Чёрный дуб

На поляне возле алтаря быстро опустело, оставались лишь князь, о чем-то беседующий с волхвом, и несколько человек, ждавшие своей очереди за советом от волхва. Внизу, на расстеленных шкурах, уже вовсю черпали хмельной мёд из пузатых братин.

Совсем стемнело, и теперь разглядеть кого-то было сложнее, разве что тот стоял у огня. Это было на руку Маше – с приходом темноты ощущение, что она не в своей тарелке, поубавилось.

Храм призывно сиял сквозь открытые двери мягким теплым светом. Ощущалась сила места, и в воздухе витала древняя магия. Девушке хотелось подойти к алтарю поближе, рассмотреть стелы, белый огонь, который сам собой загорелся в чашах. Хотелось зайти в храм – наверняка там хранились древние свитки, в которых была информация о том, как она здесь оказалась. Маша порывисто оглянулась, убедилась, что на нее никто не смотрит, и князь все так же в стороне говорит с волхвом, и пошла к дверям храма. Не успела сделать и десяти шагов, как справа возник Златомир, от чего девушка вздрогнула и укоризненно на него посмотрела. Тот вкрадчиво произнес:

– Негоже как мышь красться в место святое, ягодка!

– Я просто... Хотела посмотреть, что там внутри.

– То для волхвов да старцев иссохших. А ты молода, кровь в тебе играет! Пойдём же! Нешто хочешь весь Солнцеворот на камни пялиться? Там уже костры до неба горят. Коль не прыгнешь со мной через пламя – обижусь, век помнить буду! – он весело подмигнул, но взгляд его оставался бдительным. – Храм никуда не денется, а ночь – коротка.

Он потянул ее за собой прочь, к реке. Маша с сожалением обернулась на храм, обещая себе зайти туда в другой день, и успела ощутить цепкий тяжелый взгляд волхва, скользнувший по ней.

У реки уже вовсю кипела жизнь. Дружинники с молодецким гиканьем прыгали через ревущее пламя костров, приземляясь под одобрительный свист толпы. Девушки, взявшись за руки, водили тягучие хороводы, и их звонкий смех вплетался в треск горящих поленьев.

Чуть поодаль, прямо на траве, на широких дубовых досках горой громоздились угощения: исходящее паром жареное мясо, румяные пироги, головки молодого сыра и корзины с вареными яйцами. Вокруг на расстеленных шкурах и войлоке вповалку сидел народ, наслаждаясь недолгой ночью. У самых костров стояли огромные, размером с доброе ведро, деревянные братины, из которых ковшами черпали пенистый мёд.

Златомир потащил Машу прямиком к одной из таких чаш. Стоявшая рядом стайка девушек при его приближении мгновенно зашушукалась; замелькали ладони, поправляющие ленты и выбившиеся пряди. Воевода ослепительно улыбнулся разом всем, заставив самых юных густо покраснеть и опустить глаза.

– Красавицы, дозволите ли меду зачерпнуть? – он картинно призадумался на мгновение и выдал с лукавым прищуром: – Хотя, по совести сказать, от красы вашей хмелеешь быстрее, чем от самого крепкого меда!

Девицы предсказуемо захихикали, прикрываясь рукавами, но одна – самая статная и чернобровая – лишь демонстративно закатила глаза. Златомир, не упустив этого жеста, подмигнул ей:

– Не хмурь чело, Миланка, не порть красу! Княже на суровых нынче не глядит.

Красавица в ответ лишь презрительно сощурилась и плотно скрестила руки на груди. Когда же Златомир ловко зачерпнул мёд и первым делом протянул чарку Маше, по стайке пронесся колючий шепот. Черноволосая красавица мазнула взглядом по Машиному венку, и в её глазах на миг сверкнули настоящие молнии. Резко бросив что-то на ухо подруге, она гордо развернулась и пошла прочь, едва не задев Машу плечом.

«М-да, видимо, стерва местная», – подумала Маша, невольно дернув бровями.

