла не как городская барышня, а как тот, кто знает воду с детства – уверенно, спокойно, наслаждаясь борьбой с потоком. Течение пыталось снести ее вниз, но она корректировала курс, ее сильные белые руки рассекали темную воду. Она знала, что он там. На том берегу. Тот, чей приезд в их забытую богом деревеньку заставил ее сердце биться так, будто она вбежала не в реку, а в стену пламени.

Он стоял в тени старой ивы, прислонившись к шершавому стволу, и курил. Молодой мужчина, но не мальчишка. Взгляд его был взрослым, усталым, повидавшим виды. Его звали Виктор, и он приехал из города, как говорили, писать книгу о местных легендах. Он наблюдал за ней с того самого момента, как ее фигура отделилась от полосы песка. Наблюдал, затаив дыхание, не от похоти, а от изумления перед этой дикой, природной красотой. В ней было что-то от самой реки – непредсказуемое, могучее, опасное.

Именно тогда Чумыш показал свой характер. Ни с того, ни с сего, в пятнадцати метрах от плывущей Тамары, вода вдруг закрутилась. Не просто рябь, а глубокая, темнеющая на глазах воронка. Она возникла молниеносно, как черная дыра, проглотившая солнечный свет. По легенде, которую Виктор уже записал в свою потрепанную тетрадь, в этих воронках жила душа реки – ревнивая, мстительная, не терпящая счастья на своих берегах, особенно счастья любовного. Говорили, она забирала себе самых красивых и страстных.

Течение вокруг Тамары резко изменилось. Оно перестало просто сносить, а потянуло, засосало, как в гигантскую воронку пылесоса. Она почувствовала это сразу – ноги стали тяжелыми, вода будто загустела вокруг лодыжек. Она перестала плыть и попыталась встать, но дна под ногами уже не было – здесь была яма. «Чёрт!» – вырвалось у нее, не крик страха, а ругань досады. Она рванулась в сторону, но водоворот, набирая силу, тянул ее к своему центру. Паника, холодная и липкая, впервые за долгое время шевельнулась у нее в груди, но она ее тут же задавила. «Не бывать этому!» – мысленно выкрикнула она и, набрав воздуха, нырнула, пытаясь под водой вырваться из пут течения.

На берегу Виктор бросил сигарету и, не раздумывая, сбросив ботинки и рубаху, рванул к воде. Он плыл быстро, отчаянно, но река, словно почуяв его намерение отнять у нее добычу, разыгралась еще сильнее. Ветер поднял мелкую рябь, закрывающую обзор.

А в это время из-за поворота, с высокого обрывистого берега, за всем происходящим наблюдала другая группа. Трое парней из соседнего села – братья Кузнецовы, Сашка, Федька и младшенький, Генка. Они пили теплую водку из горла и делили последнюю пачку сигарет. Увидели они Тамару еще на том берегу, и у всех троих в голове зажглась одна и та же грязная, пьяная искра. А когда увидели, как она раздевается и бросается в воду, искра эта разгорелась в пожар наглой, уверенной в своей безнаказанности похоти. «Глянь, атаманша-то наша купаться собралась!» – хрипло засмеялся старший, Сашка. Они наблюдали, как она плывет, как появляется воронка, как навстречу ей кидается городской. «Опа, герой нашелся!» – крикнул Федька. Идея родилась мгновенно, подогретая алкоголем и вседозволенностью глухого места. Они, крадучись, начали спускаться к тому месту, где на песке лежала аккуратная стопка Тамариной одежды. Их план был прост и мерзок: взять заложницу-одежду, а потом посмотреть, что будет делать эта спесивая казачка, выбравшись к ним, голая и беспомощная. Сладости они хотели не конфетной, а иной, горькой и унизительной.

Под водой Тамара боролась не на жизнь, а на смерть. Темнота была абсолютной, холод пронизывал до костей. Ее тянуло ко дну, но вдруг она почувствовала странное – не просто силу течения, а будто чьи-то руки, обвивающие ее ноги. Не водоросли, а именно пальцы, длинные и цепкие, ледяные. Мистика, о которой твердили старики, перестала быть сказкой. Ею овладел не страх, а ярость. Бешеная, казачья ярость. Она изогнулась, собралась с силами и со всей мощи ударила пяткой в темноту. Раз, другой. И… ощущение рук исчезло. Водоворот на секунду замер, будто в замешательстве от такой дерзости. Этого мгновения хватило. Она вынырнула, отчаянно хватая ртом воздух, и увидела почти рядом с собой бледное от напряжения лицо Виктора.

