Дом

Она достала пирог из коробки, нарезала. Положила Артёму большой кусок на тарелку.

— Ма, я не голодный.

— Ешь. Я смотрю на тебя — ты худой какой-то стал. Что, на работе сильно много?

— Работа как работа.

— Премию получил?

— Получил.

— Молодец. Папа бы гордился.

Артём посмотрел в тарелку. Мама произнесла «папа» — и в воздухе на секунду что-то сместилось. Она редко его упоминала. С тех пор как отца не стало — десять лет назад, тоже в ноябре, кстати, — она про него говорила в каких-то особых случаях, когда хотела что-то подчеркнуть. И всегда это «папа» звучало одновременно как благословение и как боль.

— Спасибо, мам, — сказал он.

Она села напротив. Налила себе чаю. Взяла маленький кусочек пирога — она почти не ела сладкого, просто из вежливости, чтобы он не ел один.

Они помолчали. На кухне работало радио — тихо, на каком-то ретро-канале пела Анна Герман. Это была одна из мелочей, которые Артём знал про маму всю жизнь: она всегда слушала радио на кухне, очень тихо, чтобы было не слышно слов, а только мелодию. Она говорила, что от тишины ей становится не по себе.

— Ма, — сказал Артём.

— Да, сын?

— Я хочу тебя кое о чём спросить.

— Спрашивай.

Он подумал секунду. Не знал, как сформулировать. Пришёл задать вопрос, которого сам не знал, а сидел и смотрел в свою кружку.

— Ма, — сказал он наконец. — Ты когда-нибудь жалела, что папа в своё время не сделал чего-то?

Валентина Васильевна замерла. Подняла глаза. Посмотрела на сына долгим, внимательным взглядом — тем самым, маминым, который читает человека насквозь и не показывает виду.

— Что значит «не сделал», Тёма? — спросила она. Очень тихо.

— Ну. — Он искал слова. — Папа же хотел открыть своё дело. Он мне рассказывал, в Пскове ещё. Когда я в школе был. Что у него были идеи. Что он думал — после завода уйдёт в своё. И не ушёл.

— Ушёл, сын.

— Что?

— Ушёл. Только не туда, куда хотел.

Она замолчала. Сделала глоток чая. Поставила кружку. Положила руки на стол.

— Тёма, — сказала она. — Ты приехал что-то сказать?

— Я приехал привезти тебе пирог.

— Тёма.

— Ма.

Они посмотрели друг на друга. Мама улыбнулась — чуть, краем рта.

— Ну что ты, — сказала она. — Пей чай. Потом скажешь, когда сможешь.

И она встала и пошла резать второй кусок пирога — для себя, что было редкостью, — и Артём смотрел ей в спину и думал, что мама всё знает. Про всё. Про его бессонницу, про его «Идеи», про вчерашний разговор с Денисом. Может быть, даже про пятьдесят тысяч в заднем кармане его брюк.

Матери всегда знают.

* * *

Он ушёл от неё в три часа дня. На прощание она положила ему в пакет банку огурцов — солила сама, по бабушкиному рецепту, — и кулёк с конфетами «Мишка на Севере» для Кати.

— Тёма, — сказала она в дверях.

— Да, ма?

— Ты пришёл что-то решить, я не знаю что. Но ты решай. Ты уже большой мальчик, ты разберёшься. Я тебе только одно скажу. — Она положила ему ладонь на плечо. — Папа всю жизнь жалел, что не попробовал. Не то, что не получилось бы — а что не попробовал. Это самое плохое. Когда не пробуешь.

Артём кивнул. В горле у него встал комок, и он не смог ничего сказать.

— Иди, — сказала мама. — Кате привет.

Он спустился по лестнице, держа пакет с огурцами и конфетами. На улице было пасмурно, и снова начинал моросить дождь. Артём не стал спускаться в метро сразу — пошёл пешком по Седьмой линии в сторону Большого проспекта, мимо знакомых ему с детства домов, мимо доходных фасадов с лепниной, мимо арок-колодцев, в которых жила питерская тень.

На углу Восьмой и Большого он остановился.

