Дом

Дом

Курочкин Артём

© Курочкин Артём, 2026

ISBN 978-5-0070-1625-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

АРТЁМ КУРОЧКИН

ДОМ

роман

2026

СОДЕРЖАНИЕ

Глава 1

Премия

Артём вышел из переговорной последним. В коридоре уже стоял запах — тот особенный пятничный запах большого офиса в день закрытия квартала: смесь кофе из одноразовых стаканчиков, духов финансового отдела и едва уловимого облегчения. Все улыбались чуть громче, чем обычно.

— Артём Сергеич, поздравляем!

Он кивнул, не запомнив, кто это сказал. Премия пришла на карту ещё час назад, во время финальной презентации, — он почувствовал вибрацию телефона в нагрудном кармане и не достал его, просто скосил глаза на цифру, когда генеральный говорил про «вклад команды абонентского блока». Двести восемьдесят семь тысяч. Чужие достижения, его подпись, его карта.

— Сегодня у Боярина — за наш счёт! — крикнул кто-то у лифта.

— Догоню, — сказал Артём.

Он зашёл в свой кабинет, закрыл дверь и сел. Кабинет был угловой — повышение позапрошлого года. Из окна открывался вид на Ладожский вокзал и кусок Заневского проспекта, уже расцветившийся вечерней рекламой. «Сигма Телеком — связь, которой доверяют пятнадцать миллионов». Билборд был его проекта. Он видел его каждый день.

На столе зажужжал телефон.

«Сын, поздравляю! Видела в новостях про вашу компанию. Ты молодец. Целую.»

Мама. Она всегда писала «целую» — отдельной строчкой, как телеграмму. Артём улыбнулся и набрал ответ: «Спасибо, мам. Завтра заеду.» Потом подумал, удалил «Спасибо, мам» и оставил просто «Завтра заеду, ма. Целую.» Отправил.

В Боярине было шумно. Он пришёл, когда коллеги уже разлили по второй. Игорь, начальник, сидел во главе длинного стола и что-то рассказывал, размахивая вилкой. Увидев Артёма, поднял бокал:

— А вот и герой квартала! Артём, иди сюда, тут место держим.

Артём сел. Перед ним появился бокал виски — он не заказывал, кто-то уже позаботился. Он пил молча, слушал, кивал. Лена из маркетинга рассказывала про то, как её сын пошёл в первый класс, кто-то спорил про санкции, Игорь травил байку про корпоратив 2014 года, которую Артём слышал минимум четыре раза. На третьем заходе байка обрастала всё новыми подробностями.

— Артём, ты чего как не родной, — Игорь придвинулся, обдав запахом виски и трюфельного масла. — Премия же хорошая. Чего грустный?

— Не грустный. Устал.

— А-а-а. — Игорь покивал понимающе. — Жена скоро рожает, я помню. Сам через это прошёл, два раза. Слушай. — Он понизил голос. — Зайди ко мне в понедельник к десяти. Есть разговор. Хороший.

— Какой?

— В понедельник. Не порти себе вечер.

Игорь подмигнул и отвернулся к Лене. Артём допил виски и посмотрел в окно. На улице шёл мелкий ноябрьский дождь, такой, что вроде и не дождь, а просто воздух стал мокрым. По стеклу ползли отражения фар.

В одиннадцать он засобирался. Все уже были в той стадии, когда никто не замечает, кто остался, а кто ушёл. Он вышел на Заневский, поднял воротник пальто и пошёл к такси, которое уже ждало на углу.

— На Дыбенко, — сказал он водителю. — Евдокимова.

Водитель молча тронулся. Машина пошла по Заневскому, потом через мост, и Артём смотрел в окно на чёрную воду, на огни на той стороне, на редких прохожих под зонтами. Питер в ноябре был его городом — больше, чем летний, открыточный, фестивальный. Этот, мокрый и тяжёлый, был настоящий.

Зазвонил телефон. Денис.

— Старый, ты где?

— Еду домой.

— Домой? Серьёзно? У тебя премия. У меня бар. Это математически несовместимо с «домой».

— Дэн, я завтра.

