Чёрный дуб

Он уже набрал в груди воздуха, чтобы отдать приказ, но Златомир, словно почуяв его опасный порыв, перебил князя:

– Неминуемо поведает, но не сейчас. Негоже с порога допросами гостью мучить.

Воевода сделал шаг вперед, заслоняя Машу, и голос его стал тверже:

– Сегодня праздник великий, боги на нас смотрят. Да и девица с ног валится – больно уж путь из лесу был тяжкий. Дай ей дух перевести, остыть.

Мирослав медленно закрыл рот и кивнул. Злат, как и всегда, видел суть: князь в своем отчаянии едва не растерял последние крохи хлебосольства. Как бы ни жгло изнутри желание немедленно ехать к Дубу, он вынужден был признать правоту побратима. Стоило дать девушке отдохнуть с дороги, да и самому пред праздником подготовиться.

– Кликни Добраву, – глухо приказал он, не сводя взгляда с Маши. – Пусть горницу в тереме готовят. И проследи, чтоб накормили досыта.

Златомир коротко кивнул и направился к дверям, мягким жестом пропуская девушку перед собой. Когда Маша уже вышла, Мирослав рванулся вперед, сжал плечо побратима и едва слышно, одним дыханием, произнес:

– Благодарствую, Злат.

Воевода лишь серьезно взглянул ему в глаза, кивнул и вышел, тяжело прикрыв за собой дверь.

Тяжелая дверь за их спинами глухо захлопнулась, отрезав Машу и Златомира от хмурого князя. В прохладном коридоре воевода снова расплылся в своей хитрой улыбке:

– Моим старанием, ягодка, ныне хлеб преломлять будем, а не речи горькие пред князем держать. Радуйся – поедим досыта, прежде чем он тебя вправду пытать начнет.

Маша лишь неопределенно хмыкнула, стараясь не выдать, как сильно у неё повело живот при упоминании еды. Организм, измученный переходом и дорогой, требовал калорий.

На этот раз Златомир вел её по переходам куда медленнее. Маша наконец смогла оторвать взгляд от собственных кроссовок и оглядеться. Увиденное заставило её на миг забыть о своем шатком положении: она словно провалилась внутрь одной из тех подарочных книг по древнерусскому зодчеству, которые раньше только листала в библиотеке.

Высокие сводчатые потолки из потемневшего от времени дуба украшала невероятная резьба – переплетения диковинных трав и цветов казались живыми в неверном свете факелов. Над каждой дверью вились дубовые ветви с искусно позолоченными желудями, а стены были расписаны сценами охоты и какими-то древними символами. Маша завороженно скользила пальцами по теплому дереву стен. Сказка, в которую она так мечтала попасть, оказалась на ощупь шершавой, пахнущей воском и многовековым покоем.

Они шли кружным путем. Пару раз им попадались слуги в простых льняных рубахах – завидев воеводу, они замирали и низко склоняли головы. Златомир, казалось, их и не замечал: он весело напевал что-то себе под нос, отвечая на приветствия машинальным кивком.

Вскоре до них долетел бодрый шум поварни: звон посуды, треск дров в печах и гул голосов. Златомир рывком распахнул двойные двери и с порога, набрав в груди воздуха, громогласно объявил:

– Добрава, свет очей моих, накорми путников, что от гнева княжеского бежали! Век помнить твою доброту будем!

Из-за широкой спины Златомира ничего не было видно, поэтому Маша осторожно обошла его слева. Как она и догадалась, воевода привел её на поварню, но не в общий зал, а в уютную боковую горницу с тяжелым дубовым столом и двумя широкими скамьями. В стене напротив чернел открытый проем, откуда доносился гомон, шипение раскаленных сковород и звон ушатов.

В этом проеме показалась статная женщина лет пятидесяти – та самая Добрава. Вид у неё был грозный: она решительно двинулась на Златомира, на ходу замахиваясь полотенцем, точно на нашкодившего кота. Воевода с хохотом отскочил в угол, и «снаряд» пролетел мимо, лишь вскользь задев его плечо.

– Ну чего голосишь на весь терем, как резанный! – женщина уперла руки в бока и сверлила воеводу взглядом. – Где князя потерял? Небось тоже голодный весь день ходит.

Тут её взгляд упал на Машу, которая замерла у входа. Девушка, не зная, как себя вести, негромко выдавила:

– Здравствуйте...

