Манакоп. Арка 4

Вирус. Они искали вирус. Тот самый, который Кай подхватил в подворотне 14-го блока несколько недель назад и который с тех пор мутировал, развивался, вступил в симбиоз с его операционной системой, став не просто программой, а оружием. Оружием, способным отключать «Монахов» от сети Архивариуса, взламывать протоколы Системы, блокировать «Мёртвую голову» и — возможно — переписывать исходный код. Если ОВР найдёт способ обойти защиту вируса и извлечёт его из планшета, у них окажется инструмент невероятной мощности. Инструмент, который они смогут использовать против Архивариуса. Или против самого Кая. Или — что было вероятнее всего — против всех сразу.

Он встал и подошёл к стойке со снаряжением — ржавому металлическому столу, на котором они с Линой разложили всё, что осталось после визита агентов. Немного. Кобура для шокера — пустая, бесполезная, но Кай не стал её снимать: привычка есть привычка. Поясная сумка с набором для снятия отпечатков — старым, аналоговым, который он хранил ещё с Академии и который не интересовал ОВР, потому что в нём не было ни грамма магии. Футляр с десятью серебряными жетонами — теми самыми, которые он получил из рук Варна за убийство Ларса, — и сломанный жетон отца, который он носил в кармане куртки. И свиток — тот самый, который он вынес из сектора 7-Альфа, исходный код Системы, записанный на языке Создателей, — спрятанный в кобуре, висевшей на плече. Единственное, что ОВР не нашёл и не забрал.

И ещё кое-что.

Кай перевёл взгляд на предмет, лежавший на стойке рядом с пустой кобурой. Это был кинжал. Не шокер, не табельное оружие инквизитора, не артефакт, подключённый к Системе, — а просто кинжал. Древний, с потёртой рукоятью, обмотанной проволокой, и лезвием, которое когда-то было острым, а теперь несло на себе следы времени — мелкие щербины, царапины, пятна, происхождение которых Кай предпочёл не угадывать. Грегор отдал его вчера вечером, перед тем как они легли спать.

— Меч слишком заметен, — сказал старый инквизитор, протягивая кинжал. — Если ты выйдешь в город с мечом, тебя остановит первый же патруль. А с этим… с этим я прошёл Хаос, мальчик. Он умеет кусать тех, кто не ждёт. И он не требует маны. Никакой. Просто бей.

Кай взял кинжал в руку. Тяжёлый. Тяжелее, чем он ожидал. Рукоять, обмотанная проволокой, удобно легла в ладонь, и он почувствовал, как холод металла постепенно согревается от тепла его кожи. Он не был фехтовальщиком. Не был воином, как Грегор. Четыре года в Академии его учили обращаться с шокером, с планшетом, с дебаффами — со всем арсеналом инквизитора, который полагался на Систему. Холодное оружие было анахронизмом, пережитком эпохи, которую все считали давно ушедшей. Но теперь, без планшета, без шокера, без доступа к протоколам, этот анахронизм был единственным, что у него осталось.

— Ты уверен, что готов выйти? — спросила Лина, не поднимая головы от монитора. Её голос, обычно спокойный и ровный, сейчас звучал напряжённо. — Без планшета ты слеп. Без шокера ты безоружен. Ты даже не сможешь проверить, кто перед тобой — обычный прохожий или наёмник, которого Варн послал за твоей головой.

— У нас кончились консервы, — ответил Кай. — И антисептик. Если Грегору не обрабатывать рану, начнётся заражение. А если Шнырь не поест ещё сутки, он начнёт падать в голодные обмороки. Мы не можем сидеть здесь вечно.

Лина подняла голову и посмотрела на него. Её красная линза тихо зажужжала, фокусируясь. Кай знал этот взгляд — она просчитывала риски, взвешивала варианты, искала ошибки в его логике. Но ошибок не было. Ситуация была проста и жестока: они прятались в подвале уже третьи сутки, и запасы подходили к концу. Шнырь, у которого был талант находить еду в самых безнадёжных местах, боялся выходить наружу после того, как агенты ОВР обнаружили убежище. Грегор всё ещё не мог двигаться самостоятельно — рана на плече заживала медленно, и любое усилие причиняло ему боль. Лина была нужна здесь — она продолжала расшифровку свитка. Оставался только он.

— Я быстро, — сказал Кай, засовывая кинжал за пояс. — Выйду через чёрный ход, дойду до лавки старого Джеко, куплю самое необходимое и вернусь. Через час, максимум полтора. Никто не заметит.