На той стороне, за перекрёстком, стоял бабушкин дом. Светло-жёлтый, с эркером на третьем этаже. На третьем этаже было её окно — крайнее справа, выходящее на Большой. Там сейчас горел свет. Кто-то жил там. Какие-то чужие люди.

Артём постоял минуту. Не подошёл ближе — никогда не подходил. Просто посмотрел снизу. Подумал, как мама, наверное, делает то же самое каждый раз, когда идёт мимо. И у неё это получается ещё больнее, потому что она помнит больше, чем он.

Потом он развернулся и пошёл к метро.

* * *

В понедельник в десять часов утра Артём постучал в дверь кабинета Игоря.

— Заходи, заходи, — крикнул Игорь изнутри.

Игорь сидел за столом, перед ним стоял капучино из той кофейни в холле, которая делала самый отвратительный капучино во всём бизнес-центре, но Игорь его всё равно пил по привычке. На стене за его спиной висел календарь «Сигма Телеком» с панорамой Невского.

— Садись. — Игорь показал на стул. — Кофе?

— Не надо.

— Не такой плохой, как ты думаешь.

— Игорь, я знаю, какой он. Я работаю здесь восемь лет.

Игорь засмеялся. Откинулся в кресле.

— Слушай, — сказал он. — Я тебе в пятницу обещал разговор. Вот разговор.

Артём кивнул.

— Уходит Самойлов. Ты слышал, наверное.

— Слышал слухи.

— Не слухи. В январе. По здоровью. Ему пятьдесят восемь, он устал. Хочет в Сочи к внукам.

— Понятно.

— Его место освобождается. Директор департамента абонентского обслуживания. Все три блока — и твой, и розница, и B2B. Это плюс примерно сорок процентов к тому, что ты сейчас. Плюс опционы, которые в этом году впервые дают директорам. Плюс машина с водителем — Самойловская «Камри» к тебе перейдёт. Плюс кабинет на двенадцатом, с видом на Неву, не на Заневский.

Артём смотрел на Игоря. Игорь говорил ровно, по-деловому, но в его голосе была одна интонация, которую Артём знал — Игорь предлагал то, чего сам хотел в его возрасте и чего не получил. И поэтому ему было важно, чтобы Артём согласился. Это было больше, чем работа. Это было что-то про то, что Игорь хотел увидеть себя в этом кресле через Артёма.

— Игорь, — сказал Артём.

— Что?

— Можно я подумаю?

Игорь замер. На полсекунды. Потом снова улыбнулся.

— Конечно, можно. — Он развёл руками. — Конечно, подумай. До какого срока?

— До пятницы.

— Хорошо. До пятницы. Ты, главное, понимай, что я тебе предлагаю. Это не премия, Артём. Это карьера.

— Я понимаю.

— Хорошо.

Артём встал.

— Артём, — сказал Игорь, когда тот уже был у двери.

— Что?

— Я с тобой работаю восемь лет. Ты хороший мужик. Я тебе скажу как друг, не как начальник. Не упускай. Такие предложения два раза не приходят.

— Я понял.

— Хорошо.

Артём вышел из кабинета и закрыл за собой дверь.

* * *

Вечером дома Катя сразу увидела, что что-то не так. Она встретила его в прихожей — стояла у вешалки, как будто ждала. Смотрела ему в лицо.

— Что? — спросила она.

— Игорь предложил повышение.

Катя задержала дыхание.

— Какое?

— Директор департамента. Самойлов уходит.

— Ой, Тёма. — Она шагнула к нему, обняла. — Ой, Тёмочка, это же… это же огромное!

— Да.

Она отстранилась, посмотрела на него.

— Ты согласился?

— Я взял время до пятницы.

— Зачем тебе время? Это же…

— Кать, я хочу подумать.

— О чём?

Он молчал. Долго. Слишком долго. Катя смотрела на него, и её лицо постепенно менялось — от радости через недоумение к чему-то холодному и испуганному.

— Тёма, — сказала она. — Что ты хочешь подумать?

— Кать, дай мне пару дней.

— Тёма.

— Я тебя прошу.

Она отвернулась. Ушла на кухню. Там было слышно, как она поставила чайник, и как чайник зашумел, и как она стояла у плиты, и Артём знал, что она стоит и не двигается.