Златомир тут же подскочил к Маше и по-хозяйски приобнял её за плечи, будто представлял старую знакомую:

– Не жди его ныне. У князя забот – аки звезд на небе! Позже заглянет. А нас велел накормить и светлицу девице отвести.

Он чуть подтолкнул Машу вперед:

– То Маша, гостья княжеская, из лесу нами вызволенная.

Добрава быстро, по-матерински цепко окинула девушку взглядом. Она явно удивилась мужским панталонам и странному «исподнему» гостьи, но виду не подала – выправка старой ключницы взяла верх над любопытством. Гнев на воеводу тут же сменился милостью, стоило ей увидеть бледное, измученное лицо Маши.

– Садитесь уж, горемычные. Сейчас накрою, – она коротко кивнула и скрылась в проеме.

Тут же послышался её зычный голос, раздающий приказы направо и налево. Не прошло и пары минут, как из кухни выпорхнула босоногая девчушка с тяжелым подносом. Она в мгновение ока расставила на столе дымящиеся блюда и, бросив на Машу испуганно-любопытный взгляд, так же стремительно исчезла.

Маша неловко присела на скамью и стала рассматривать тарелки, пытаясь понять, что им принесли. На одной из тарелок лежал хлеб, в другой был мясной пирог и с творогом. Злат же времени даром не терял, уже придвинул к себе один из горшочков, зачерпнул содержимое и отправил в рот.

– Ешь, ягодка, не стыдись! – прошамкал он с набитым ртом.

– А что это? – кивнув на его горшочек, спросила девушка.

– Уха, – ответил тот и, проглотив, начал перечислять все блюда, которые им принесли. – Там перловая каша, пареная репа, пироги с мясом и с творогом, яйца вареные, узвар в кувшине.

Девушка кивнула и пододвинула к себе горшочек с супом. Зачерпнула деревянной ложкой, проглотила и только сейчас поняла, как проголодалась. Уха была наваристой и ароматной, вместо привычной картошки плавала репа, все остальные ингредиенты были привычными. Маша взяла ломоть черного хлеба и быстро управилась с супом. Тепло разлилось в животе, и тревога, державшая в тисках все это время, потихоньку начала отступать. Девушка налила себе узвар в кружку, хлебнула, и вкус перенес ее в детство. Такой готовила ее бабушка, когда она летом гостила у нее в деревне.

Маша посмотрела на Златомира, уплетавшего пироги, и невольно улыбнулась. Вся его стать и хитрые улыбки пропали, сейчас перед ней забавно ел обычный парень. Заметив ее внимание, тот улыбнулся и воскликнул:

– Хвала богам! Ты, ягодка, улыбкой светить умеешь!

От чего Маша улыбнулась еще шире. Невозможно было смотреть на него серьезно.

– Рад, что лик мой тебе на забаву! Хоть и привыкли девицы боле от речей моих смеяться. Но помяни слово, ягодка: придет час, и в ином свете меня увидишь, во всем блеске! – Злат поиграл бровями.

– У тебя высокое положение здесь? Все тебе кланяются, и с князем ты себя панибратски вел, – спросила Маша.

– «Пани... брацки»? – он попробовал незнакомое слово на вкус, словно кислую ягоду. – Не ведаю, что за «пани» такая, но про брата ты в точку попала! То не дерзость, ягодка, то побратимство, – важно изрек Злат, комично подняв указательный палец, – А что кланяются... так ведь любят меня все.

Маша мотнула головой, закатив глаза, ну абсолютно несерьезный молодой человек.

– Князя я с малых лет знаю, воровал для него пироги, пока Добрава не видела, – продолжил он.

– Понятно. А что за пророчество вы обсуждали?

– Не-не-не, – Златомир замахал руками, в которых еще держал корку хлеба. – О делах тяжких – не ныне. Праздник на пороге! То княже сам тебе завтра поведает.

Маша вздохнула. Что ж, попытаться стоило.

– Ну хоть про праздник расскажи, – попросила она, отодвигая пустую плошку.

– Неужто ничто о нем не ведаешь? – Златомир изумленно вскинул густые брови. – И на Долгосвете прежде не бывала?