— Ты же понимаешь, что это неправда, — тихо сказала Лина. — Ты просто уговариваешь себя. Но я не буду тебя отговаривать. Потому что ты прав — нам нужна еда. И лекарства. Просто… — Она замолчала, подбирая слова. — Просто будь осторожен. Если почувствуешь, что за тобой следят, — сразу возвращайся. Не геройствуй. Ты нужен нам живым.

Кай кивнул. Он накинул старую кожаную куртку — не форму инквизитора, которую он перестал носить уже давно, а обычную, потёртую, с чужого плеча, которую они нашли в одном из заброшенных зданий восточной окраины. Она была велика ему на размер, но это было даже к лучшему: в ней он выглядел не как инквизитор, а как один из тысяч обитателей промзоны — измождённый, усталый, ничем не примечательный. Он надвинул капюшон пониже на лоб и вышел из убежища.

2

Город встретил его дождём. Не ливнем, который хлестал всю прошлую ночь, а мелкой, монотонной моросью, которая проникала за воротник и в рукава, пропитывая одежду насквозь. Небо было серым, низким, затянутым тучами, и даже в середине дня на улицах царил полумрак — тот самый, который бывает только в промзоне, где свет никогда не бывает по-настоящему ярким. Лужи с радужной плёнкой покрывали асфальт, как оспины, и в них отражались неоновые вывески на фасадах домов — розовые, малиновые, ядовито-синие, пронзительно-зелёные. Вывески рекламировали «Спектральный Хлеб», «Надёжные Накопители Маны», «Кредиты Под Залог Лицензии» и ещё дюжину товаров и услуг, которые были доступны только тем, у кого Коэффициент Благонадёжности не опускался ниже критической отметки.

Кай шёл по пустому переулку, стараясь держаться подальше от главных магистралей. Его шаги, гулкие и одинокие, эхом разносились по пустым улицам. Он ловил себя на том, что постоянно смотрит в левый верхний угол поля зрения — туда, где раньше отображалась шкала Коэффициента, — и каждый раз, не обнаруживая её, испытывал короткий, но острый укол тревоги. Это было похоже на фантомную боль. Человек, потерявший конечность, всё ещё чувствует её — зудит несуществующая пятка, ноет несуществующий палец. Так и Кай всё ещё чувствовал интерфейс, которого больше не было. Он помнил, как тот выглядел: полупрозрачные строки, парящие перед глазами; иконки приложений, всплывающие при движении зрачка; предупреждения о штрафах, окрашенные в красный цвет. Всё это было частью его сознания, частью его самого — а теперь исчезло. Он остался один на один с реальностью. С голой, неприкрашенной, безжалостной реальностью, в которой не было подсказок и не было страховки. В которой каждый прохожий мог оказаться врагом, и не было возможности проверить это, просто взглянув на его идентификатор.

Это было страшно. И вместе с тем — странно, непривычно, но — освобождающе. Как будто с его плеч сняли невидимый груз, который он таскал на себе четыре года и к которому привык настолько, что перестал замечать. Раньше каждый его шаг фиксировался Системой. Каждое действие — выписанный штраф, наложенный дебафф, купленная в лавке пайка — оставляло след в базах данных. Он был винтиком в огромной машине, и машина следила за ним, не спуская глаз. Теперь он был никем. Изгоем. Призраком, которого Система не могла видеть. И в этом была какая-то мрачная, горькая свобода — свобода человека, которому больше нечего терять.

Он миновал ржавый остов аэробуса, брошенный на перекрёстке много лет назад, и свернул в узкий проулок, ведущий к лавке старого Джеко. Джеко был одним из тех, кого в Воронке называли «серыми торговцами» — людьми, которые покупали и продавали что угодно, не задавая вопросов и не платя лицензионных отчислений. Его лавка — крошечная, обшарпанная, зажатая между двумя заброшенными складами, — была известна только местным. Здесь можно было купить консервы без предъявления Коэффициента, антисептик без рецепта и даже, если повезёт, старый планшет, не подключённый к Сети. Кай знал Джеко ещё по патрулям — старый торговец был одним из тех немногих, на кого он закрывал глаза, потому что без него половина жителей промзоны умерла бы с голоду. И теперь этот старый торговец был его единственной надеждой.

Лавка оказалась закрытой. Ржавая металлическая решётка была опущена, а на двери висела табличка, написанная от руки: «ЗАКРЫТО. УЧЁТ». Кай чертыхнулся сквозь зубы. «Учёт» на жаргоне промзоны означало одно из двух: либо Система проводила облаву, либо Джеко сам закрылся, почувствовав опасность. В любом случае, это означало, что еды и лекарств здесь сегодня не достать.