– Ко мне! – закричал он, протягивая руку.

Она не стала спорить. Ухватилась за его запястье железной хваткой. Их снесло метров на десять, прежде чем Виктору удалось зацепиться свободной рукой за торчащую из воды корягу. Они повисли на ней, оба отчаянно дыша, прижимаясь, друг к другу в ледяной воде. Тело к телу. Сердце Тамары билось так, что казалось, вырвется из груди, но не только от борьбы с рекой. Близость этого мужчины, его запах – смесь речной воды, табака и чего-то твердого, мужского – ударил в голову сильнее, чем холод Чумыша.

– Спасибо, – выдохнула она, глядя ему прямо в глаза. И в ее взгляде не было ни капли покорности, только признание факта: он рискнул.

– Не за что, – хрипло ответил он. – Ты же сама… Атаманша.

Она удивилась, что он знает ее деревенское прозвище, и едва заметно улыбнулась. В этот момент они услышали смех. Грубый, пьяный. С берега.

Оба повернули головы. На песке, рядом с ее одеждой, стояли трое. Старший, Сашка, уже держал в руках ее ситцевое платье, размахивая им, как флагом.

– Ну что, Тамарочка, вылезай! – проорал он. – Одежку твою просушим! А ты нам за спасение… отблагодаришь!

Федька и Генка залились визгливым смехом.

Ярость, только что направленная на реку, вернулась в Тамару, но теперь она была холодной и расчетливой. «Атаманша» проснулась в ней полностью.

– Сиди тут, – приказала она Виктору тихим, но таким твердым голосом, что он невольно подчинился. – Это мое дело.

– Они же втроем! – попытался возразить он.

– Тем лучше, – бросила она через плечо и, отпустив корягу, мощно поплыла к берегу. Не к тому месту, где стояли парни, а чуть ниже, где из воды торчала старая, полузасыпанная песком, бетонная плита – остатки давно размытого моста.

Она вышла из воды. Не смущенно, не прикрываясь, а с гордой, вызывающей осанкой. Вода стекала по ее телу, по пышной груди, по сильным бедрам, солнечный свет играл на каждой капле. Она была прекрасна, как древняя богиня, и столь же опасна. Парни на секунду притихли, пораженные не только ее наготой, но и тем бесстрашием, что исходило от нее.

– Ну что, красавица, приплыла? – Сашка сделал шаг вперед, бросая платье на песок.

Тамара ничего не ответила. Она подошла к плите, наклонилась и с силой дернула за торчащий из нее ржавый прут арматуры. Длинный, около метра, он с хрустом поддался. Теперь у нее в руке было внушительное оружие.

– Положите одежду. И уходите, – сказала она спокойно, но так, что по спине у младшего, Генки, пробежали мурашки.

– Ты что, с ума сошла? – фыркнул Федька, но в его голосе уже слышалась неуверенность.

– В последний раз говорю, – голос Тамары стал тише и оттого страшнее.

Сашка, решив, что это блеф, с пьяной ухмылкой двинулся к ней. И тогда она сделала одно резкое движение. Не размахнувшись, а точно и быстро, как кнутом, ударила концом арматуры по его голени. Хруст, дикий вопль, и Сашка рухнул на песок, схватившись за ногу. Федька бросился на помощь брату, но Тамара была уже рядом. Удар ребром ладони по шее (дед-казак учил когда-то) – и, Федька, давясь кашлем, откатился в сторону. Генка же, совсем сопляк, увидев это, просто развернулся и бросился бежать вверх по склону, не оглядываясь.

Наступила тишина, нарушаемая только стоном Сашки и тяжелым дыханием Федьки. Тамара стояла над ними, держа арматуру, словно атаманскую насеку. Вода с ее тела капала на горячий песок с тихим шипением.