Получив в ответ лишь отрицательный моток головой, он просиял еще ярче, и глаза его азартно блеснули:

– О-о! Надобно тебе быть там, ягодка! Ныне Солнцеворот, день великий! В ночи дары богам возложим, а после – костры, песни да игрища до зари. Девицы венки в воду кидать станут, долю свою высматривать. Ты еще успеешь цветов нарвать, – он лукаво подмигнул, – авось и твой венок кто выловит!

Маша невольно усмехнулась. Она знала об этих обрядах из книг, но слышать о них как о чем-то реальном и неизбежном было странно. В этот момент в горнице снова появилась Добрава, вытирая руки о край передника:

– Ну? Поели?

– Спасибо, все очень вкусно! – искренне поблагодарила девушка. Добрава от такой вежливости даже опешила на миг, а после довольно приосанилась, и в её строгом взгляде промелькнуло тепло.

– Пойдем, покажу тебе твою светлицу, – сказала она и вышла из трапезной.

Маша встала и оглянулась на Злата. К нему она уже успела немного привыкнуть, а тут вдруг предстояло разделиться. Перспектива остаться одной в недрах терема пугала.

– Иди, иди! Вечером загляну еще, проведаю, – поспешил успокоить он девушку, заметив ее растерянность. Та кивнула в ответ и поспешила за Добравой.

Оставшись один, Златомир удовлетворенно кивнул сам себе. Все само собой складывается чудным образом. Завтра они с Мирославом все разузнают про эту девицу, а сейчас пусть она отдыхает и веселится на празднике.

Глава 5

Добрава привела Машу в выделенную для нее горницу, показала, где что лежит, сказала кликать сенную девку Беляну, ежели что понадобится, и ушла.

Комнатка располагалась на втором этаже, в дальнем левом от центрального входа крыле. В комнате все было скромно, но уютно. Деревянная кровать, сундук для вещей, зеркало рядом с ним, около окна деревянные лавка и стол. Около двери стоял таз с водой, и висело полотенце на крючке. Небольшое окошко выходило на задний двор с садом. В открытые ставни шум детинца досюда не долетал. Было слышно шелест яблонь и трели птиц. Белая занавеска с вышитыми узорами лениво колыхалась от дуновения летнего ветра. Пахло древесиной и медовым ароматом липы, доносящимся с улицы.

Через несколько минут в дверь постучали, и в горницу вошла та самая Беляна, быстро положила стопку вещей на сундук и, не поднимая головы, вышла. Маша с любопытством перебрала принесенное. Здесь были две тонкие сорочки до щиколоток из нежнейшего льна, две рубахи поплотнее, одна – с затейливой вышивкой по рукавам, и тяжелая темно-зеленая понева. К одежде прилагались мягкие кожаные поршни, похожие на балетки.

Маша скинула кроссовки у входа, нагретый за день деревянный пол отдавал тепло. Половицы слегка поскрипывали под ногами. Девушка опустилась на кровать и вздохнула. Наконец впервые за весь день, оставшись одна, она могла подумать обо всем, что произошло. И честно, легче от этого не становилось. Пока рядом были какие-то люди, она держалась, сейчас тоска вперемешку с ледяной тревогой нахлынули разом. Девушка окинула стол взглядом – ни намека на бумагу и ручку. А так хотелось все записать и разложить по полочкам. Маша вспомнила про телефон. Оставалось тридцать процентов зарядки – хватит до завтра. Открыла заметки, занесла пальца над клавиатурой и остановилась. С чего начать? Как описать то, во что сама до конца не верит? В итоге она решила не мудрить со структурой и просто печатать всё, что приходило в голову. Спустя пятнадцать минут в телефоне появилась длинная запись. Выводы были неутешительными:

1. Она и правда попала в другой мир. Как и всегда хотела, даже в ту эпоху, которой грезила. Бойтесь своих желаний или формулируйте правильно.

2. Как она попала в этот мир, она не знала. Единственная догадка – виноват день летнего солнцестояния. А точнее тонкая граница между мирами в этот день.

3. Она должна поговорить с князем, чтобы понять, зачем она здесь, и есть ли путь назад. Это будет уже завтра, к счастью.

4. Надо сходить обратно в лес на то место, откуда все началось. Может что-то станет понятнее.

Маша еще раз перечитала заметку и свой небольшой план, и на душе стало чуть легче. Тревогу усмирили, уже хорошо. Сейчас оставалось лишь наслаждаться моментом, раз она ни на что пока повлиять не может. Ну и удивляться этому чуду – ведь она в буквальном смысле попаданка. Маша усмехнулась своим мыслям.