— Завтра ты будешь жалеть. Ладно. Один вопрос. — Денис сделал паузу, слышно было, как у него на фоне играет какой-то старый рок. — Ты эту штуку свою сделал?

— Какую штуку?

— Не строй идиота. Бот свой. Помощник. Ты мне про него два года рассказываешь.

— Денис, я устал.

— Я тебе третий год говорю одно и то же. Ты талантливый. У тебя голова работает. Но ты сидишь в своём аквариуме и считаешь, что это океан. Ладно. Спокойной ночи. Передай Кате привет.

Денис положил трубку.

Артём положил телефон в карман и закрыл глаза. Машина шла по Заневскому, и он чувствовал каждый стык асфальта, каждое торможение. Бот. Денис не отстанет. Денис никогда не отстаёт.

Дома было тихо. Катя уснула на диване в гостиной, под пледом, с открытой книгой на животе. Книга называлась «Что ожидать, когда ждёшь ребёнка». Он осторожно вытащил её, заложил салфеткой страницу и посмотрел на жену.

Под пледом был виден живот — уже большой, заметный. Пятый месяц. Катя дышала ровно и глубоко, чуть приоткрыв рот, и Артём подумал, что она красивая именно сейчас — не на свадебных фотографиях, не в платье с открытой спиной, а вот так, во сне, без макияжа, со складкой подушки на щеке.

Он наклонился и поцеловал её в висок. Она, не просыпаясь, пробормотала что-то и повернулась на бок.

На кухне он налил себе воды, постоял у окна. Двор был пустой, только собачник в дальнем углу выгуливал какого-то мелкого пса, который никак не хотел идти. Артём смотрел на них, пока пёс наконец не сдался и не пошёл за хозяином.

Потом он сел за ноутбук в кабинете.

Открыл документ. Документ назывался просто — «Идеи». Он завёл его три года назад. В нём было сорок семь записей. Большинство — короткие, в одну-две строки, обрывы мыслей, набросанные ночью или в обеденный перерыв. «Сервис подбора нянь по характеру». «Приложение для бега, которое подстраивается под настроение». «Бот, который помнит». Эта последняя запись была от мая прошлого года. Он помнил, как её писал — в командировке в Новосибирске, в номере отеля, в три часа ночи, не мог уснуть из-за разницы во времени.

Он пролистал документ до конца. Курсор моргал на пустой строке. Он подвёл его к записи про бота, выделил, нажал Ctrl+C, открыл новый документ и вставил.

«Бот, который помнит».

Долго смотрел на эти три слова.

Потом начал писать.

«Все ИИ-помощники забывают тебя после каждой сессии. Они дают советы вслепую — не зная, кто ты, что ты делал вчера, к чему ты пришёл за последний год. Я хочу сделать ИИ-агента, который помнит весь контекст жизни пользователя. Который видит, как человек принимает решения и какие из них работают. Который со временем начинает знать пользователя так, как его знает старый друг.»

Он остановился. Перечитал. Удалил последнее предложение — «как его знает старый друг» — и переписал: «лучше, чем человек знает себя сам».

Зазвонил телефон. Снова. На экране было «Мама».

— Сын, не спишь?

— Не сплю. У тебя всё в порядке?

— Всё в порядке. Я просто… — Она помолчала. — Я сегодня вечером сидела, пересматривала фотографии. И поняла, что сегодня двадцать лет.

— Что двадцать лет?

— Как мы уехали. Двадцать лет назад, восьмого ноября, мы сели в машину и поехали. Помнишь?

Артём смотрел в монитор, на свой текст. Курсор моргал в конце последнего предложения. Лучше, чем человек знает себя сам.

— Помню, мам, — сказал он. — Конечно, помню.

Они поговорили ещё пару минут, ни о чём, и попрощались. Он положил телефон на стол экраном вниз.

На полке над столом, среди книг и пары рамок с фотографиями, стоял маленький, потускневший от времени оловянный солдатик. Артём посмотрел на него.

Потом снова посмотрел в монитор.

Подвёл курсор к началу документа и в строке заголовка напечатал:

«Проект. Рабочее название — Мнемо.»