Девушка осторожно хлебнула мед. Мёд оказался неожиданно густым, темно-янтарным. Сначала язык обожгло холодом колодезной воды, но тут же по горлу разлилось густое, ягодное тепло с ароматом горьких трав и старого дуба. Ей даже не с чем было сравнить из знакомых ей алкогольных напитков.

– Ну как? – Злат следил за ней, прищурившись.

– Приятно... как будто лето в чашке.

– То-то же! – хохотнул он, – Пей помалу, ягодка. Наш мёд коварен: язык развязывает, а колени подгибает. Не ровен час, в хороводе упадешь!

На этих словах к нему подбежали две девицы, и одна, со смехом водрузив ему на голову венок, потянула его за рукав к костру. Дружина, увидев это, начала улюлюкать, бить кубками о щиты и кричать:

– Веди его, девица! Не дай воеводе засохнуть!

– Пойдем, Златомирко! – пропела девушка, повиснув на его рукаве. – Огонь заждался, судьба зовет!

Злат, едва не споткнувшись, обернулся к Маше. В его голубых глазах плясали искры – то ли от костров, то ли от азарта:

– Слышишь, ягодка? – крикнул он, пытаясь высвободить локоть. – Судьба, говорят, зовет! Аль ты меня от этой «судьбы» отберешь? Нешто позволишь воеводе с другой в пламя прыгнуть?

Маша улыбнулась и примирительно вскинула ладони в жесте «не претендую», без боя уступая воеводу местным красавицам. Те, переглядываясь и хихикая, тут же увлекли Златомира к большим кострам. Маша проводила их взглядом и огляделась.

Девушки, только что толпившиеся у чаши с медом, внезапно разошлись, оставив её одну в пустом круге тишины. Нахлынуло острое, липкое чувство неуюта. Вокруг кипела жизнь: люди искренне хохотали, до хрипа пели песни, прыгали через огонь, обнимались. А она стояла столбом посреди этого первобытного буйства и чувствовала себя самозванкой.

Златомир растворился в толпе, князя она видела лишь мельком где-то у костров дружины – высокий силуэт в отблесках пламени, но уверенности, что это Мирослав, не было. Знакомых лиц больше не осталось. Прохожие то и дело оглядывались на неё, замедляя шаг, шептались, указывая на неё, но никто не решался заговорить. От этого одиночества в толпе стало совсем не по себе. Маша поежилась и зябко обхватила себя руками, мечтая стать невидимкой.

– Чего стоишь в стороне, гостья? – раздался звонкий девичий голос.

Маша вздрогнула. К ней подбежала Беляна – та самая сенная девка, что приносила одежду. В праздничной рубахе с яркой вышивкой и с распущенными волосами она выглядела совсем иначе, и Маша не сразу её узнала.

– Пойдем к огню! – Беляна бесцеремонно схватила Машу за руку, не давая опомниться. – Прыгать надобно! Огонь нынче целебный.

И, не слушая возражений, она потянула упирающуюся Машу в самую гущу праздника, к ревущему пламени.

– Я боюсь. Не знаю, как прыгать, – сказала Маша, когда они в стали в очередь из желающих прыгнуть.

– Нет тут мудрости большой – разбежимся да прыгнем. За руку тебя держать буду! – ответила Беляна.

Очередь двигалась стремительно. Маша не успела даже сделать вдох, чтобы унять дрожь, как Беляна потащила её вперед. Прямо на ревущий столп пламени, который выстреливал в черное небо снопами яростных искр.

Рывок, короткий разбег – и земля ушла из-под ног. Маша закричала вместе с остальными, чувствуя, как на мгновение зависла в воздухе над самым пеклом. Огонь мягко лизнул щиколотки, обдал жаром лицо, но не обжег, а словно наполнил изнутри невидимой силой.

Они приземлились по ту сторону под одобрительный гул толпы.

– Теперь венки! К реке, не отставай! – крикнула Беляна и, хохоча, скрылась в толпе подружек.