Занавеска вновь колыхнулась от ветра, солнечные зайчики, проникшие в комнату через ажурные прорези ткани, поскакали по половицам. Девушка подошла к окну и выглянула в сад. Он был довольно большим по площади, и в основном состоял из плодовых деревьев. Ближе всех к ее окну росла раскидистая яблоня, на которой уже было видно небольшие плоды.

Делать было нечего, выходить из горницы и одной бродить по терему было неловко. Вдруг куда-то не туда забредет. Или встретит кого, а что говорить – непонятно. Внутренний интроверт советовал переждать тут. Идти на праздник или нет, Маша еще не решила. Она никогда не любила скопление народа, все эти массовые праздники, чего стоило вспомнить день города и ожидание салюта в толпе. А тут и вовсе все было незнакомым. С другой стороны, ей давно хотелось посетить подобное мероприятие, посвященное традициям и Ивану Купале. А тут она оказалась, скажем так, в эпицентре событий. Грех не воспользоваться.

Так – то лежа, то сидя за столом, то облокотившись о подоконник и глядя в сад – девушка и дождалась вечера. Воздух стал прохладнее, а освещение мягче – солнце спускалось ниже и уже не так палило. В коридоре изредка слышались шаги и голоса, от которых девушка каждый раз вздрагивала. Ей казалось, что сейчас в ее горницу ворвутся, выволокут ее куда-нибудь и что-нибудь с ней сделают. Но каждый раз этот приступ тревоги не оправдывался, и Маша уже не вздрагивала так сильно.

Вот и сейчас в коридоре раздались шаги, на которые она уже не обратила внимания, как вдруг в дверь постучали. Маша резко дернулась, подскочила к двери и приоткрыла ее – там стояла Беляна. Она склонила голову и произнесла:

– Господине Златомир велел подсобить к празднику тебе. Сказал – ждать будет у ворот терема.

– Да я и сама смогу одеться, – пробормотала Маша, впуская девушку в комнату. Что ж, Златомир все решил за нее – на праздник она все-таки идет.

Беляна же подошла к сундуку, развернула нарядную рубаху, на рукавах которой были вышиты дубовые листочки и желуди, отвернулась, пока Маша снимала свою одежду, и помогла нырнуть в рубаху. Затем Беляна взяла в руки темно-зеленую поневу, окинула Машу и ее прошлую одежду взглядом, пытаясь что-то понять, и остановилась в неуверенности.

– Мужняя ты? – спросила она.

– Нет, – ответила Маша, на секунду сведя брови к переносице.

– Без поневы тогда, – Беляна кивнула и отложила темно-зеленую ткань на сундук. Вместо поневы она подвязала такой же темно-зеленый пояс, расшитый все теми же желудями.

– Волосы распустить надобно, – сказал она.

Маша со вздохом распустила свой низкий пучок, распущенные волосы она не любила – лезли в глаза, путались, раздражали. Этим она поделилась с Беляной, на что та предложила кожаный шнурок на лоб, от которого Маша тоже поспешно отказалась. Девушка представила, как что-то будет у нее на лбу, и ей сразу стало некомфортно. Она вообще не любила украшения, через час после их ношения они начинали раздражать, и их хотелось быстрее снять. Беляна удивилась и в задумчивости закусила губу, но потом кивнула:

– Обойтись-то можно, ныне и без лент гоже.

Она отошла на шаг, осмотрела Машу с ног до головы и удовлетворенно кивнула:

– Вот и управились.

Маша подошла к зеркалу, стоявшему в покоях, и заглянула в него. На нее смотрела симпатичная девушка со слегка испуганными глазами. Рубаха из беленого льна выглядела как привычное платье, а пояс подчеркивал талию. Маша глубоко вдохнула – живот вновь скрутила тревога, которая всегда появлялась перед ожиданием встречи с кем-то или походом на важное мероприятие. Маша оторвала взгляд от зеркала и хотела попросить Беляну проводить до выхода, но та уже успела уйти. Ничего, найдет выход и сама, на топографический кретинизм девушка не жаловалась.