Он постоял в прихожей секунду. Потом пошёл на кухню за ней.

Она не обернулась.

— Кать.

— Не надо, — сказала она. Тихо. — Не надо сейчас. Я не хочу. Потом.

Артём остановился в дверях. Смотрел ей в спину. На спине у неё, под халатом, были видны лопатки — острые, как в юности, ещё до всего. Она была худенькая всю жизнь, и беременность это не изменила — изменила только живот.

— Хорошо, — сказал он.

Он ушёл в кабинет. Сел за стол. Открыл ноутбук.

Открыл бота.

«У меня сегодня предложили повышение,» — написал он. — «Большое. Если соглашусь — закроется проект. Если откажусь — закроется зарплата.»

Бот подумал.

«Ты уже знаешь, что выберешь,» — написал он. — «Иначе не сидел бы сейчас тут со мной. Сидел бы с женой и обсуждал переезд в кабинет с видом на Неву. Что тебе нужно — не совет, а разрешение?»

Артём долго смотрел на эти слова.

Потом написал:

«Да.»

Бот:

«Я не могу тебе его дать. Это дашь себе только ты сам.»

Артём закрыл ноутбук. Откинулся в кресле. Посмотрел на солдатика на полке.

В кухне было тихо. Чайник давно отключился, и Катя стояла там, и не возвращалась.

Артём встал и пошёл к ней.

Глава 5

Неделя

В понедельник вечером он всё-таки поговорил с Катей.

Не так, как должен был — не объяснил, не открылся, не рассказал про Дениса и про пятьдесят тысяч в кармане брюк. Просто пришёл к ней на кухню, обнял её сзади и сказал:

— Кать, прости. Я устал. Дай мне до пятницы. В пятницу я тебе всё скажу.

Катя стояла у плиты, лицом к окну. Не повернулась.

— Хорошо, — сказала она.

Это «хорошо» было таким же, как у мамы в воскресенье на Ваське, — тем самым «хорошо», которое означает: я тебя понимаю, я тебя люблю, и я не давлю, но я знаю, что ты делаешь.

Они поужинали тихо. Обсудили, что Кате надо будет к врачу в среду на плановый осмотр. Обсудили, что её мама звонила и приглашает в субботу на пироги. Обсудили, что в холодильнике закончилось молоко. Это были разговоры людей, которые любят друг друга, но между ними сейчас стоит большая, не названная вещь, и они оба её не трогают, потому что трогать страшно.

В кровати она повернулась к нему спиной. Не зло. Просто — повернулась. Артём долго лежал и смотрел в потолок. Потом тихо положил ладонь ей на плечо, через тонкую ткань ночнушки. Она не сбросила, но и не накрыла его руку своей, как раньше. Просто продолжала ровно дышать.

Он понял, что она не спит. И что она тоже знает, что он не спит. И что они оба сейчас лежат в темноте и думают про одно и то же, и что между ними — двадцать сантиметров и целый мир.

* * *

Во вторник он пошёл на работу.

В лифте бизнес-центра встретил Самойлова — того самого, чьё кресло ему предлагали. Самойлову было пятьдесят восемь, и он действительно выглядел уставшим — серый, в чуть сидящем не по фигуре пиджаке. Они кивнули друг другу. Самойлов вышел на одиннадцатом, Артём поехал выше.

— Артём Сергеич, доброе утро! — Лариса подняла голову от монитора. — Кофе?

— Давай.

Лариса работала в «Сигме» секретарём абонентского блока пятнадцать лет. Высокая, с густыми тёмными волосами, всегда в строгих блузках, всегда с одной и той же улыбкой — короткой, профессиональной, не пускающей ближе, чем надо. Артём знал про неё немного: муж, двое детей, дача в Лемболово, любит вышивать крестиком — у неё на тумбочке всегда лежал какой-то начатый сюжет, который она доставала в обед.

Она принесла кофе. Поставила перед ним. Капучино из той самой кофейни. Артём посмотрел на пенку.

— Лариса, — сказал он.

— Да, Артём Сергеич?

— Я хотел сказать. Спасибо.

