Полная версия
Чёрный дуб
Мария Каликова
Чёрный дуб
Пролог
Скверна распространялась по земле, пожирая все живое на своём пути.
Там, где еще вчера колосилась рожь, теперь расстилалась мертвая, черная пыль. Растения обугливались за считанные мгновения, превращаясь в серый призрачный пепел, который ледяные порывы злого ветра разносили по округе, забивая глаза и легкие.
Земля, когда-то бывшая кормилицей, обернулась лютым врагом. Те, кто по глупости или отчаянию ступал босыми ногами на зараженную почву, вскрикивали от боли: плоть мгновенно покрывалась черными, незаживающими язвами. Смерть приходила не сразу, она смаковала каждый вдох несчастных. Сначала начинался сухой, надсадный кашель, а следом – мучительное удушье, будто невидимая петля затягивалась на горле.
Поначалу крестьяне, обезумев от ужаса, пытались поить землю водой, молили о дожде, принимая скверну за небывалую засуху. Но вода бесследно исчезала в жадных трещинах, не принося облегчения. А потом начался падеж. Скотина помирала первой: коровы ссыхались прямо в стойлах, превращаясь в обтянутые кожей скелеты за одну ночь. Поврежденная земля жадно высасывала соки из всего живого, тщетно пытаясь залечить собственные раны чужими жизнями. Но этой жертвы ей было мало.
Люди, бросая нажитое, в спешке грузили скарб на телеги и уходили прочь от родных пепелищ. Они бежали от матушки-земли, которая вдруг стала мачехой, холодной и беспощадной.
А зараза все ползла и ползла следом, набирая скорость и сжигая все на своём пути.
Глава 1
Взгляд князя замер устремился к очертаниям того, что некогда было сердцем Верхолесья. Великий Дуб, казалось, стал еще дальше – черная пустота скверны отвоевала у живого мира очередные несколько саженей.
Когда-то он был живым столпом их рода – раскидистый исполин, чья крона подпирала само небо, а корни питали силой каждого, в ком текла княжеская кровь. Не в золоченых палатах и не под сводами терема решались судьбы этих земель: здесь, у подножия древнего древа, мужей венчали на княжение, замирая в ожидании благословения.
Мирослав до сих пор помнил тот день, когда его, совсем юного, привели к Дубу. Он помнил торжественный, одобряющий шелест густой листвы и два тяжелых золотистых желудя, упавших прямо к его ногам – знак, что земля приняла своего защитника.
Как же бесконечно давно это было...
Теперь от могучего древа остался лишь обугленный, изуродованный остов и воздетые к небу сухие черные ветви, похожие на костлявые пальцы мертвеца. С него – с самого сердца – и началась скверна. И он один, будто в злой насмешке над людьми, устоял. Не рассыпался в прах, как сады и дубравы окрест, а застыл зловещей глыбой посреди выжженного поля.
Чернота тронула Дуб три зимы назад. Помнил он ту осень: листья не позолотели, как прежде, а в одночасье истлели, обратившись в склизкую гниль. Тяжелые, налитые соком желуди градом осыпались наземь – черные, сморщенные, мертвые. А следом по коре, от самых корней, поползла гарь, будто от невидимого, подкожного пламени.
Мирослав тогда рвал и метал. Он был уверен: это поджог, коварство врагов или безумство предателей. Князь едва не вздернул на воротах кметов, что несли дозор в священной роще – те клялись всеми богами, что ни искры, ни дыма не видели.
Страшная истина открылась позже: никто ничего не жег. Древо умирало само, изнутри, пораженное неведомой хворью, против которой были бессильны и топоры, и заговоры. С каждым днем оно усыхало, корчась в невидимых муках, пока не превратилось в уродливое подобие себя самого – черное, кривое, источающее тлен.
Особенно жутко дерево выглядело зимой. Посреди девственно-белых сугробов и припудренных инеем берез дуб высился обугленной язвой, чужеродным шрамом на теле леса. Родовой Дуб. Его Дуб.
Поползли по Верхолесью ядовитые шепотки да кривотолки. Люди складывали пальцы в защитных знаках и плевали через плечо: недоброе это знамение, коли Великий Дуб, заступник княжеский, в разгар зимы за одну луну истлел без огня. А когда вокруг древа внезапно вытаял снег, обнажив мертвую плоть земли, и молодые березки по соседству начали сохнуть, осыпаясь серой золой, народ и вовсе решил – проклят весь род Мирослава. И всё княжество вместе с ним.