С этими мыслями, глубоко вздохнув еще пару раз, Маша вышла из горницы. В коридорах уже стемнело, и прислуга зажгла лучины в светцах. В тереме было тихо и безлюдно, видно все уже ушли на праздник. От этого пляшущие тени и скрип половиц казались немного жуткими. Поплутав по терему и один раз свернув не туда, Маша спустилась к главному входу и замерла перед дверью. Сердце бешено стучало, и ладони вспотели.

«Успокойся», – мысленно приказала она себе и наконец, толкнула дверь.

Стремительно смеркалось – небо еще оставалось светлым, но внизу уже было достаточно темно. Фигуры вдалеке уже было сложно разглядеть. Маша спустилась с крыльца и заозиралась по сторонам. Наконец увидела в стороне фигуру мужчины, тот махнул рукой, и девушка узнала в нем Златомира.

– А так и не помыслишь, что чужачка, – с улыбкой сказал он, окинув её медленным, оценивающим взглядом, и в глазах его промелькнуло искреннее восхищение, – К лицу тебе наши наряды, ягодка. Словно в них и родилась.

Маша мельком улыбнулась. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать, и отвечать на комплименты просто не осталось сил. Сам Златомир выглядел торжественно и празднично. На нем была ослепительно белая рубаха, расшитая по подолу и вороту алыми солярными символами, и тяжелый кожаный пояс, на котором холодно поблескивала сталь меча. Темно-синее корзно, скрепленное на плече массивной фибулой, придавало ему вид грозного изваяния.

В руках он держал пышный венок. Маша успела разглядеть в нем свою тезку, Иван-да-Марью, полынь, мяту. Но страннее всего смотрелись вплетенные в него дубовые листья – кожистые, темные, резные, они казались чужеродными и слишком величественными рядом с нежными полевыми травами.

Златомир протянул ей венок, и с его лица внезапно сошла вся привычная веселость:

– Волхв травы сплел, просил передать. Носи и не снимай, покуда костры не погаснут и вода не примет.

Маша приняла венок и надела его на распущенные волосы. Тот показался ей тяжелым, к ароматам луговых трав примешивались горькие и терпкие запахи полыни и дубовой коры.

Всё то время, пока она поправляла венок, воевода смотрел на неё не отрываясь – серьезно, почти хмуро. Маше почудилось, что воздух вокруг них загустел, превращаясь в невидимую стену, от чего этот момент казался важным и серьезным. Только когда венок плотно сел ей на голову, воевода едва заметно, облегченно выдохнул. Тень напряжения исчезла, и он снова стал прежним – улыбчивым и хитрым Златомиром.

– Я волнуюсь, – призналась Маша, когда Златомир повел ее в сторону выхода из ворот детинца. А потом подумала: «Вот зачем ему это знать, и какая ему разница».

– Отчего так? – с интересом спросил Златомир.

– Я никого не знаю. И будет много людей, – девушка помолчала и добавила, – и традиций ваших я не знаю, может мне лучше остаться?

– Вздор! Делать много нет нужды, ягодка. Зри, что иные девы творят, да за ними повторяй, ежели что они подсобят, – поспешил развеять ее сомнения Злат, и, приняв, нарочито оскорбленный вид, сказал: – Князя да меня ведаешь, то довольно.

Маша усмехнулась. Да уж, успела обзавестись полезными знакомствами. Пока что они на ее стороне, а вот что будет завтра после разговора... Маша поспешила остановить себя от тревожных мыслей. А как отреагируют простые люди, если она появится на празднике со Златомиром рядом, да еще и с князем говорить будет? Лишнего внимания не хотелось. Злат выдернул ее из рассуждений вопросами:

– Как в светлице управилась? Все ли ладно? Не тесно ли, не холодно? Добрава – баба суровая, но дело знает: коль, что не так – говори, всё уладим!

– Да, да, все хорошо, спасибо.

– Кого спасти? Бога? – Златомир забавно наморщил нос.

– Ну, в смысле благодарю, – поспешила исправиться Маша, – все... по нраву мне. Ответ выдался с паузами, потому что девушка на ходу вспоминала слова, которые понял бы Злат.

– Добре тогда! – усмехнулся Златомир, про себя удивляясь выражениям девушки.