Она замерла на секунду. Подняла на него глаза.

— За что, Артём Сергеич?

— За кофе. За пятнадцать лет.

Она засмеялась — той своей короткой, профессиональной смешинкой.

— Это вы что, увольняетесь?

Это была шутка. Но Артём почувствовал, как у него на лице задержалась пауза дольше, чем должна. И она это увидела.

— Артём Сергеич, — сказала Лариса очень тихо.

— Ничего, Лариса. Я просто вдруг подумал, что я тебе пятнадцать лет «спасибо» забывал говорить.

— Хорошо, Артём Сергеич, — сказала она. И ушла к своему столу, и больше в его сторону не смотрела всё утро. И Артём понимал, что она поняла. Что-то поняла.

* * *

Совещание во вторник в одиннадцать было про новый тариф. Сидели восемь человек вокруг длинного стола: Артём, два его руководителя направлений, маркетинг, юристы, продукт, финансы. На стене — презентация на двадцать четыре слайда. На тринадцатом — расчёт окупаемости.

Артём сидел во главе стола. Ему задавали вопросы. Он отвечал, и отвечал хорошо — он знал свой блок наизусть, мог обосновать любую цифру, мог защитить любой тариф. Но всё это происходило как будто не с ним. Как будто он смотрел на это совещание из соседней комнаты, через стекло. Видел свои губы, шевелящиеся правильные слова, видел кивки коллег, видел, как маркетинг записывает что-то в блокноте, но сам — он уже не был в этой комнате. Он был где-то впереди, где-то в другой, ещё не существующей жизни, в которой не было ни этого тарифа, ни этого стола, ни этой презентации.

После совещания подошёл Юра, его руководитель розницы. Хороший парень, тридцать два года, подающий надежды.

— Артём, ты как? — спросил Юра. — Ты сегодня странный.

— Нормально. Не выспался.

— Понял.

Юра отошёл. Артём подумал — сколько ещё людей сегодня заметят, что я странный?

* * *

Среда была день Кати.

В одиннадцать у неё была плановая консультация в перинатальном центре на Выборгской. Они договорились, что Артём подъедет к началу из офиса — хотя обычно с такими визитами Катя справлялась одна, и ему даже не предлагала. В этот раз — попросила: «Можешь?». И он сказал: «Конечно».

Они встретились у входа в центр. Катя пришла раньше и стояла, сунув руки в карманы пальто. Шапка съехала, волосы выбивались из-под неё. Артём подошёл, поправил ей шапку — не нарочно, привычным жестом. Она поймала его руку и держала её несколько секунд.

— Спасибо, что приехал, — сказала она.

— Конечно.

Они зашли. В приёмной пахло какой-то стерильной свежестью — не больничной, а особой, перинатальной. Сидели женщины с животами разных размеров. Кто-то говорил по телефону шёпотом. На стене висел плакат «Контакт кожа к коже» с иллюстрацией — обнажённый младенец на маминой груди.

К врачу зашли вместе. Врач, женщина лет пятидесяти, в очках с тонкой золотой оправой, улыбнулась им обоим:

— Так, Екатерина. Как самочувствие?

УЗИ Катя делала, а Артём сидел рядом на стуле и смотрел на экран. Он видел этот экран не первый раз — в двенадцать недель и в двадцать тоже видел. Но в этот раз было по-другому. Может, потому что мальчик уже был большой, узнаваемый — с маленькой ножкой, согнутой, и пальчиками, и носом, который явно был его, отцовский, ну или дедов. Или потому что что-то в самом Артёме сместилось.

— Это его рука, — сказала врач, показывая. — А вот лицо. Видите, как он повернулся?

Артём кивнул.

В мониторе мальчик повернулся ещё раз. Артёму на секунду показалось — не глазами, не разумом, а где-то под сердцем, — что мальчик его видит. Что мальчик там, внутри, через стенку живота, через экран, через всё это, видит отца и думает: вот он какой. Вот он. Тот, у которого я буду сын.

Артём отвернулся к окну. За окном был зимний больничный двор — голые деревья, редкие машины, человек в белом халате курил на крыльце.