Сохранил файл. Закрыл ноутбук. Встал, выключил свет в кабинете и пошёл в спальню. По дороге заглянул в гостиную — Катя всё так же спала на диване. Он подумал, что надо бы её разбудить и отправить в кровать, но не стал. Просто постоял в дверях, посмотрел на неё.

В понедельник у него разговор с Игорем.

В понедельник, подумал он, всё будет по-другому.

Глава 2

Васильевский

Двор был квадратный, и в нём играли в квадрат.

Это была одна из тех закономерностей, которые в десять лет кажутся естественными, как смена дня и ночи: у двора на Евдокимова была форма квадрата, и старшие пацаны давным-давно расчертили мелом на асфальте линии, и всё лето мяч стучал между этими линиями, и каждый, кто выходил во двор, был втянут в этот стук помимо своей воли.

Артём вышел во двор в субботу, после обеда. Мама велела вернуться к шести — она пекла пирог с капустой к приезду тёти Веры, и пирог должны были есть всей семьёй, и опаздывать было нельзя. Часов у Артёма не было. Часы были у Серого — большой пластмассовый «Электроника», подарок отца за окончание восьмого класса. Серый был в углу двора и о чём-то спорил с Колей-Конопатым.

— Артём! — крикнул Серый, увидев его. — Иди сюда, нас не хватает.

Артём подошёл. Колян кивнул, как кивают уважаемому, но младшему. Это было приятно. Артёма приняли в дворовую иерархию ещё прошлым летом, после того как он не наябедничал родителям, когда Серый случайно разбил окно у Малышевых. Это был его пропуск, и он его берёг.

— Будем играть в три квадрата, — сказал Серый. — Ты, я, Колян, и Леха придёт. Лёшка! — крикнул он в сторону подъезда. — Иди уже, сколько можно!

Из подъезда вышел Лёшка, доедая что-то на ходу. У Лёшки всегда было что-то в руке — сушка, хлеб с сахаром, кусок сала на чёрном хлебе. Лёшка считал, что человек должен есть всегда, и в десять лет никто с этим не спорил.

Расчертили линии. Бросили жребий. Артёму выпало стоять в первом квадрате — лучший расклад: можно дольше всего держаться, прежде чем тебя выбьют. Серый встал во второй, Колян в третий, Лёшка в четвёртый — Лёшку всегда выбивали первым, потому что он не мог сосредоточиться, пока ел.

Мяч был старый, кожаный, тяжёлый после дождей. Серый подбросил его, и игра началась.

Артём поймал первый удар — мяч ушёл вбок, в сторону квадрата Коляна, и Колян не успел. Серый засмеялся.

— Молодец, — сказал он. — Так и надо.

В третьем подъезде на третьем этаже было окно. В этом окне иногда появлялась Лена. Лена училась на класс старше, у неё были две косы и веснушки на носу, и она никогда ни с кем во дворе не играла — только смотрела. Артём, играя, всё время держал краем глаза это окно. В этот раз окно было пустое. Но он всё равно играл хорошо, на всякий случай.

— Артёёёёёёём!

Голос мамы прорезал двор от пятого этажа. Артём поднял голову. Мама стояла у открытого окна, в халате, с поварёшкой в руке. На фоне неё угадывалась кухня — занавеска в мелкий цветочек, край холодильника.

— Артём, домой, через двадцать минут!

— Ма, ну ещё немножко!

— Я сказала, через двадцать минут! Тётя Вера уже едет!

Мама ушла в окно. Серый посмотрел на Артёма.

— Двадцать минут, — сказал он. — Ладно. Доиграем.

Они доиграли. Артёма выбили предпоследним — раньше Серого, но позже всех остальных. Это был достойный результат. Когда он шёл домой, асфальт был тёплый, и в воздухе пахло мокрой пылью — днём прошёл короткий дождь, а потом снова вышло солнце, и теперь от земли шёл запах, который Артём не умел назвать, но который означал лето.

В подъезде пахло варёной картошкой. На каком-то из этажей — Артём не знал, на каком, — кто-то всегда варил картошку, и подъезд жил в этом запахе постоянно, как корабль живёт в запахе моря. На лестнице у второго этажа Артём встретил Аллу Борисовну с третьего, она несла мусорное ведро.

— Здрасьте, Алла Борисовна.