Припомнили князю всё. И то, что младшим сыном был, а значит, не по праву стол занял. И давнюю, кровавую ссору с братом обсасывали в каждой корчме, вновь и вновь твердя, что не видать Мирославу наследника, раз ни одна здоровая девка понести от него не может. Смута поднялась страшная, темная. Пришлось силой гнать мятежников и изменников, что решили поживиться на народном страхе. Среди тех, кто точил нож за спиной, оказались и свои – те, с кем из одной чаши пил: дружинники, верные советники...
Нет их теперь. Лишь курганы без имен да тяжесть на сердце.
А Дуб этот почерневший, будь он трижды неладен, – стоит. Застыл немым укором своему подопечному, которого венчал пять зим назад, и будто насмехается над его бессилием.
Мирослав с досадой сплюнул на черную землю. Почва, словно живая и обиженная, с негромким шипением впитала влагу за мгновение. Князь вздрогнул, резко развернулся и размашистым шагом направился к коню.
Гнедой жеребец, оставленный на безопасном расстоянии от границы мертвой зоны, тревожно всхрапнул и забил копытом, почуяв приближение хозяина. Мирослав одним движением взлетел в седло. Конь, чутко уловив ярость и горечь наездника, резко сорвался в галоп, унося его прочь от проклятого места, в сторону затаившейся столицы.
***
Вернувшись в Стародуб, Мирослав спрыгнул на землю, коротко хлопнул гнедого по взмыленному боку и перебросил поводья подбежавшему конюху. Сам же, не оборачиваясь, зашагал через детинец к дружинной избе.
Город гудел, как встревоженный улей, но на этот раз – празднично. Стародуб готовился к летнему Солнцевороту. Повсюду сновали слуги и челядь; за городскими стенами, на крутом берегу реки, мужики уже возводили остовы исполинских костров, таская тяжелые смоляные бревна. Девушки и вовсе пропали с глаз – верно, еще с рассвета ушли в луга собирать заговоренные травы, плести венки да ладить наряды.
Над теремом плыли густые, дразнящие ароматы свежего хлеба и сдобы – поварихи вовсю готовили богатый стол. Мирослав невольно втянул носом воздух, и в желудке предательски заурчало, напоминая, что с самого утра он не маковой росинки во рту не видел. Но князь лишь жестко тряхнул головой, отгоняя мысли о еде. Не до пирогов сейчас, когда земля под ногами тлеет.
У входа в детинец он приметил бочку с дождевой водой. Не раздумывая, Мирослав сбросил корзно и с размаху окунул голову в холодную глубь. Вынырнул, с шумом отфыркиваясь и разлетаясь брызгами, точно лесной зверь.
Он надеялся застать здесь Златомира, но воеводы на месте не оказалось. Видно, охотники еще не воротились из чащи. Мирослав не сомневался: отряд добудет и знатную дичь к пиру, и пушнину для жертвенных костров – в умении Златомира бить зверя без промаха сомневаться не приходилось.
Услышав хлопанье дверей и звонкие голоса, долетавшие с поварни, князь ускорил шаг. Он почти взбежал по лестнице с резными перилами и, воровато оглядываясь, точно провинившийся отрок, прошмыгнул в свои покои. Затворил тяжелую дубовую дверь и только тогда шумно выдохнул.
Прислонившись затылком к прохладному дереву, Мирослав усмехнулся собственной нелепости. Подумать только: грозный правитель Верхолесья крадется по собственному терему, лишь бы не попасться на глаза Добраве. Стоило той прознать, что князь вернулся, но к обеду не явился – и она самолично притащила бы его к столу, попутно причитая и кляня за «голодовку».
Для Добравы, главной хозяйки и бессменной кормилицы терема, не существовало ни чинов, ни титулов. В её глазах он оставался всё тем же щуплым младшим княжичем, который вечно забывал о еде, зарывшись носом в старые свитки в библиотеке. Тогда она посылала к нему прислужниц с полными подносами, а случалось, и сама отлавливала во дворе, за шиворот уволакивая на кухню.