Маша осталась одна. Она тяжело дышала, сердце гулко бухало в самые уши, а кончики пальцев мелко подрагивали. Дикая, первобытная эйфория захлестнула её с головой. «Я сделала это!» – пронеслось в мыслях. О таком она в своем городе могла только мечтать, читая сухие строчки в учебниках этнографии. А здесь... здесь жизнь била через край.

Она развернулась и пошла к реке. Жар костров остался за спиной, и впереди разверзлась густая, бархатная чернота, в которой лишь изредка вспыхивали оранжевые блики на воде. У самой кромки берега уже стояли девушки. В этой тишине они казались призраками: молча снимали венки, прижимали их к груди, шепча заветные слова, и опускали в темную воду.

Маша тоже сняла свой венок. Дубовые листья в нем казались теперь почти черными и пахли терпко, остро. Она не знала, что нужно говорить, какие заговоры, но на секунду прикрыла глаза, обращаясь к самой себе. Шум праздника и треск пламени внезапно отошли на задний план, став тихим фоном.

Она уже несколько лет была одна. Отношения не клеились, заставляя привыкать к пустоте и одиночеству. Глупо было надеяться встретить «того самого» здесь, в чужом и грозном мире, где она – лишь случайная гостья. Но перед мысленным взором почему-то настойчиво всплывало лицо князя: его серо-зеленые глаза и складка между бровей.

Маша открыла глаза и решительно бросила венок в реку. Тяжелое сплетение трав коснулось воды и резво поплыло вниз по течению, пока окончательно не растворилось во тьме.

Поодаль, в темной воде, уже вовсю плескались парни, азартно вылавливая венки приглянувшихся невест. Берег оглашался то радостным визгом – когда девушка бросалась в объятия молодца, спасшего её «долю», то тихими всхлипами – чьи-то цветы пошли ко дну, едва коснувшись глади. Иные с хохотом удирали в высокую траву от настырных ухажеров, чей выбор им пришелся не по нраву.

Пары, держась за руки, медленно исчезали в предутреннем тумане, уходя вдоль берега, а компании посмелее тянулись к лесной опушке – пытать удачу в поисках заветного цвета папоротника. Хмельные дружинники, перебравшие крепкого меда, сладко сопели на шкурах у догорающих костров, в то время как самые стойкие с разбегу ныряли в ледяную реку, увлекая за собой визжащих подруг.

На горизонте затеплилась узкая полоска рассвета, быстро разгораясь и окрашивая небо в густой оранжевый цвет. Маша глубоко вдохнула свежий, пронзительный воздух – от этого запаха росы и остывающей золы странно щемило в груди. Она огляделась: людей на поляне осталось совсем мало, праздник растекался по закоулкам, прятался в тени деревьев.

Белокаменный храм в первых лучах солнца казался нереальным, окутанным нежно-розовым маревом. Маша постояла еще минуту, впитывая эту тишину, и побрела в обратную сторону – к детинцу. На воротах её никто не задержал: стража лишь проводила «лесную гостью» долгими, усталыми взглядами.

В густом предутреннем полумраке Маша добралась до своей светлицы. Тяжелый засов с глухим стуком встал на место, окончательно отсекая её от затихающего гула праздника. В тереме царила неестественная, почти храмовая тишина, пахнущая старым деревом, воском и рассветной прохладой.

Она подошла к рукомойнику. Вода в нем оказалась ледяной, обжигающей. Сбросив расшитую рубаху, Маша зачерпнула полную пригоршню и плеснула в лицо, с наслаждением смывая осевшую на коже копоть костров. Движения были механическими, сонными. Она взяла размочаленную палочку, макнула в толченый уголь и принялась тереть зубы, морщась от непривычного вкуса. Во рту всё еще стоял терпкий, ягодный привкус меда, а в ушах набатом отдавался ритм гудков, но здесь, в четырех стенах, она снова осталась один на один со своей тревогой.

Усталость навалилась разом, тяжелая и неотвратимая. Ноги гудели, глаза щипало от дыма, а в голове калейдоскопом мелькали картинки прошедшего дня: Дуб, Златомир, праздник, пронзительный взгляд князя... Мозг отчаянно пытался переварить лавину информации, прежде чем окончательно отключиться.