И тут она увидела Виктора. Он стоял по колено в воде, недалеко от берега, и смотрел на нее. Но не с ужасом, не с осуждением. В его глазах горел странный, смешанный огонь: изумление, восторг и… восхищение. То самое восхищение, которое возникает не перед беспомощной красотой, а перед силой. Перед дикой, неукротимой, прекрасной силой.

Он медленно вышел на берег, поднял ее платье, стряхнул песок и молча протянул ей. Их пальцы соприкоснулись. И в этот момент, казалось, сама река затаила дыхание. Вода в том месте, где была воронка, успокоилась, став темной и гладкой, как зеркало. Но в этом зеркале, как показалось Виктору, мелькнуло не отражение неба, а чей-то женский, ревнивый и печальный взгляд, тут же пропавший в глубине.

Он понял, что легенда была права. Ревновала. Не река к нему. А река – к ней. К Тамаре. К ее дикой, свободной силе, которую не могли сломить ни водовороты, ни людская подлость. И он понял, что его книга о легендах только что обрела главную героиню. А его холодное, городское сердце – нечто гораздо большее.

Тамара, не отводя от него взгляда, накинула платье на мокрое тело. Ситец мгновенно прилип к коже, обрисовывая каждую линию.

– Пойдем, – сказала она просто. – Здесь теперь пахнет страхом и глупостью. Не люблю этот запах.

И она пошла вверх по тропинке, даже не оглянувшись на стонущих парней. Виктор пошел следом, и его сердце билось в унисон с отдаленным, сердитым гулом реки Чумыш, которая, проиграв эту битву, лишь затаилась, чтобы ждать нового шанса. Их история, полная мистических предзнаменований, ревности стихии, дерзких вызовов и неукротимой страсти, только начиналась. А впереди были долгие сибирские ночи, полные тайн, и дни, где любовь будет бороться не только с человеческой злобой, но и с самой душой этой древней, непредсказуемой реки.

Они шли молча по тропинке, петляющей между зарослями ивы и дикой смородины. Тяжелый, влажный ситец платья прилипал к телу Тамары, но она не обращала на это внимания. Ее мысли работали четко и холодно, оценивая ситуацию. Она слышала за спиной шаги Виктора – не робкие, но и не наступающие слишком близко. Правильная дистанция. Он понимал.

– Ты часто так… решаешь вопросы? – наконец нарушил он тишину. В его голосе не было осуждения, только любопытство исследователя, наткнувшегося на редкий артефакт.

– Когда вопросы ставят меня в тупик, – ответила она, не оборачиваясь. – А тупиков я не люблю.

– Твои методы… впечатляют.

– Это не методы. Это реакция. Как у волка на капкан. Или у реки на плотину.

Она остановилась на краю небольшой поляны, где стоял старенький, покосившийся дом ее деда – теперь ее дом. Повернулась к нему. Ее лицо, с высокими скулами и упрямым подбородком, было серьезно, но в серых глазах теплилась искра, которую он заметил еще в воде.

– Заходи. Вытрешься. И расскажешь, зачем тебе на самом деле понадобилось лезть в Чумыш за мной. Не для книги же.

Виктор почувствовал, как под ее взглядом все его предварительно заготовленные версии – про исследование, про фольклор – рассыпались в прах. Она видела насквозь. В доме пахло сушеными травами, старым деревом и теплом печки. Она кивнула на грубо сколоченную скамью, сама достала из сундука большую холщовую рубаху и сухую юбку, и, не стесняясь, начала переодеваться прямо при нем, сбрасывая мокрое платье. Виктор, воспитанный в условностях города, отвел взгляд, но краем глаза все равно видел плавную линию ее спины, жесткие следы от мокрой ткани на коже. Его горло пересохло.

– Ну? – она набросила рубаху, застегивая пуговицы у горла. Действие было простым, но в нем была какая-то царственная неспешность.

– Ты права, – начал он, глядя на свои руки. – Не только для книги. Хотя… книга есть. И легенды о Чумыше, о его духе-хранителе, или душе, или ревнивице… они реальны. Я собирал их по всему краю. И везде слышал одно: река наказывает за страсть на своих берегах. За слишком яркое, слишком земное счастье. Забирает его, топит, уносит в омут.