Вынырнув из теплых воспоминаний, Мирослав помрачнел. Он торопливо скинул с себя дорожное платье и переоделся в чистую рубаху и порты. После каждой поездки к Дубу одежда пропитывалась едкой черной пылью – она въедалась в ткань так густо, будто князь не пару часов провел в седле, а седмицами скакал по выжженным пустошам. Эта мертвая грязь напоминала о себе повсюду, как тень, которую невозможно отсечь.
Взгляд упал на массивный дубовый стол, где привычной горой высились свитки.
«Что ж, княжьи обязанности никто не отменял», – угрюмо подумал Мирослав и тяжело опустился на стул. Взял первый попавшийся пергамент, пробежал глазами – помрачнел. Второй, третий... С каждой строчкой о нехватке зерна, падеже скота и черных пятнах на дальних рубежах его лицо становилось всё мрачнее.
Рука сама собой потянулась к потайному отделению под столешницей. Пальцы нашарили узкий свиток, и князь вытянул его на свет. Кожа пергамента была уже помятой от частого чтения, а чернила поблекли, утратив прежний блеск. Глаза в тысячный раз впились в проклятые строки, которые он и так знал назубок.
– Где велю её взять?! – прорычал он в пустоту комнаты, не дочитав последние слова. – Не боги же с неба её кинут, чаровницу проклятую!
Мирослав резко вскочил. Стул с грохотом отлетел назад. В два шага он оказался у печи и яростным движением швырнул скомканный лист в огонь. Пергамент мгновенно потемнел, края его свернулись, и пламя жадно пожрало пророчество.
Так же быстро, как сгорела бумага, истлела и внезапная вспышка гнева.
«Не жалко. Всё одно на сердце каленым железом выжжена каждая строчка», – подумал он, пытаясь унять ворчание проснувшейся совести. – «Веледар новый свиток сделает, коли нужда будет».
Князь вернул стул на место и снова погрузился в разбор донесений, то и дело хмурясь и вполголоса ворча ругательства.
Спустя две лучины за окном послышался оживленный гул: смех дружинников, бодрое ржание коней и лязг оружия. В коридоре раздались тяжелые, быстрые шаги, и дверь в его покои резко распахнулась.
Глава 2
Это был тот самый день, когда всё накопилось, и спокойно жить дальше было уже невозможно. В такие моменты хотелось бросить всё, свернуться где-нибудь калачиком и просто смотреть в одну точку. Хотелось, чтобы кто-то пришел, пожалел и решил все проблемы разом. Но у Маши так никогда не бывало. Она привыкла справляться со всем сама, да и помогать ей было некому.
Поэтому было принято стратегическое решение: поехать в лес. Эти редкие побеги от городской суеты и шума лучше всего помогали перезагрузиться. Девушка быстро оделась, выскочила на улицу, и почти сразу подошла нужная маршрутка.
Пока маршрутка тряслась по колдобинам, Машу донимали безрадостные мысли. В салоне было душно и пыльно. Как назло, окна были не тонированные, и яркое солнце слепило прямо в глаза, добавляя раздражения. А ведь она ехала, чтобы развеяться и отдохнуть! Но пока становилось только хуже. На повороте маршрутку сильно мотнуло в сторону, и какая-то грузная женщина с пакетами наступила девушке на ногу. Маша скривилась от боли и недовольно посмотрела на нее. Женщина, почувствовав этот тяжелый взгляд, что-то невнятно пробормотала.
«Допустим, извинилась», – подумала Маша и отвернулась к окну, провожая взглядом речку, которую они проезжали по мосту.
Маша задумчиво заправила выбившуюся прядь и снова ушла в себя. Видимо, её накрыл кризис четверти жизни – сразу за неоконченным кризисом двадцати лет. В свои двадцать четыре она не могла описать своё состояние иначе.
Временами она искренне считала себя неудачницей. Добивала себя сравнениями со знакомыми, которые, в отличие от неё, казались успешными и реализованными. По крайней мере, со стороны всё выглядело именно так. Одни выходили замуж и постили счастливые фото с детьми, другие покупали дорогие машины – и откуда только деньги? – третьи каждые полгода мотались по Европам, открывали бизнес, строили карьеру в столице и далее по списку.