Он развернулся и уже собирался уходить, как вдруг заметил их.

Их было трое. Они стояли в начале проулка, перегородив выход. Первый был высоким и тощим, как скелет, обтянутый серой кожей, — Кай узнал его сразу. Ржавый. Парень, которого он арестовал год назад за нелегальную торговлю маной. Тогда у него был другой идентификатор, другой Коэффициент и другое имя — Джеро Марш, числившийся в базе как «условно-благонадёжный» пользователь с задолженностью в 120 000 киловатт-часов. Кай тогда выписал ему штраф, стандартный, 500 киловатт-часов сверху, и отправил в изолятор на трое суток. С тех пор он его не видел. Но сейчас, глядя на его лицо — измождённое, покрытое шрамами, с глазами, горевшими холодным, расчётливым огнём, — он понял, что Ржавый его не забыл.

Вторая была женщиной. Невысокая, коренастая, с руками, покрытыми фиолетовыми венами, которые светились слабым, пульсирующим светом. Её лицо, когда-то, возможно, бывшее красивым, теперь было изуродовано шрамами от магических ожогов, а глаза — тёмные, глубоко посаженные — смотрели на Кая с выражением, в котором смешивались ненависть и что-то похожее на голод. Кай не знал её имени, но узнал эти руки. Это была Грымза — одна из тех, кто промышлял в Седьмом секторе нелегальными заклинаниями. Она умела создавать «липкую петлю» — вязкое, тягучее заклинание, которое замедляло движения жертвы, делая её беспомощной. Кай сталкивался с ней однажды, год назад, когда патрулировал подворотню 14-го блока. Тогда ему удалось уйти без боя — он вызвал подкрепление, и Грымза скрылась, не став испытывать судьбу. Сейчас подкрепления не было.

Третий был здоровяком. Огромным, метра два ростом, с плечами, широкими, как дверной проём, и руками, которые свисали до колен. Его лицо, покрытое сеткой багровых сосудов, было лишено какого-либо выражения, а глаза — маленькие, заплывшие — смотрели в пустоту с тупой, почти животной сосредоточенностью. Он не был вооружён, но его кулаки — каждый размером с голову Кая — были оружием сами по себе. Кай не знал его имени и никогда не видел раньше, но инстинкт подсказывал ему, что этот человек — или, точнее, то, что от него осталось, — когда-то был грузчиком. Одним из тех, кто работал на складах восточной окраины, пока не попал под сокращение, не потерял лицензию и не скатился на самое дно. Судя по сетке сосудов на его лице и тому, как неестественно дёргались его мышцы, он недавно принял дозу «Плакальщика» — скорее всего, палёного, разбавленного, который не убивал сразу, но превращал человека в тупое, послушное орудие.

Трое против одного. Один — бывший инквизитор без планшета, без шокера, с одним лишь древним кинжалом за поясом. Кай понимал, что шансов у него почти нет. Но он также понимал, что бежать некуда: проулок был тупиковым, лавка Джеко закрыта, а забраться на ржавый склад, стоявший справа, не было времени — они увидят его спину и ударят.

— Инквизитор, — произнёс Ржавый, и его голос, хриплый и надтреснутый, эхом разнёсся по пустому проулку. — Я ждал этой встречи. Долго ждал. Целый год.

Он сделал шаг вперёд, и в его руке появился жезл. Не табельный, не из арсенала Департамента, а самодельный — грубая конструкция из ржавых трубок и проводов, на конце которой пульсировал сгусток сырой маны. Кай знал такие жезлы. Их делали в подпольных мастерских, в тех же скрипториях, где печатали «Плакальщиков». Они били не протоколами, а чистой магической энергией — грубой, нефильтрованной, но от этого не менее опасной. Один такой разряд мог прожечь куртку и оставить ожог, который заживал неделями.

— Ты помнишь меня, инквизитор? — продолжал Ржавый, подходя ближе. — Помнишь, как заковал меня в наручники и повёл в изолятор? Помнишь, как сказал, что я «нарушитель», «паразит», «угроза общественной стабильности»? Я ничего не забыл. Я помню каждое твоё слово. Каждый твой взгляд. Ты смотрел на меня как на грязь. Как на мусор, который нужно убрать с дороги. А теперь посмотри на себя. Где твоя форма, инквизитор? Где твой планшет? Где твоя Система, которая защищала тебя?