Они вышли за ворота детинца, и Златомир уверенно повел Машу направо, вливаясь в живой поток людей. Казалось, весь Стародуб снялся с места и потянулся к реке. Мимо стайками проносились девушки в белых рубахах, расшитых обережными узорами; их венки подпрыгивали в такт бегу, а любопытные взгляды то и дело цеплялись за Машу. Стоило им со Златом поравняться с очередной группой, как за спиной раздавался приглушенный шепот и смешки. Маша кожей чувствовала настороженность горожан. Наверное, зря, что она пошла вместе со Златом. Все-таки, он здесь не простой человек, и внимания к нему больше.

Воздух становился всё плотнее. Запах речной тины и камыша перемешивался с густым ароматом жареного на вертелах мяса и березового дегтя. Впереди, на самом берегу, уже высились исполинские пирамиды сложенных дров, похожие на костяки спящих чудовищ. Гул голосов перекрывала резкая, бередящая душу игра гудков и сопелей – их незатейливый, но дикий ритм заставлял кровь бежать быстрее.

Над обрывом белой каменной громадой высился храм. Его стены, лишенные привычных Маше куполов, казались нерушимой крепостью.

Чем ближе они подходили к священному месту, тем туже затягивался узел в её животе. Златомир ловко прокладывал дорогу сквозь толпу неповоротливых мужиков, успевая на ходу ослепительно улыбаться местным красавицам, и вывел Машу в первые ряды, к самой каменной площадке.

Здесь гомон толпы внезапно стих, разбившись о невидимую преграду тишины. Маша затаила дыхание. Перед храмом не было грубых идолов с оскаленными ртами – лишь высокие базальтовые стелы, испещренные картами созвездий и текучими растительными узорами. В центре замер массивный камень-алтарь, отполированный веками. Девушка сделала себе мысленную пометку – узнать, какие тут боги.

А потом она увидела князя.

Мирослав стоял у самого алтаря, и от его дневной хмурой усталости не осталось и следа. Он выглядел величественно и пугающе: белоснежная рубаха с золотым шитьем, тяжелый темно-зеленый плащ, скрепленный на плече фибулой в виде дубового листа с желудем, и меч в богатых ножнах. Руки его были властно сложены за спиной, а взгляд устремлен куда-то поверх толпы.

Пока Маша, замерев, разглядывала его новый облик, Златомир шепнул ей:

– Мне с князем быть надобно, не теряйся, ягодка.

Маша не успела ничего ответить, как Златомир растворился в толпе. Спустя мгновение она увидела, как он замер по правую руку от князя – так, чтобы Мирослав мог его видеть. Заметив побратима, князь едва заметно кивнул, и напряжение в его плечах чуть спало.

В этот миг из распахнутых недр храма вышел волхв. Маша невольно затаила дыхание: вопреки её ожиданиям, это был не немощный старец, а статный мужчина в белоснежных одеждах, расшитых серебром. Он казался ровесником князя, но в его походке и неподвижном взгляде сквозила вековая мудрость, от которой по коже пробежал холодок.

Когда волхв встал рядом с Мирославом, гул толпы оборвался, точно по команде. Воздух сделался плотным, наэлектризованным. Князь властно повел рукой, и от людского моря отделились двое воинов, несших ларец с драгоценными мехами. Мирослав принял связку соболей и медленно возложил их на требный камень. Его зычный, раскатистый голос перекрыл даже рокот реки:

– Богам – дары наши! Нам – их воля и заступничество! Да пребудут Отец-Небо и Мать-Земля милостивы к детям своим! Да осветят Солнце и Луна пути наши в грозный час!

Волхв вскинул руки к темнеющему небу и закрыл глаза. Толпа замерла в оглушительном, звенящем ожидании. И в ту же секунду в чашах у базальтовых стел само собой вспыхнуло ослепительно-белое, призрачное пламя. Оно взметнулось вверх живыми столпами, слизывая принесенные дары.

По полю пронесся вздох суеверного восторга – боги приняли жертву.

Тут же раздался оглушительный удар в медный гонг. Звук был такой силы, что у Маши пропустило удар сердце, а в легких не осталось воздуха. И тотчас многотысячная толпа взорвалась ликующим криком. Один за другим на берегу начали вспыхивать исполинские пирамиды костров, разрывая сумерки рыжими всполохами. Маша зажмурилась от внезапного неистового света.

Народ хлынул вниз, к самой кромке воды. Заголосили гудки, запели сопели, вплетаясь в дикий, первобытный ритм танца. Празднество считалось открытым.