А Маша тряслась в душной маршрутке. Своей квартиры нет, от родителей съехала совсем недавно и с трудом сводила концы с концами. В своём маленьком городе она зарабатывала меньше всех знакомых. А всё потому, что четыре года назад психанула, решила: «никакого больше найма» – и уволилась одним днем. Потом были провальные попытки зацепиться в Москве и долгий поиск себя.
Только полтора года назад она нащупала то, что ей действительно нравилось. Вообще-то Маша была способной, любила учиться и обычно добивалась своего, но с материальными целями вечно что-то не ладилось.
Сейчас она вела блог, изучала фольклор и делала расклады на таро. Её всегда тянуло ко всему таинственному. Еще в детстве, на ночевках у бабушки, они вместе смотрели шоу про экстрасенсов, обсуждали астрологию и жуткие мистические истории. А совсем недавно Машу буквально «понесло» в магию. Теперь она сама крутила заговоренные свечи, и её необъяснимо тянуло в пороговые места – в глухие леса и на старые кладбища.
Интересно, что сказала бы её учительница русского языка из гимназии, увидь она Машину жизнь сейчас? На неё ведь ставили такие надежды: отличница гуманитарного класса, вечная олимпиадница. Ей прочили лучшие филологические вузы страны, а она взяла и ушла после девятого класса, поступив на дизайнера в техникум. Просто потому, что всю жизнь обожала творчество и с начальной школы не выпускала из рук карандаш.
Маша невесело усмехнулась: «А что сказали бы преподаватели из училища?» Они ведь тоже прочили ей блестящую карьеру – красный диплом как-никак. Но нет. Вместо макетов и правок Маша всё отчетливее чувствовала себя ведьмой.
Единственное, чего ей по-настоящему хотелось – это уехать в глухой лес, поселиться в избушке и просто колдовать. Подальше от счетов за коммуналку, бесконечной гонки за деньгами, маркетинга и охватов в соцсетях…
А иногда она ловила себя на мысли: «Хочу быть попаданкой, как в тех книжках». Сколько раз Маша представляла себя на месте героинь, которые оказываются в мире, где магия – это реальность, а рядом – какой-нибудь суровый князь, который обязательно в неё влюбится. Да бог с ним, с князем! Дайте ей саму магию, возможность менять реальность по своей воле. Просто избавьте её от этой серой, непонятной жизни, от тоски по мирам, в которых она никогда не была...
Маршрутка въехала в очередную колдобину, и Машу тряхнуло, выбив из тяжелых мыслей. Пора было пробираться к выходу. Кое-как протиснувшись сквозь толпу и пару раз наступив кому-то на ноги под невнятное бормотание извинений, она буквально вывалилась из душного салона на остановку.
Холодный глоток свежего воздуха и резкое дуновение ветра подействовали мгновенно. Маша почувствовала, как тугой узел раздражения в груди начал распускаться, а негативные мысли – прятаться куда-то вглубь, затихая до следующего раза.
Лес начинался сразу за остановкой. Или это остановка стояла на самом краю иного мира – как посмотреть. Маша сошла с разбитого тротуара на мягкую землю и шагнула на тропинку. Спустя пару минут ходьбы городские звуки приглушились, словно кто-то выкрутил громкость на минимум. Еще немного – и они исчезли вовсе. Лишь изредка откуда-то издалека доносился шум машин, проносящихся по трассе, но и он казался чужим, ненастоящим.
Вот оно. То самое чувство, ради которого она сюда ехала.
Постепенно широкая, вытоптанная дорожка рассыпалась на узкие тропинки. Маша сворачивала наугад, не задумываясь – она не раз гуляла здесь и знала, что не заблудится. Лес был небольшим, со всех сторон поджатым городом, эдакий зеленый островок среди бетона.
В какой-то момент тропинка вывела её на небольшую поляну. Солнечный свет дробился в листве, рассыпаясь по веткам яркими зайчиками. Здесь было заметно прохладнее, чем на раскаленных улицах. Маша поправила рубашку, запрокинула голову к небу и медленно обернулась вокруг себя. Стволы деревьев уходили высоко вверх, к ярко-голубому простору, и при каждом порыве ветра казалось, будто они переговариваются о чем-то своем. Где-то в глубине леса мерно застучал дятел, и почти сразу ему ответил другой, совсем рядом. В кронах шумела листва, невидимые птицы перелетали с ветки на ветку, не спеша спускаться к земле.
