Манакоп. Арка 4

Он вытер кинжал о рукав куртки и убрал его за пояс. Затем наклонился и подобрал обломок жезла Ржавого — грубую конструкцию из ржавых трубок, от которой ещё исходил слабый запах озона и горелой маны. Он не знал, будет ли от неё толк, но это было хоть какое-то оружие. Лучше, чем ничего.

— Если кто-то спросит, — сказал он, обращаясь к Грымзе, — скажи, что инквизитор умер. Что ты видела это своими глазами. Тогда, может быть, они оставят тебя в покое.

Женщина не ответила. Она только смотрела на него широко раскрытыми глазами, и в её взгляде, полном боли и страха, мелькнуло что-то похожее на… благодарность? Или, может быть, на недоверие. Она не могла понять, почему он оставил её в живых. И он сам, если честно, не до конца это понимал. Просто чувствовал, что так правильно. Так по-человечески. А не по-инквизиторски.

Он развернулся и вышел из проулка.

3

Дождь усилился. Мелкая морось превратилась в полноценный ливень, который хлестал по ржавым крышам и битому асфальту, смывая кровь, грязь и остатки радужной плёнки с луж. Кай брёл по пустым переулкам промзоны, не разбирая дороги. Его куртка промокла насквозь. Перевязанные ладони саднили. Рассечённая бровь снова начала кровоточить, и кровь, смешанная с дождевой водой, заливала лицо, заставляя его постоянно щуриться. Но он не останавливался. Он шёл, сжимая в одной руке обломок жезла, а в другой — кинжал Грегора, и его шаги, гулкие и одинокие, эхом разносились по пустым улицам.

Он думал о том, что произошло. О том, как он победил трёх противников без планшета, без шокера, без интерфейса. О том, как его тело — то самое тело, которое он четыре года тренировал в Академии, а потом таскал по патрулям, — вдруг вспомнило старые уроки. Не уроки инквизитора. Уроки бойца. Уроки человека, который сражается не протоколами и дебаффами, а руками, ногами, инстинктами. Он не думал, что всё ещё помнит их. Сержант Хольт заставлял курсантов повторять одни и те же движения тысячи раз — до кровавых мозолей, до изнеможения, до тех пор, пока эти движения не становились частью их тел. «В бою ты не думаешь, — говорил он. — Ты действуешь». Тогда Кай не понимал, зачем это нужно. Он думал, что его главным оружием будут шокер и планшет. Теперь он понял. Хольт готовил их не к патрулям — он готовил их к войне. К той самой войне, которую сам Хольт, возможно, помнил по старым временам. К войне, в которой Система не поможет, а только помешает.

И теперь, когда он остался без Системы, эти старые уроки вдруг вернулись. Не как знание — как рефлекс. Как будто его тело помнило то, что его разум давно забыл. Это было странно. Пугающе. И вместе с тем — освобождающе. Как будто он наконец стал собой. Не инквизитором. Не изгоем. А просто человеком, который дерётся за свою жизнь.

Он шёл и думал о словах Ржавого. «Система боится тебя». Что это значило? Что такого было в нём — в простом инспекторе Седьмого сектора, — что заставило машину, контролировавшую миллионы жизней, видеть в нём угрозу? Вирус в планшете? Но планшет был изъят. Свиток с исходным кодом? Но Система не знала о свитке — иначе ОВР изъял бы и его. Что-то ещё? Что-то, чего он сам не понимал?

Или, может быть, всё было проще. Может быть, Система боялась не того, чем он обладал, а того, кем он стал. Изгоем. Символом. Человеком, который бросил вызов машине — и выжил. Каждая такая победа, каждое такое выживание было ударом по её авторитету. Доказательством того, что машина уязвима. Что её можно победить. И поэтому Система хотела уничтожить его — не потому, что он был опасен сам по себе, а потому, что он был опасен как пример. Как символ. Как идея.

Кай усмехнулся про себя. Идея. Простой инспектор, который выписывал штрафы старухам за подогрев супа, стал идеей. Символом сопротивления. В этом была какая-то горькая ирония — та самая, которую он давно перестал замечать.

Он добрался до убежища только через два часа. Дверь, которую он всегда закрывал на засов, была приоткрыта. Кай замер, сжимая кинжал в руке. Сердце заколотилось где-то в горле. Неужели ОВР вернулся? Или Варн нашёл их? Или «Палачи»?

Он толкнул дверь и вошёл. В подвале было темно и тихо. Свеча, которую они обычно жгли по ночам, погасла. Но в углу, на матрасе, кто-то лежал. Кай подошёл ближе и увидел, что это Шнырь. Мальчишка спал, свернувшись калачиком, и его лицо, измазанное грязью, было спокойным и безмятежным. Рядом с ним, прислонившись спиной к стене, сидел Грегор. Его меч лежал на коленях, и старый инквизитор, казалось, дремал, но когда Кай вошёл, он мгновенно открыл глаза.

— Ты долго, — произнёс Грегор, и его голос, низкий и раскатистый, прозвучал в тишине подвала неожиданно громко. — Я уже начал волноваться.

— Извини, — ответил Кай, опускаясь на ржавую бочку. — Встретил старых знакомых.

— Вижу. — Грегор окинул его взглядом — промокшая куртка, кровь на лице, обломок жезла в руке, — и его брови поползли вверх. — Выглядишь так, будто побывал в мясорубке. Что случилось?