Кай не ответил. Он медленно, стараясь не делать резких движений, отступил на шаг и прижался спиной к ржавой решётке лавки Джеко. Его правая рука скользнула к поясу и сжала рукоять кинжала. Холод металла отрезвлял. Он не знал, сможет ли использовать это оружие против троих противников, вооружённых магией. Но выбора не было.

— Что вам нужно? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно. — Если вы хотите денег, у меня их нет. Если хотите жетоны — они тоже кончились. Всё, что у меня было, забрали.

— Денег? — Ржавый усмехнулся, и его усмешка была похожа на оскал. — Ты думаешь, нам нужны деньги? Ты думаешь, мы напали на тебя из-за пары кредитов? — Он покачал головой. — Нет, инквизитор. Мы здесь не ради денег. Мы здесь ради справедливости. Той самой, которую ты так любил раздавать, когда у тебя был планшет и шокер. А ещё — потому что за тебя заплатили. Хорошо заплатили. Не деньгами, не пайками — а Коэффициентом. Слышишь? Нам обещали вернуть Коэффициент. Поднять его до нормы. Только за то, что мы принесём твою голову.

Кай почувствовал, как внутри него нарастает холод. Не страх — страх был давно, он стал привычным, как дыхание, — а что-то другое. Что-то более глубокое и более страшное. Осознание. Осознание того, что это была не случайная встреча. Не уличная месть, не спонтанное нападение. Это была охота — хорошо организованная, хорошо оплаченная охота, за которой стоял кто-то, имевший доступ к манипуляции Коэффициентами Благонадёжности. Кто-то из Системы. Кто-то, кто хотел, чтобы Кай умер не от рук «Палачей», не от протокола «Мёртвая голова», а от рук уличных бандитов — грязно, подло, без свидетелей. Чтобы его смерть выглядела как случайность. Как ещё одно тело в статистике преступлений, которую никто не читает.

Варн. Или ОВР. Или и те, и другие вместе. Какая разница. Важно было только одно: он в ловушке, и на этот раз помощи ждать неоткуда.

— Грымза, — произнёс Ржавый, не оборачиваясь. — Начинай.

Женщина с фиолетовыми венами на руках шагнула вперёд. Её губы изогнулись в улыбке — кривой, жуткой, полной предвкушения, — и она вскинула руки. С её пальцев сорвалась струя липкой, вязкой субстанции, похожей на расплавленную резину, и метнулась к Каю. Он попытался увернуться, но было поздно — петля обвила его ноги, сковывая движения. Он дёрнулся, но ноги не слушались — субстанция застыла, превратившись в прочную, эластичную массу, которая держала его, как муху в паутине. Он попытался сделать шаг и едва не упал — ноги были приклеены к асфальту.

— Молодец, — бросил Ржавый. — Теперь держи его. Я хочу, чтобы он смотрел. Хочу, чтобы он видел, кто его убивает.

Он подошёл ближе, и его жезл засветился ярче — сгусток сырой маны на конце заплясал, заискрился, готовый разрядиться. Кай, всё ещё пытаясь освободиться от петли, смотрел на приближающегося врага и лихорадочно соображал. Шокера нет. Планшета нет. Дебаффы не наложить. Протоколы не активировать. Всё, чему его учили четыре года, было бесполезно. Всё, на чём строилась его служба, его сила, его уверенность в себе, исчезло. Остался только он сам. Его руки. Его инстинкты. И древний кинжал за поясом, который он не знал, как использовать.

Ржавый замахнулся. Время замедлилось. Кай видел, как жезл описывает дугу, как сгусток маны на его конце вспыхивает ослепительным светом, как лицо Ржавого искажается в гримасе торжества. И в этот момент — в этот краткий, растянувшийся на вечность миг — он перестал думать. Он перестал анализировать, просчитывать, взвешивать. Он просто действовал.

Его рука метнулась к поясу, выхватывая кинжал. Движение было рефлекторным, мышечным, идущим откуда-то из глубин подсознания — из тех глубин, где ещё жили уроки сержанта Хольта, заставлявшего курсантов повторять одно и то же движение тысячи раз, пока оно не становилось частью их тел. «В бою ты не думаешь, — говорил Хольт. — Ты действуешь. Если ты начнёшь думать, ты умрёшь». Кай не думал. Он рубанул кинжалом по липкой петле, сковывавшей его ноги. Лезвие, древнее и зазубренное, вошло в вязкую субстанцию, как нож в масло, и — о чудо — руны на нём, те самые, которые он считал просто украшением, вспыхнули тусклым синим светом. Петля распалась, рассыпалась клочьями, и Кай почувствовал, как его ноги снова обретают свободу.