Наскоро ополоснувшись и кое-как распутав спутавшиеся от ветра волосы, Маша задула свечу. Комната погрузилась в серый рассветный сумрак. Девушка нырнула под тяжелое шерстяное одеяло, которое пахло овечьей шерстью и сухими травами. День выдался бесконечным. Спустя едва ли четверть лучины Маша провалилась в глубокий сон.

***

После завершения требы Мирослав задержался у алтаря, чтобы переговорить с Веледаром. Пока народ шумным потоком стекал к реке, князь подтвердил слова Златомира: девица и впрямь нашли в лесу. Именно для неё Веледар сплел особый обережный венок, вложив в него силу полыни и старого дуба.

Лишь после этого князь спустился к берегу, к своим верным воинам. У воды стоял невообразимый гвалт: девицы призывно хохотали, прикрываясь рукавами, а молодцы наперебой сыпали шутками, стремясь привлечь их внимание.

Мирослав принялся искать глазами побратима, но Златомира уже вовсю тянула к кострам какая-то бойкая чернавка. Чужачка же, вопреки ожиданиям, стояла в стороне. Она зябко обнимала себя руками, кутаясь в сумерки. Теперь, в длинной белой рубахе и с тяжелым венком на распущенных волосах, она почти не отличалась от местных.

«Сей наряд ей куда больше к лицу, нежели те грубые мужские порты», – невольно подумал князь, издалека изучая гостью. В этом обличье она казалась хрупкой и беззащитной, совсем не похожей на ту дерзкую девчонку, что глядела прямо в глаза в тереме.

Его раздумья прервал старший дружинник. С широкой ухмылкой он протянул две полные чарки:

– Княже! Испий с нами меда в честь Солнцеворота! За землю нашу, за силу твою!

Остальные воины согласно заголосили, вскидывая ковши. Мирослав принял чарку и под одобрительный гул дружины выпил мёд залпом, чувствуя, как по жилам разливается густое тепло. Мужчины обступали его, хлопали по плечам, перебрасывались короткими фразами о завтрашней охоте и видах на урожай.

Вскоре в кругу объявился и Златомир. Он тут же перетянул всё внимание на себя, приправив очередную байку крепким словцом. Дружина взорвалась хохотом и свистом. Мирослав, улыбнувшись шутке друга, обернулся к тому месту, где стояла Маша, но берег был пуст.

Он обшарил взглядом толпу у костров, но тщетно. Разве можно было теперь отыскать одну-единственную девушку, которая слилась с сотнями других, одетая точно так же, как все?

Пока Златомир развлекал воинов очередным байками, князь незаметно скользнул в тень, уходя к самой кромке воды. В это время к костру дружины подплыла Милана с венком в руках. Она лихорадочно озиралась по сторонам, явно выискивая знакомый высокий силуэт, и что-то нетерпеливо спросила у воеводы. Злат ответил ей коротко, отчего мужчины снова взорвались дружным хохотом, а рассерженная красавица, круто развернувшись, скрылась в толпе.

Мирослав невольно усмехнулся: наверняка его искала, хотела «случайно» вручить свой венок. Вовремя же он ушел.

Князь медленно побрел вдоль берега прочь от праздника. Веселиться не хотелось – шум и хмельные крики лишь бередили старые раны. Хотелось тишины и запаха речной воды, свободного от гари костров. Его обогнала стайка парней, с разбегу нырнувших в темную гладь – значит, обряд начался, девицы стали бросать венки.

Мирослав миновал громаду храма, возвышавшуюся над обрывом, и обернулся. Здесь, в густой тени береговых ив, он был совершенно невидим. Вдали, на фоне ревущего оранжевого пламени, плясали черные силуэты, доносился приглушенный плеск и отголоски песен.

Князь улыбнулся краем губ, продолжая свой путь вниз по течению. Праздник и впрямь выдался на славу. Даже белое пламя снизошло на алтарь – знак, которого Мирослав, признаться, уже и не чаял увидеть. Третью зиму он жил с клеймом проклятого, считая свой род обреченным, а землю – умирающей. Но сегодняшний огонь... Глядишь, и впрямь еще не всё потеряно. Глядишь, боги еще не отвернулись от Верхолесья.