– Суеверия, – отмахнулась Тамара, но в ее голосе не было прежней уверенности. Она помнила те ледяные пальцы под водой.

– Может быть. Но сегодня… эта воронка. Она появилась ровно тогда, когда ты плыла ко мне. Не раньше, не позже.

– Случайность.

– А то, что она отпустила тебя, только когда я схватил тебя за руку?

Тамара замолчала, прислонившись к притолоке. Она смотрела в окно на серебристую ленту Чумыша.

– Что ты хочешь сказать? Что эта… душа реки ревнует тебя? – в ее голосе прозвучала насмешка, но слишком натянутая.

– Нет, – тихо сказал Виктор. – Я думаю, она ревнует тебя. Ко всему. Ко мне. К любой возможности увести тебя с этого берега, отдать тебя кому-то или чему-то еще. Ты… ты похожа на нее. Такой же сильный, непокорный поток.

Эти слова повисли в воздухе, наполненном запахом трав. Тамара взглянула на него, и в ее глазах мелькнуло что-то неуловимое – понимание? Признание?

– Глупости, – сказала она, наконец, но уже мягче. – Я просто живу здесь. А ты…, ты скоро уедешь. Со своей книгой.

Он хотел возразить, сказать, что все может быть иначе, но в этот момент снаружи раздался шум – грубые голоса, звук подъехавшего мотоцикла. Тамара нахмурилась и подошла к окну. На поляну, к дому, подкатил «Урал» с коляской. Из него вывалились двое взрослых, хмурых мужчин – отец Кузнецовых, Игнат, и его брат. А следом, прихрамывая, шел Сашка, с перекошенным от боли и злобы лицом. За ним плелся Петька, потирая шею.

– Тамара! Выходи, стерва! – заревел Игнат, стуча кулаком в притворенную калитку. – Ты моего сына калечишь? Я тебе всю эту казацкую спесь выбью!

Виктор вскочил.

– Позвонить в милицию? – быстро спросил он.

– Не доберешься, – коротко бросила Тамара. Лицо ее стало каменным. В ее движениях не было и тени страха, только холодная решимость. Она подошла к печке, сняла со стены дедовскую шашку в старых, потертых ножнах. Не длинную боевую, а более короткую, казачью, но от этого не менее грозную. Виктор увидел, как ее пальцы привычно обхватили рукоять.

– Сиди тут. Не высовывайся, – приказала она ему тем же тоном, каким говорила у реки.

– Тамара, их трое взрослых мужиков! Они в ярости!

– Тем лучше, – повторила она свою формулу и вышла на крыльцо, щелкнув засовом калитки на замок снаружи, заперши Виктора в доме.

Он бросился к окну. Тамара стояла на верхней ступеньке, положив руку на эфес шашки. Ее фигура в простой рубахе казалась невероятно величественной.

– Игнат Петрович, – голос ее прозвучал звонко и четко, как удар стали. – Твой сын, сволочь пьяная, хотел меня изнасиловать у всей реки на глазах. Получил по заслугам. Второй получил – за пособничество. По нашим законам, казачьим, за такое и вешали. Отделался легким испугом. Благодари Бога, что я еще в милосердном настроении.

– Какие нафиг законы! – бушевал Игнат. – Ты, шалава, одна живешь, всех мужиков вокруг изводишь, а тут на сыновей благородных кинулась! Я те…

Он сделал шаг вперед. И тогда Тамара одним плавным, отработанным движением выхватила шашку из ножен. Сталь блеснула в солнечном свете холодным, смертельным блеском. Она не замахнулась, просто держала клинок перед собой, как продолжение своей воли.

– Следующий шаг, Игнат Петрович, будет твоим последним на этой земле, – сказала она так спокойно, что мурашки побежали по коже даже у Виктора, наблюдающего из-за стекла. – Я – дочь и внучка казаков этой станицы. Этот дом и эта земля – мои. Твое пьяное отродье посягнуло на мою честь. По нашему праву, я имею полное право защищать ее до последней капли крови. И начну с тебя. Подумай, стоит ли ссаный отпрыск твоей чести?