В такие минуты Маше казалось, что всё только начинается и вся жизнь еще впереди. Она с наслаждением вдыхала лесную свежесть – редкая прохлада в конце июня была для неё настоящим подарком, ведь жару она терпеть не могла.
Маша окинула поляну взглядом и приметила неподалеку старый пень. Достала из сумочки конфету, развернула и аккуратно положила на ровный, пахнущий трухой спил.
«Хозяин леса, благодарю за гостеприимство», – мысленно произнесла она.
Она всегда оставляла лесу небольшой дар, всегда здоровалась и прощалась с местным духом. Пусть со стороны это и казалось странным, Маша верила в эти правила. Особенно после того случая, когда она кружила здесь почти час, пытаясь выйти к сосновому холму с видом на город, а в итоге оказалась на том же месте, откуда заходила в лес. Тогда она всерьез попросила Хозяина не играть с ней, а проводить к соснам – и уже через десять минут была у цели.
Оставив угощение, Маша побрела вглубь леса к массивному дубу, который сразу притянул её взгляд. Подойдя ближе, она по привычке пошарила носком кроссовка в траве, выискивая прошлогодние желуди, но вовремя вспомнила, что на дворе июнь.
Она протянула руку и коснулась ствола. Шершавая, испещренная глубокими бороздами кора завораживала – природные узоры хотелось рассматривать бесконечно, угадывая в них очертания неведомых стран. Маша плотно прижала ладони к дереву. Кора, нагретая полуденным солнцем, щедро отдавала накопленное тепло, и это прикосновение странным образом успокаивало.
Повинуясь внезапному порыву, девушка развернулась к дубу спиной и плотно прислонилась к нему. Вспомнилось какое-то видео из соцсетей, где советовали «заряжаться» от деревьев именно так: прижимаясь позвоночником к стволу. Мол, только так можно по-настоящему заземлиться, выровнять энергетику и получить подпитку от природы.
Маша закрыла глаза, чувствуя, как твердая опора дуба забирает из её тела остатки городской суеты и тяжесть безрадостных мыслей. Она выдохнула, позволяя себе полностью расслабиться и довериться этому древнему исполину.
Маша прикрыла глаза и глубоко выдохнула. Вот он – идеальный и совершенно бесплатный трек для медитации, приходи и слушай. Шелест листвы, мерный скрип веток, щебет птиц и солнечные зайчики, оставляющие причудливые узоры на сомкнутых веках. Мысли наконец уплыли куда-то далеко, наполняясь светлыми, почти забытыми мечтаниями.
Простояв так несколько минут, Маша открыла глаза и часто поморгала, прогоняя цветные пятна от яркого света.
Что-то неуловимо изменилось. Воздух стал плотнее и как будто горячее. Девушка сделала пару шагов от дуба и настороженно огляделась. Лес вокруг казался тем же, но тишина стала какой-то... ватной.
«Опять эта тревожность на пустом месте, – одернула она себя. – Откуда ей взяться? Я же только что успокоилась, всё хорошо. В любом случае, пора возвращаться, погуляла и хватит».
Она поправила рубашку и направилась дальше по тропинке, к сосновому холму. Там лес заканчивался, и можно было быстро спуститься в город, к привычному асфальту и шуму машин.
Неожиданно совсем рядом послышались мужские голоса. Маша вздрогнула – после глубокой лесной тишины звуки чужой речи всегда били по ушам слишком резко.
«Наверное, дачники из оврага поднялись», – отстраненно подумала она, не замедляя шага. Лес здесь был испещрён тропинками, шансов столкнуться лоб в лоб – один на миллион. Но голоса стремительно приближались, и через мгновение из-за густых клёнов вышли двое парней, о чем-то жарко споря на ходу.
– Да говорю же тебе, попал бы! Коли б Михайло под руку не подкрался! – возмущался один, размахивая руками.
– Коли-коли... – передразнил второй, усмехаясь. – Как ты на зверя охотиться мыслишь, ежели даже шагов Михайловых за спиной не чуешь?
Маша мельком взглянула на них, невольно отмечая странный вид «дачников». На парнях были тяжелые старинные одежды: грубые рубахи, подпоясанные кожей, и плащи, которые выглядели слишком натурально для маскарада. «Историческая реконструкция, что ли?» – пронеслась первая логичная мысль. Она тут же одернула себя: современная молодежь в чем только не ходит, вон, неформалы и не такое нацепят.