Мирослав подошел к самой кромке воды. Река тихо журчала, обдавая лицо желанной прохладой, в прибрежной траве надрывно стрекотали цикады, а горизонт уже начал подергиваться предрассветной синевой. Красота-то какая... Сердце сжалось: как уберечь всё это? Как не дать скверне пожрать последний живой лоскут земли?

Князь тяжело вздохнул и опустил взгляд. У самых его ног, запутавшись в прибрежных камышах, сиротливо покачивался чей-то венок. Мирослав горько хмыкнул. «Поднять, что ли? Осчастливить какую девицу?» – пронеслась лихая мысль. Но он тут же одернул себя. Не осчастливит. Весь Стародуб знает, что род его бесплоден, а скоро, глядишь, и княжить будет нечем – скверна не знает жалости. Хорош же жених: ни детей, ни земель...

Он уже хотел отвернуться, но внезапно замер, вглядываясь в переплетение потемневших трав. Брови его стремительно взлетели вверх.

Среди увядшей Иван-да-Марьи и полыни отчетливо выделялись кожистые, резные листья. Дубовые. Лишь у одной девушки сегодня в венке была священная зелень. У чужачки.

Мирослав, повинуясь безотчетному порыву, наклонился и выудил венок из воды. Осторожно отряхнул капли и налипший песок, замерев в нерешительности. Оставить здесь? Бросить обратно в поток?

Он резко тряхнул головой и, сжимая находку в пальцах, размашистым шагом направился к терему. Нет, это не случайность. Это – знак! Боги сегодня и впрямь явили милость: сперва белое пламя на алтаре, теперь – её венок, приплывший прямо к нему в руки из ночной темени. Должно быть, девица и вправду та самая, из пророчества. Единственная, кто сможет спасти его княжество.

Этой ночью, впервые за многие луны, кошмары и удушливая бессонница не тревожили князя. Он спал глубоко и спокойно. И снился ему Великий Дуб – живой, могучий, шумящий изумрудной листвой под мирным солнцем.

Глава 6

Проснувшись, Маша сначала не поняла, где находится. Она лежала с закрытыми глазами, и до слуха долетали трели птиц. Лежать под одеялом было тепло и уютно и вставать совершенно не хотелось. В этом переходном состоянии между сном и реальностью где-то на задворках сознания продолжали мелькать картинки из снов. Ей снился огромный могучий дуб, от которого исходила древняя сила. Он шелестел своей кроной и будто звал ее к себе. В этом шелесте ей чудились слова, которые никак не получалось разобрать.

В какой-то момент громкий звук резко выдернул Машу из этого полусонного состояния, и она окончательно проснулась. Открыла глаза, и осознание происходящего быстро нагнало ее. Она была не дома – она лежала на кровати в светлице в княжьем тереме. Вчера она провалилась в чужой мир и все еще оставалась в нем. Все это походило на затянувшийся кошмар, сон во сне. Весь уют и благостное состояние как рукой смело. Птичьи трели уже не казались такими радостными и приятными. Настроение резко упало.

Единственным плюсом было то, что она быстро уснула и совершенно не просыпалась посреди ночи. Чего давно с ней не было – в городе у нее почти постоянно была бессонница, невозможно было уснуть по несколько часов, а если и удавалось, то ее вечно будили посторонние звуки. Тишина здесь была как в деревне – никакого транспорта, алкашей под окнами и криков соседей. Пролежав в раздумьях еще с пятнадцать минут, девушка решительно встала с кровати. Чем быстрее встанет – тем быстрее начнет выяснять, как отсюда выбраться.

Маша расчесала волосы, скрутила их в привычный пучок на затылке, умылась ледяной водой.

«Вот тебе и любимое двухнедельное отключение горячей воды», – подумала она после того, как свело зубы холодом. – «Представь, что ты в гостях у бабушки в деревне», – продолжала подбадривать себя она.