Ржавый не успел среагировать. Его жезл обрушился вниз, но Кай уже ушёл в сторону, перекатившись по мокрому асфальту. Разряд ударил в то место, где он только что стоял, и асфальт вздыбился, покрывшись трещинами. Грымза вскрикнула и попыталась создать новую петлю, но Кай был быстрее. Он метнулся к ней, сокращая дистанцию, и рукоятью кинжала ударил её в солнечное сплетение. Женщина согнулась пополам, хватая ртом воздух, и осела на асфальт.

— Немой! — заорал Ржавый, отступая. — Убей его!

Здоровяк, всё это время стоявший неподвижно, издал низкий, утробный рык и двинулся на Кая. Его шаги были тяжёлыми и медленными, но в них была неотвратимость — как у грузового поезда, который не может свернуть с рельсов. Кай понимал, что в прямом столкновении у него нет шансов. Немой весил раза в два больше его, и его кулаки, даже без всякой магии, могли размозжить голову одним ударом. Но у Кая было преимущество — он был быстрее. И у него был кинжал.

Он отступил, уходя от первого удара. Кулак Немого рассёк воздух в паре сантиметров от его лица, и Кай почувствовал, как ветер от этого удара обдал его щёку. Он сделал ещё шаг назад, потом ещё, заманивая противника в узкую часть проулка, где у того не было бы пространства для разворота. Немой, ослеплённый яростью и действием «Плакальщика», шёл за ним. Его лицо, покрытое сеткой багровых сосудов, было пустым и бессмысленным — лицом человека, который уже не осознавал себя. Кай вспомнил Ларса. Вспомнил, как тот умолял помочь ему, как его тело разрушалось под действием «Плакальщика». Вспомнил, как он умер — не от руки инквизитора, а от того, что его магические каналы перегорели. Немой был таким же. Жертвой. Но сейчас у Кая не было времени на жалость.

Он нырнул под второй удар, и его кинжал, описав короткую дугу, вонзился Немому в бедро. Лезвие вошло глубоко, и здоровяк взревел от боли — низко, утробно, как раненый зверь. Он попытался схватить Кая левой рукой, но промахнулся, и его пальцы сомкнулись на пустоте. Кай выдернул кинжал и отскочил в сторону. Кровь — тёмная, почти чёрная, смешанная с багровыми искрами — хлынула из раны, заливая асфальт. Немой пошатнулся и рухнул на колено, прижимая руку к бедру. Его лицо, ещё недавно бессмысленное, исказилось от боли.

Ржавый, видя, что его план рушится, снова вскинул жезл. Но теперь Кай не убегал. Он шёл на него — быстрым, решительным шагом, сжимая кинжал в руке. Его лицо, освещённое багровым светом жезла, было спокойным и сосредоточенным. Он не чувствовал страха. Не чувствовал злости. Он чувствовал только холодную, ясную решимость — ту самую, которая заставляла его идти вперёд, даже когда всё было против него.

Ржавый выстрелил. Разряд сорвался с конца жезла и полетел в Кая — но тот, ожидая этого, упал на колено, пропуская сгусток маны над головой. Разряд ударил в стену за его спиной, и ржавый металл заскрежетал, оплавляясь. Кай, не теряя ни секунды, метнулся вперёд и ударил кинжалом по жезлу. Лезвие, усиленное древними рунами, разрубило ржавую трубку надвое, и сгусток маны на конце взорвался снопом искр, опаляя лицо Ржавого. Тот закричал — пронзительно, страшно, — и упал на спину, прижимая руки к обожжённому лицу. Его жезл, теперь бесполезный, валялся на асфальте, исходя багровым дымом.

В проулке воцарилась тишина. Грымза лежала у стены, всё ещё пытаясь отдышаться после удара в солнечное сплетение. Немой, истекающий кровью, сидел на асфальте, привалившись спиной к ржавому остову мусорного бака. Ржавый, ослеплённый и обожжённый, корчился у ног Кая, тихо постанывая от боли.

Кай стоял над ним, сжимая кинжал в руке. Он тяжело дышал — бой занял не больше минуты, но эта минута вымотала его сильнее, чем целый день патрулей. Мышцы ныли, сердце колотилось где-то в горле, а на ладони, сжимавшей рукоять кинжала, выступила кровь — то ли его собственная, то ли Немого, он не знал. Но он был жив. И он победил.