Хотя добротные колчаны с настоящими перьевыми стрелами за спинами – это всё-таки перебор даже для ролевиков.
Маша вежливо отступила чуть в сторону, освобождая тропинку и стараясь не привлекать внимания. Именно в этот момент парни замолчали, заметив её, и резко, как по команде, остановились.
– Что се есть?.. – парень, который только что оправдывался, застыл, во все глаза уставившись на Машу.
– Не «что», а «кто», болван. Опять чужих шагов не учуял, на следующую охоту тебя точно не возьмут! – поддел его товарищ, хотя и сам выглядел не менее ошарашенным.
– Ты откуда здесь взялась? – спросил первый, бесцеремонно разглядывая девушку с ног до головы, задерживаясь взглядом на кроссовках и странной ткани её джинсов.
– Гуляю... – буркнула Маша.
От их пристального, тяжелого внимания по спине пробежал холодок. Парни выглядели слишком внушительно, и их одежда – пахнущая костром, кожей и потом – совсем не походила на театральный реквизит. Она уже хотела обойти их по широкой дуге, но второй парень преградил дорогу, цепко тронув её за локоть.
– Погоди, девка... Погоди!
Маша резко дернула рукой, сбрасывая чужую ладонь.
– Не трогай меня! – прикрикнула она, вкладывая в голос всю свою городскую уверенность, хотя сердце уже пустилось вскачь.
Парень снова подался к ней, открыв рот, чтобы что-то спросить, но в этот момент лес прорезал резкий призывный свист, а следом раздался властный окрик:
– Ратша! Вит! Где вы там застряли?!
Один из парней, не сводя с Маши настороженного взгляда, крикнул в ответ:
– Здесь мы! Тут это... девка!
– Какая еще девка?! – раздраженный голос приближался, сминая кусты. – Вконец вам головы напекло, али воздуха лесного передышали?
Парень, ляпнувший про девку, тут же втянул голову в плечи и отвел взгляд, явно опасаясь затрещины. Наконец, из-за тех же густых клёнов вышел и сам зовущий.
Это был высокий, хорошо сложенный молодой мужчина с правильными чертами лица и копной черных волос. Одет он был в том же стиле, что и двое парней, но его черная рубаха из добротного полотна выглядела куда богаче, а на широком кожаном поясе в ножнах покоился внушительный нож. Судя по властной осанке и тому, как притихли парни, – это был их старший.
Маша нервно сглотнула, кусая губы. Она отчаянно ждала, когда этот «исторический цирк» закончится, когда эти ряженые мужики наконец пропустят её, и она выйдет из леса к привычным панелькам. Тревога скрутила живот тугим узлом. Хотелось верить, что они её не тронут, но тяжелые взгляды незнакомцев говорили об обратном. Маша невольно запахнула края рубашки, стараясь скрыть полоску кожи между коротким топом и джинсами – один из парней так и пялился на её голый живот, будто увидел нечто запредельное.
Темноволосый мужчина уже занес руку для тяжелой оплеухи провинившемуся юноше, но так и замер. Ладонь повисла в воздухе.
– Что се есть такое... – выдохнул воевода, наконец совладав с голосом и во все глаза уставившись на Машу.
– Не «что», а «кто»... – еле слышно буркнул шутник, получив-таки чувствительный тычок в бок от товарища.
Рука темноволосого мужчины опустилась. Он медленно, с тяжелым прищуром окинул девушку взглядом, задержавшись на странной синей ткани её джинсов и белых подошвах кроссовок.
– Не серчай на этих баламошек за речь их непутевую, – заговорил он уже спокойнее, но в голосе звенела сталь. – Как здесь оказалась, красна девица?
«Да что же это такое!» – раздраженно подумала Маша. Терпение лопнуло.
– Вам какая разница? – резко бросила она, вскинув подбородок. – Дайте уже пройти!
Она решительно шагнула вперед. На этот раз парни, опешив от такой наглости, расступились. Маша успела сделать несколько шагов, прежде чем ей в спину прилетело:
– Погоди. Не для прогулок место это. Зверь тут ходит лютый, недобрый. Может, заплутала ты?