Я не имею права не сделать это, — подумал Артём. Не имею права. Чтобы он, когда вырастет, мог сказать про меня то, что я не могу сказать про папу. Что папа попробовал.

— Тёма? — Катя смотрела на него с кушетки. — Ты в порядке?

— В порядке. — Он повернулся к ней, улыбнулся. — Просто… он красивый.

Катя засмеялась тихо.

— Он красивый, — сказала она. — Да.

* * *

В среду вечером Артём позвонил маме.

— Ма.

— Сын.

— Можно я в субботу к тебе ещё заеду?

Пауза.

— Конечно. — Голос у мамы стал внимательный. — Случилось что?

— Не случилось. Просто хочу.

— Кать с собой возьмёшь?

— Нет, ма. Я один.

Снова пауза. На той стороне Валентина Васильевна молчала так, как умеют молчать только матери — это молчание было полным, в нём слышалось, как она думает, как слышит сына, как принимает решение не спрашивать.

— Хорошо, — сказала она. — Я борщ сварю.

— Спасибо, ма.

Он положил трубку и подумал: Я вру самому себе. Я еду к ней не «просто». Я еду к ней, потому что в субботу я уже буду без работы. И мне нужно будет где-то в этот день побыть рядом с ней. С человеком, перед которым я маленький.

* * *

В четверг днём в офисе была встреча с подрядчиком. Контракт на CRM-систему, пятьдесят миллионов рублей в год. Подрядчика звали Олег, он работал в IT-компании, с которой «Сигма» дружила лет десять. Они с Артёмом знали друг друга по работе, иногда выпивали вместе после переговоров.

После встречи Олег задержался.

— Слушай, — сказал он. — У меня к тебе вопрос. Не по работе.

— Давай.

— У тебя в команде есть кто-нибудь сильный по работе с языковыми моделями? Мы в Х5 проект делаем, нам нужен внешний эксперт, у нас своих не хватает.

Артём посмотрел на Олега. Олег смотрел спокойно — это был обычный рабочий вопрос, который мог задать кто угодно кому угодно. Но у Артёма что-то ёкнуло. Это был знак. Один из тех маленьких знаков, которые посылает мир человеку, уже принявшему решение, как будто говоря: смотри, дороги открываются.

— Олег, — сказал Артём. — Дай мне твой контакт. Я тебе на следующей неделе наберу. Не от лица «Сигмы».

Олег прищурился. Понял. Кивнул.

— Понял, Артём. Жду.

Они попрощались. Артём вернулся в свой кабинет, закрыл дверь и сел за стол. Подумал — может быть, это его будущее. Может быть, через три месяца его проект «Мнемо» уже будет не «прототип в телеграме», а что-то, у чего есть первый клиент.

Он открыл бота на телефоне.

«Олег спрашивает про эксперта по LLM. У меня есть прототип. Я ещё не уволен. Что делать?»

Бот:

«Ничего. Подожди до пятницы. Брать заказ ещё нанятым в „Сигме“ — это начинать новую жизнь со старого греха. У тебя будет много возможностей пожалеть позже. Не дари себе ещё одну заранее.»

Артём улыбнулся и закрыл телефон.

* * *

В четверг вечером дома он наконец услышал вещь, которую не ожидал.

Они с Катей готовили ужин. Катя — салат, Артём — отварную картошку. Тишина была обычной, рабочей — не той напряжённой, как в понедельник.

— Тём, — сказала Катя.

— Да?

— Завтра ты идёшь к Игорю.

— Да.

Она резала помидоры. Не повернулась.

— Я тебя люблю, — сказала она. — Чтобы ты понимал. Я тебя люблю, и я с тобой, что бы ты ни решил. Я с понедельника об этом думала. Я хотела, чтобы ты знал. Перед тем как.

Артём перестал чистить картошку. Положил нож на доску.

— Кать.

— Я не закончила. — Она наконец посмотрела на него. Глаза у неё были ясные, спокойные, и в них стояли слёзы, которые она держала и которые не собирались скатываться. — Я не закончила. Я тебя люблю, и я с тобой. Но я тоже человек. И я тебе сейчас скажу одну вещь, которую ты, может быть, не захочешь услышать. Если у нас не получится, я не буду делать вид, что я не предупреждала. Я буду злиться. Может быть, очень долго. Может быть, всегда. Я говорю тебе это сейчас, потому что я честная, и потому что я хочу, чтобы ты решал не из иллюзии, что я ангел. Я не ангел.