— Здравствуй, Артёмушка. Маме привет.

В квартире пахло пирогом. Мама на кухне стояла над духовкой, спиной к двери, в халате, с волосами, собранными на затылке. Артём подошёл сзади и обнял её за пояс. Мама засмеялась — от щекотки.

— Иди мой руки. Тётя Вера через час будет.

— Бабушка приедет?

Мама на секунду замерла. Потом обернулась и улыбнулась — той улыбкой, которая у мамы появлялась последние два месяца, и которую Артём не научился ещё читать. В этой улыбке было что-то ускользающее, что-то, чего там раньше не было.

— Бабушка не приедет, сынок. Бабушка же…

— Я помню.

— Помнишь?

— Помню.

Бабушка умерла в марте. Сейчас был июнь. Артём помнил. Просто иногда забывал — на секунду, как сейчас, — и сразу же вспоминал, и всякий раз это было как маленький удар под ложечку, тихий и быстрый.

— Иди мой руки, — повторила мама и снова отвернулась к духовке.

* * *

Бабушка жила на Васильевском, на Восьмой линии. Это была старая квартира в старом доме — с высокими потолками, с лепниной по углам, с окнами, выходившими во двор-колодец. К бабушке ездили по воскресеньям. Это была традиция, которую завели ещё до рождения Артёма, и которая прекратилась только в марте.

До марта они ездили каждое воскресенье. С Дыбенко — на оранжевую ветку, через «Площадь Александра Невского», потом пересадка на зелёную, и до «Василеостровской». Артём знал этот маршрут наизусть, как знают молитву.

На эскалаторе он считал лампы. В каждом лестничном пролёте в потолке шли длинные люминесцентные лампы, одна за другой, и они отъезжали назад вместе с потолком. Артём считал. Иногда ему попадалось чётное число, иногда нечётное. Чётное — это было хорошо: значит, день будет удачный. Нечётное — не плохо, а просто никак, нейтрально. Зимой у «Площади Восстания» эскалатор был самый длинный, и там однажды Артём насчитал сорок восемь — чётное и круглое, два раза по двадцать четыре, что-то очень особенное, и в тот день у бабушки была шарлотка с яблоками, и Артём съел три куска.

Метро 90-х пахло деревом. Не свежим, не пиленым — а нагретым, старым, прокуренным деревом вагонов, которое за десятилетия впитало в себя весь подземный воздух. К этому запаху примешивался запах креозота от шпал и запах горелой пыли от вагонных моторов. Артём, став взрослым, не раз пытался описать этот запах, но описать его было нельзя — его можно было только узнать. Он входил в человека через ноздри, и этот человек становился жителем города.

Бабушка открывала дверь, не дожидаясь звонка. Она слышала их шаги в подъезде через два этажа.

— Маришенька, — говорила она маме. И обнимала её. — Артёмушка, — говорила она ему. И не обнимала, а клала большую сухую ладонь ему на голову, и держала эту ладонь несколько секунд, и в эти секунды Артём чувствовал себя кем-то очень важным.

В большой комнате у бабушки стоял телевизор «Рубин». Старый, ламповый, с круглыми ручками. Бабушка не любила его и почти не смотрела, но когда он работал, она комментировала. Особенно — рекламу.

В тот воскресный день — последний воскресный день, как окажется потом, — по телевизору шла реклама духов. Какая-то иностранная, импортная, с длинной женщиной в платье цвета слоновой кости, которая медленно поднималась по мраморной лестнице, и за её спиной стояла белая полуобнажённая фигура в позе стояния.

— Глянь, Артёмушка, — сказала бабушка, кивая на экран. — Статуй какой.

Артём посмотрел. Статуй на экране стоял неподвижно, и женщина прошла мимо него, и реклама закончилась.

— Ага, — сказал Артём.

Бабушка засмеялась. Она смеялась всегда так, словно что-то вспомнила про себя и не собиралась этим делиться.

В тот день она дала ему пирог с яблоками и стакан компота. И сказала маме что-то, что Артём не запомнил — какие-то взрослые слова, которые проходили мимо детских ушей. Потом они уехали. Бабушка стояла в дверях, держась одной рукой за косяк, и махала им, пока они шли к лифту. Артём оборачивался два раза. На втором обороте бабушка ему подмигнула.