Наступила мертвая тишина. Даже Сашка перестал стонать. Игнат смотрел на блестящую сталь, на ее глаза – серые и бездонные, как сам Чумыш в час перед бурей. Он знал, что это не блеф. Знавал он и ее деда, того самого, чья шашка сейчас была в ее руке. И знал, что казачка сказала – так и будет. Злоба в его глазах стала бороться со страхом и каким-то животным уважением к этой дикой, неукротимой силе.

В этот момент где-то внизу, у реки, раздался оглушительный всплеск, как будто в воду швырнули огромный камень. Все невольно вздрогнули и обернулись. Ничего не было видно, но над водой у того самого места, где была воронка, внезапно поднялся странный, холодный туман, клубящийся, как дым. И по воде пошли круги – большие, ровные, будто от невидимого тела.

Легенда ожила перед глазами даже у самых отъявленных скептиков. Игнат перекрестился, бормоча что-то невнятное. Его брат отступил на шаг.

– Колдовство твое… – прохрипел Игнат, но уже без прежней мощи.

– Не мое, – холодно ответила Тамара, не опуская шашки. – Это Чумыш. Он, видимо, тоже не в восторге от вашего поведения. Может, хочет присоединиться к разговору.

Это было последней каплей. Игнат махнул рукой.

– Ладно,… Чёрт с тобой. Сашка, иди, хромой черт… – он бросил на Тамару последний, полный ненависти и суеверного страха взгляд, развернулся и потащил сына к мотоциклу. Через минуту «Урал» с ревом умчался, поднимая облако пыли.

Тамара стояла неподвижно, пока звук мотора не затих вдали. Потом медленно, будто через силу, вложила шашку в ножны. Ее плечи на мгновение дрогнули. Она была не из железа, просто умела не показывать слабость. Виктор выскочил из дома. Он хотел ее обнять, поддержать, но она отстранилась, все еще находясь в том измерении, где есть только воля и сталь.

– Видишь? – сказала она, глядя туда, где рассеивался туман над рекой. – Здесь все сложно. И опасность не только в воде. Ты еще хочешь писать свою книгу?

Он посмотрел на нее – на эту удивительную женщину, которая только что голыми руками и холодной сталью отстояла себя перед толпой, и которую, кажется, охраняет сама темная душа реки.

– Больше чем когда-либо, – честно ответил Виктор. – Но книга… она теперь о тебе. Если ты позволишь.

Тамара, наконец, перевела на него взгляд. Суровость в ее глазах растаяла, уступив место усталой уязвимости и тому самому неуловимому огоньку.

– Позволю, – сказала она просто. – Но на моих условиях. Первое – никакой жалости. Второе – никакой лжи. Ни в книге, ни… здесь.

Она кивнула в пространство между ними, где уже витал незримый, плотный и тревожный, как предгрозовой воздух, поток зарождающегося чувства. Чувства, которое, как оба понимали, уже разбудило не только их самих, но и того древнего, ревнивого хранителя этих вод. И борьба только начиналась.

Условия были приняты молча, крепким рукопожатием. Его ладонь была твердой, с мозолями от карандаша и полевого бинокля, ее – сильной, с памятью о рукояти косы и шашки. Этот контакт был красноречивее любых клятв.

Так начались их странные, напряженные дни. Виктор поселился в старой баньке на задворках Тамариного участка. Он пытался работать – листал тетради, записывал рассказы старух, но мысли его постоянно возвращались к хозяйке дома. К тому, как она рубила дрова – точно, без лишних движений, мышцы спины играли под тонкой тканью рубахи. К тому, как молча, с каменным лицом, слушала очередную байку о проделках «Чумыша» – духа реки, и в ее глазах читалось не суеверное преклонение, а понимание, как будто она знала эту соседку слишком хорошо.

Вечерами, после работы, они сидели на завалинке. Виктор расспрашивал, она отвечала скупо, но точно. Рассказывала о деде, научившем ее и шашкой владеть, и травы различать, и воду чувствовать. О матери, умершей рано, о отце, ушедшем на Север и не вернувшемся. В ее истории не было места сантиментам, только факты, сухие и жесткие, как щепка.

– А почему одна? – рискнул спросить он как-то, когда сумерки сгустились и река, стала похожа на растекшуюся тушь.

– Не сложилось, – отрезала Тамара. Потом, помолчав, добавила: – Кто-то боялся меня. Кто-то – реки. А кто-то… просто был не тем.