Она замолчала. Слёзы наконец потекли — две, одна за другой, по обеим щекам.

— Я ангел только наполовину, — сказала она. — Имей это в виду.

Артём подошёл к ней, обнял. Долго стоял с ней молча, прижавшись щекой к её волосам. Она вытерла лицо его рукавом — машинальным жестом, как ребёнок.

— Кать, — сказал он. — Я тебя понимаю.

— Хорошо.

— И я тебя за это ещё больше люблю.

— Это лишнее, — пробормотала она в его свитер. — Можно было обойтись.

Он засмеялся. Тихо.

* * *

В пятницу утром он пришёл в офис в восемь — раньше всех. Прошёл по тихому коридору в свой кабинет, включил свет, сел за стол. Огляделся.

Книги по маркетингу на полке. Подаренная коллегами на сорокалетие ручка «Паркер», которой он почти не писал, потому что предпочитал свою «Уни-болл». Фотография Кати в рамке — позапрошлогодняя, с моря, она в шляпе с широкими полями. Какой-то план на стене, который он повесил пять лет назад и больше не смотрел. Сертификат повышения квалификации в рамке.

Он встал. Подошёл к окну. Посмотрел на Заневский. Билборд с «Сигмой» на той стороне — связь, которой доверяют пятнадцать миллионов. Зажёгся, погас, зажёгся.

Он постоял минуту.

Потом сел за стол, открыл ноутбук и в Word написал заявление. По образцу. По собственному желанию. С 1 декабря — это было через две недели, по закону полагалось отрабатывать.

Распечатал. Подписал.

В девять сорок пять постучал в дверь Игоря.

— Заходи.

Игорь сидел за тем же столом, перед тем же отвратительным капучино.

— А, Артём. Готов?

— Готов.

— Садись.

Артём не сел. Положил заявление на стол перед Игорем.

Игорь посмотрел на бумагу. Не сразу взял. Несколько секунд просто смотрел. Потом поднял глаза на Артёма.

— Это что?

— Это заявление, Игорь.

— Какое?

— По собственному.

Игорь откинулся в кресле. Лицо у него за секунду стало другое — то деловое, чуть ироничное лицо, которое он носил, ушло, и появилось другое, какое Артём за восемь лет видел дважды: лицо Игоря-без-маски. Уставшего, обиженного, но прежде всего — удивлённого по-настоящему.

— Артём, — сказал он. — Я тебе предложил директорство.

— Я знаю.

— Сорок процентов плюс. Опционы. Машина с водителем.

— Я знаю.

— Ты в своём уме, что ли?

— Возможно, нет, Игорь.

— Куда ты идёшь? К конкурентам? В Билайн? В МТС?

— Никуда не иду. Я ухожу.

Игорь долго смотрел на него.

— У тебя, — сказал он наконец. — Что-то случилось?

— Нет. Ничего не случилось.

— Жена не против?

— Жена со мной.

— Беременная.

— Беременная.

Игорь покачал головой. Взял заявление в руки. Прочитал. Положил обратно.

— Артём, — сказал он. — Я тебя восемь лет знаю. Я тебя считал умным мужиком.

— Я надеюсь, ты и сейчас будешь.

— Это сейчас не умно.

— Может быть.

Они помолчали. Игорь крутил в руках ручку — золотистую, дорогую, рекламную с какой-то конференции.

— Слушай, — сказал он. — Подумай ещё. До понедельника. Я заявление пока не подпишу.

— Игорь.

— Подумай, я тебе сказал.

— Я думал четыре дня.

— Подумай ещё три.

Артём посмотрел на Игоря. Игорь не злился. Игорь был расстроен. И в этом было что-то, что Артёму было — неожиданно — больно. Восемь лет рядом. Восемь лет совместных совещаний, корпоративов, переговоров, общих побед и общих проколов. И вот этот человек смотрит на него сейчас и не понимает, что Артём делает.