* * *

Через две недели после этого бабушке стало плохо. Через три — она легла. Через два месяца — её не стало.

Похороны Артём почти не помнил. В памяти осталось только, что было очень холодно — март в тот год выдался жёсткий, с ледяным ветром, — и что мама в чёрном платке казалась маленькой, как девочка. И что отец один раз положил ей руку на плечо, и она сразу же её сняла, и Артём этого не понял.

Они вернулись с кладбища домой — в свою квартиру на Евдокимова, не на Васильевский. На Васильевский поехали только два дня спустя, когда надо было что-то делать с бабушкиными вещами. Мама сидела на кухне у бабушки и не могла встать. Отец молча поставил перед ней чашку чая. Она долго смотрела на эту чашку, а потом сказала:

— Лёша. Я не справлюсь.

— Справишься, — сказал отец.

— Я не справлюсь, Лёша.

Артём в это время стоял в коридоре и смотрел в большое зеркало в прихожей — старое, с пятнами по углам. В зеркале был мальчик в свитере, которого он не сразу узнал.

* * *

Алим появился в их жизни в апреле.

Артём помнил тот день, когда отец привёл его впервые. Это было воскресенье, и обычно по воскресеньям у них никого не бывало — после смерти бабушки воскресенья стали пустыми, мама не хотела никого видеть, и отец ходил по дому тихо, как по больнице. Но в то воскресенье отец сказал — будет гость. Знакомый. Хороший человек.

Алим был высокий, смуглый, с густыми чёрными бровями и широкой улыбкой. Он принёс торт «Птичье молоко» в коробке и бутылку коньяка. Маме он поцеловал руку. Артёму — протянул шоколадку «Алёнку» и сказал:

— Держи, племянник. Растёшь?

Артём кивнул. Шоколадка была тёплая, нагревшаяся в кармане Алима.

За столом Алим много говорил. Он говорил про свадьбу — у него летом была свадьба, он женился на девушке из Баку, и они должны были праздновать там, на родине. Он говорил, что родина — это всё, что родину нельзя забывать, что без родины человек никто. Отец слушал и кивал. Мама улыбалась, но Артём, который уже научился читать мамины улыбки, видел, что эта улыбка была вежливая.

После обеда Алим и отец ушли в кабинет — пить коньяк и разговаривать. Артём остался на кухне с мамой. Мама мыла посуду молча. В какой-то момент она остановилась, посмотрела в окно — за окном было серо, апрельский питерский день, небо как мокрая газета — и сказала, ни к кому не обращаясь:

— Лёшке нужен друг. Я понимаю.

Потом она снова стала мыть посуду.

* * *

Дальше всё произошло быстро. Артём не понимал, что именно произошло — только видел, что происходит.

В мае отец перестал ходить на завод. Завод закрыли — это Артём знал, об этом говорили в школе, у многих отцы там работали. Но отец не искал новую работу. Отец сидел дома и часто и долго разговаривал с Алимом по телефону, а потом куда-то уезжал и возвращался поздно.

В июне они начали показывать квартиру каким-то людям. Люди приходили парами, ходили по комнатам, заглядывали в кухню, о чём-то спрашивали отца, потом уходили. Мама в эти дни уходила гулять, чтобы не видеть. Артёма брала с собой. Они ходили по бульвару Красных Зорь, и мама держала его за руку, и говорила мало.

В июле Артём окончил пятый класс. Тетрадь с пятёрками за год лежала у него в ящике стола. Учительница Татьяна Сергеевна на последнем классном часе сказала: «Артём — гордость класса, желаю тебе хорошего лета». В конце августа она узнает, что он не вернётся.

В августе отец принёс домой большую сумку. Спортивная сумка, чёрная, на молнии. Положил её в шкаф в спальне. Артём заглянул туда вечером, когда родителей не было в комнате, и увидел внутри — деньги. Очень много денег. Доллары, пачки, перетянутые резинками. Артём никогда не видел столько денег. Он смотрел минуту, потом закрыл сумку и закрыл шкаф, и больше об этой сумке никому никогда не сказал.

Через два дня сумка из шкафа исчезла.