Он опустился на колено рядом с Ржавым и перевернул его на спину. Лицо бандита было обожжено до неузнаваемости — кожа на левой щеке вздулась волдырями, глаз заплыл, а из уголка рта сочилась тонкая струйка крови. Но он был в сознании. Его правый глаз, уцелевший после взрыва, смотрел на Кая с выражением, в котором смешивались боль, страх и что-то ещё — что-то похожее на… удивление? Как будто Ржавый не ожидал, что бывший инквизитор, без планшета и шокера, окажется способным на такое.

— Кто? — спросил Кай, и его голос прозвучал в тишине проулка хрипло и требовательно. — Кто заплатил вам? Кто обещал вернуть Коэффициент?

Ржавый попытался усмехнуться, но усмешка вышла кривой и жалкой — обожжённые губы не слушались его. Из горла вырвался булькающий звук — то ли смех, то ли хрип.

— Ты думаешь… я скажу тебе? — прохрипел он. — Если я скажу… меня убьют. Не так… как ты. Медленно. Страшно. С протоколом. Они… они знают всё. Они видят всё. Ты… ты уже мёртв, инквизитор. Просто… ещё не понял.

— Кто?! — повторил Кай, и его пальцы, сжимавшие рукоять кинжала, побелели от напряжения. — Варн? ОВР? Кто-то ещё?

Ржавый снова усмехнулся. Его глаз, уцелевший и налитый кровью, смотрел на Кая с выражением, которое было трудно расшифровать. В нём была боль. Был страх. Но было и что-то ещё — что-то похожее на… жалость? Или, может быть, на сочувствие. Странное, неуместное сочувствие жертвы к своему палачу.

— Ты не понимаешь, — прохрипел он. — Это не Варн. Не ОВР. Это… выше. Выше всех. То, что… внутри. Система не просто… следит за тобой. Она… боится. Боится тебя. Ты… ты — угроза. Настоящая угроза. Поэтому… она натравила на тебя… всех. Весь город. Каждую крысу. Каждого, у кого есть долг. Ты — цель. Твоя голова… стоит больше, чем ты думаешь.

Он замолчал, и его дыхание стало прерывистым, неровным. Из горла вырвался ещё один булькающий звук — на этот раз слабее, тише. Затем он закрыл глаз и затих. Умер. Не от раны, не от ожога — от того, что его тело, ослабленное годами недоедания и употребления палёной маны, просто не выдержало шока. Кай смотрел на него и чувствовал, как внутри него разрастается пустота. Та самая, которая образовалась на месте интерфейса. Только теперь она была больше. Гораздо больше.

«Система боится тебя». Эти слова звучали как приговор. Как насмешка. Как истина, которую он всегда знал, но боялся признать. Он стал угрозой. Не для Варна, не для ОВР, не для Корпорации «Правовые Инновации» — а для самой Системы. Для той огромной, всеведущей, всепроникающей машины, которая тридцать лет перемалывала людей в пыль. И эта машина, почувствовав в нём опасность, решила уничтожить его — не протоколом, не «Палачами», а руками тех, кого она сама же и поработила. Руками должников, изгоев, отбросов — всех тех, у кого был долг и надежда на прощение.

Это был гениальный план. Дешёвый, циничный, но гениальный. Система натравливала на него весь город, обещая списать долги и поднять Коэффициенты. И каждая «крыса» в промзоне, каждый безработный грузчик, каждый торговец палёной маной теперь видел в нём не бывшего инквизитора, не изгоя, не такого же изгоя, как они сами, — а цель. Возможность. Шанс на спасение.

Кай поднялся с колен. Грымза и Немой всё ещё были живы, но не представляли угрозы. Женщина сидела у стены, баюкая сломанную руку, и её глаза, полные боли и страха, следили за каждым его движением. Здоровяк лежал на асфальте, потеряв сознание от потери крови. Кай мог бы добить их. Мог бы закончить то, что начал, — и никто бы не узнал. Но он не стал. Не потому, что пожалел их. А потому, что они были такими же жертвами, как и Ржавый. Такими же, как Ларс. Такими же, как Элиас Варга. Такими же, как все те, кого Система перемолола в пыль и выбросила на свалку. Убивать их сейчас было бы неправильно. Не преступлением — а ошибкой. Потому что каждая такая смерть только подтверждала бы правоту Системы: что он — враг. Что он — угроза. Что он — такой же, как они.