– А какой – тот? – спросил Виктор, и сам удивился своей дерзости.

Она посмотрела на него долгим, оценивающим взглядом, в котором мерцали отблески уходящего солнца.

– Тот, кто не боится ни меня, ни реки. И кто сильнее их обеих.

Она встала и ушла в дом, оставив его одного с этим ответом, который обжигал сильнее любого признания.

А река не дремала. Мистические явления, о которых Виктор писал как о фольклоре, стали частью их реальности. Однажды ночью он проснулся от ощущения, что за маленьким окошком баньки кто-то стоит. Не человек – ощущение было холодным, влажным, бездыханным. Он подошел к окну и увидел на мутном стекле отпечаток – четкий, как будто кто-то прижал к нему ладонь, но пальцы были слишком длинными, с перепонками. Отпечаток медленно стекал, как капли конденсата. На следующее утро Тамара, проверяя сети у берега, нашла в них не рыбу, а странный предмет – старую, почерневшую от времени женскую гребенку из кости, вплетенную в тину. Она смотрела на нее без удивления, только с глубокой, древней печалью.

– Это она, – сказала Тамара тихо. – Знаки подает. Ревнует.

– Кто она? – спросил Виктор.

– Душа Чумыша. Утопленница. Говорят, веков назад полюбила казака, а он ей изменил с земной девушкой. Она с горя кинулась в омут и стала частью реки. С тех пор ненавидит счастье других.

Она бросила гребенку обратно в воду. Та не утонула, а встала вертикально, как маленький черный парус, и медленно поплыла против течения, к месту воронки.

В деревне, между тем, зрела своя буря. История с Кузнецовыми обросла дикими подробностями. Одни шептались, что Тамара – ведьма, и договорилась с речным чертом. Другие, в основном мужики, поглядывали на Виктора с завистью и злобой: городской щелкопер забрался к их самой крутой дичке. А молодежь, та самая, что тусовалась у обрыва, не унималась. Оскорбленное самолюбие Сашки и Федьки требовало мести. Но теперь они боялись и Тамары, и непонятных явлений на реке. Их злоба искала обходной путь.

Как-то раз, когда Виктор ушел в соседнее село за продуктами, к Тамаре наведалась Арина, местная сплетница, подруга матери Кузнецовых.

– Тамарка, предупреждаю как соседка, – начала она, причмокивая. – Твой-то городской… он не просто так тут. Слышала, он в городе жену бросил, детишек малых. И книжки пишет про нас, чтоб все над нами смеялись. Выставляет нас дикарями. А тебя…, тебя, милая, он использует. Для красного словца, накаркает про тебя всякого, уедет, а ты здесь одна с разбитым сердцем да с испорченной репутацией останешься.

Тамара слушала молча, лицо ее было непроницаемо. Потом спокойно сказала:

– Спасибо, Арина. За заботу. Дверь закрой, не тепло на улице.

Но когда женщина ушла, Тамара долго сидела, глядя в одну точку. Сомнение, черное и холодное, как вода из омута, заползло в ее душу. Она не боялась мужчин с кулаками, но боялась лжи. Боялась быть обманутой, использованной, выставленной на посмешище. Этот страх был слабостью, которой в ней не должно было быть. И она ненавидела себя за это.

Вечером Виктор вернулся. Он был оживлен, привез кое-какие записи, книгу для нее – сборник сибирских сказок. Он что-то рассказывал, но видел – ее нет с ним. Она отстранена, холодна.

– Что случилось? – наконец спросил он.

– Расскажи о своей жене, – вдруг сказала она, глядя ему прямо в глаза. – И детях.

Виктор замер. Потом медленно выдохнул.

– Жены нет. Была. Развелись три года назад. Она уехала к родителям, в другой город. Детей… детей у нас не было. Не сложилось. Это больно, Тамара. Я не люблю об этом говорить.

Он говорил искренне. Боль в его глазах была настоящей, старой, выношенной. Тамара, которая с детства училась различать фальшь в голосе и взгляде, почувствовала правду. Камень с души свалился, но на его место пришла другая тяжесть – стыд за свое малодушие.

– Прости, – тихо сказала она. – Мне наговорили.