* * *

Они уехали восьмого ноября. Это был хмурый, мокрый день, с тем же мелким питерским дождём, который через двадцать лет будет идти в день, когда Артёму выплатят премию.

Отец грузил вещи в машину один. Машина была чужая — арендованный «уазик», с водителем, который сидел в кабине и курил, не выходя. Мама стояла у подъезда, в пальто, с сумкой в руке. Лицо у неё было неподвижное.

Артём вышел из квартиры последним. Он прошёл по комнатам — по своей, по родительской, по большой, — и каждая комната была пустая, и в каждой было эхо. На стенах остались светлые прямоугольники там, где висели картины. На полу — следы от мебели. Артём постоял в своей комнате и посмотрел в окно. Из окна был виден двор. Во дворе никого не было — был ноябрь, и дождь, и никто не играл в квадрат. Мел давно смыло.

В прихожей он надел куртку. Закрыл дверь. Ключ положил в карман — не от своей привычки, а потому что мама забыла его взять у него, и он не знал, что с ним делать.

В машине он сел сзади, у окна. Отец сел спереди, рядом с водителем. Мама — рядом с Артёмом. Машина тронулась.

Артём оглядывался. Он смотрел, как уезжает их подъезд, потом их двор, потом их дом целиком. На третьем этаже в окне он увидел Лену. Она смотрела вниз, на машину. Они встретились взглядами — на одну секунду, не больше. Артём не помахал. Лена тоже не помахала.

Машина свернула за угол, и дом пропал.

Дальше Артём не смотрел в окно. Он смотрел в пол машины, на резиновый коврик, на котором была нарисована стрелка и какие-то буквы. Мама рядом с ним молчала. В какой-то момент он почувствовал, что она положила руку ему на колено — большую тёплую руку, — и эта рука лежала на его колене долго, очень долго, всю дорогу до выезда из города, и потом ещё. Он не двигался, чтобы не сбросить эту руку. Он сидел и смотрел на коврик, и считал буквы на нём.

Букв было четыре.

Чётное.

* * *

Псков встретил их вечером. Они приехали уже в темноте, и Артём почти ничего не видел — только редкие фонари вдоль дороги, и потом какие-то пятиэтажки, похожие на питерские, но не такие, чужие, неправильные.

Квартира была на четвёртом этаже. Отец нёс сумки, тяжело дыша. Мама шла за ним. Артём шёл последним.

На лестничной клетке между третьим и четвёртым этажом он увидел солдатика.

Маленький, оловянный, с высоким кивером и со штыком. Он лежал у стены, у края ступеньки, как будто кто-то его обронил и не заметил. Краска на солдатике была облуплена. Один глаз стёрт. Штык был погнут — кто-то когда-то пытался его выпрямить.

Артём остановился. Он наклонился и поднял солдатика. Тот был холодный и неожиданно тяжёлый — не как пластмассовый, а настоящий, с весом.

— Артём, иди! — крикнула мама с верхнего пролёта.

Артём положил солдатика в карман куртки. Он почувствовал, как тот скатился вниз и лёг рядом с ключом от той — от другой — квартиры.

Ключ и солдатик. Один из прошлой жизни. Один из новой.

Артём поднялся на четвёртый этаж.

* * *

В ту ночь он лежал в новой комнате на новой кровати и не мог уснуть. Кровать была раскладная, родительская — старая, привезённая из бабушкиной квартиры на Васильевском. Простыни пахли чужим стиральным порошком. В углу комнаты стояли коробки — нераспакованные, перетянутые скотчем.

Из соседней комнаты доносились голоса. Тихие. Мама что-то говорила отцу — длинно, монотонно, без интонаций. Отец молчал. Иногда отвечал коротко — Артём не разбирал слов, только звук.

Артём лежал на спине и смотрел в потолок. Потолок был чужой — без той трещины, к которой он привык в питерской комнате. Он сунул руку под подушку и нащупал солдатика. Достал, посмотрел в темноте — глаз не различал детали, но рука помнила форму.

Где-то за стеной соседи смотрели телевизор. Шла какая-то реклама. Артём не видел её, но слышал — звук пробивался через стену, нечёткий, с комментариями диктора.