Последняя из Серебряных. Зов Глубины

Макар, копавшийся в своих пробирках за столом, поднял голову. Темноволосый, с аккуратной бородкой и в очках в тонкой оправе, он выглядел как типичный учёный, которым, собственно, и являлся. На нём был лабораторный халат, надетый поверх футболки.

— Я просто хочу взять образец слюны, — заявил он. — Это же не сложно, правда? Один плевок — и я отстану.

— Макар, — Матвей устало потёр переносицу. — Если ты попросишь у неё плевок, я лично вылью твои пробирки в унитаз.

— Это не научный подход!

Елисей, стоявший у мольберта, ничего не сказал. Он просто улыбнулся своей обычной мягкой улыбкой и продолжил смешивать краски. Рыжеватые кудри обрамляли его лицо, а руки были вечно перепачканы. На нём была простая серая футболка и джинсы с пятнами краски. Он был самым тихим в компании, но Матвей знал, что именно Елисей замечает то, что ускользает от других.

Ровно в восемь в дверь постучали. Матвей пошёл открывать, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Он распахнул дверь и замер. Эда стояла на пороге. На ней было белое платье. Платиновые волосы струились по плечам, в ушах поблёскивали крошечные жемчужины, а на шее висел тот самый кулон с каплей океанской воды и серебристой чешуйкой. В руках она держала пластиковую бутылку с водой — свою неизменную спутницу. Она улыбнулась ему, и у Матвея внутри всё перевернулось.

— Привет, — сказала она. — Я не опоздала?

— Ты вовремя, — он взял её за руку и ввёл внутрь.

— Ребята, знакомьтесь. Это Эда.

В комнате повисла тишина. Гера перестал играть, смычок замер в воздухе. Савва спрыгнул с турника и приземлился на ноги с кошачьей грацией, его тёмные глаза оценивающе уставились на гостью. Влад оторвался от ноутбука и, прищурившись, разглядывал её с таким видом, будто сканировал на вирусы. Макар выронил пробирку, и она со звоном покатилась по столу. Елисей замер с кистью в руке, и его взгляд стал каким-то странным. Не испуганным, а скорее заворожённым.

Эда выдержала паузу, обвела всех взглядом и улыбнулась.

— Здравствуйте. Приятно познакомиться.

— Ого, — выдохнул Влад, первым нарушив молчание. — Матвей, ты не преувеличивал. Она правда нереальная.

— В каком смысле? — насторожился Матвей.

— В хорошем, — поспешно добавил Влад. — В смысле, модель. Ты где её нашёл? В каком-нибудь секретном каталоге?

— В библиотеке, — ответила Эда спокойно. — Я читала книгу, он читал книгу. Так бывает.

Савва подошёл ближе. Он двигался плавно, как хищник, и остановился в паре шагов, разглядывая Эду. Потом обошёл её по кругу, почти по-звериному. Эда стояла неподвижно, только слегка повернула голову, следя за ним.

— Холодная, — сказал он наконец. — От тебя веет холодом. Как от проруби.

— Савва! — шикнул Матвей.

— Что? Я чувствую. У неё температура тела ниже нормы. И глаза… — он прищурился. — Странные глаза.

— Савва, ты спортсмен, а не экстрасенс, — фыркнул Влад. — Девушка просто бледная. Модельная внешность. Не всем же загорать на пляже, как ты.

— Я не загораю, я тренируюсь на свежем воздухе, — поправил Савва. — Это разные вещи.

Эда спокойно выдержала его взгляд.

— У меня просто плохое кровообращение, — сказала она. — Врачи говорят, бывает.

— Врачи? — оживился Макар, подходя с пробиркой в руке. — А что конкретно говорят? Какие анализы сдавала? У тебя очень необычная кожа — гладкая, почти без пор. И цвет… Как у амфибий. Можно образец слюны?

Эда отшатнулась, и Матвей заслонил её собой.

— Макар, я же предупреждал! — рявкнул он.

— Я просто интересуюсь! — обиделся Макар. — Биоинженерия — моё призвание. Я должен понимать, с чем мы имеем дело!

— Она не дело, она девушка, — отрезал Матвей.

Гера подошёл ближе и протянул руку.

— Гера, — представился он. — Рад познакомиться. Извини за этих варваров. Они хорошие, просто иногда забывают, что такое манеры.

Эда пожала его руку. И в тот же миг струны виолончели, стоявшей в углу, издали жалобный, протяжный звук и лопнули. Все вздрогнули и обернулись. Одна струна ещё вибрировала, другая безжизненно повисла.

— Ничего себе, — присвистнул Влад. — Гера, ты что, перетянул?

— Я их утром настраивал, — Гера нахмурился и посмотрел на свои пальцы, потом на Эду. — Они были в идеальном состоянии. Я не понимаю…

Эда виновато улыбнулась и отдёрнула руку.

Елисей всё это время молчал, не сводя с Эды глаз. Потом он отложил кисть, вытер руки тряпкой и подошёл ближе.

— Можно я тебя нарисую? — спросил он тихо. — Прямо сейчас. У тебя очень интересное лицо. Свет ложится необычно.

Эда посмотрела на него, потом на Матвея. Тот пожал плечами.

— Хорошо, — кивнула она.

Елисей усадил её в кресло у окна, из которого открывался вид на закатный океан. Он поставил перед собой чистый холст, взял уголь и начал рисовать — быстро, уверенно, словно его рука двигалась сама по себе. Остальные расселись вокруг, наблюдая за процессом. Савва сел на диван и продолжил делать вид, что разминается, но его взгляд то и дело возвращался к Эде. Влад открыл ноутбук и что-то печатал, но уголком глаза следил за гостьей. Гера взял гитару и начал тихо перебирать струны, наигрывая что-то меланхоличное. Макар смирился с поражением и уселся на подоконник, записывая наблюдения в блокнот. Матвей присел на подлокотник кресла, где сидела Эда, и взял её за руку. Она благодарно сжала его пальцы. От неё действительно исходил холод, но он уже привык. Больше того — этот холод стал для него символом чего-то настоящего, нездешнего.

— Как тебе они? — спросил он тихо.

— Странные, — ответила Эда, но в её голосе не было осуждения. — Но хорошие. Я чувствую.

— Они лучшие, — улыбнулся Матвей. — Просто не сразу это показывают.

Влад внезапно оторвался от ноутбука и подошёл к ним, держа в руках маленький планшет.

— Слушай, Эда, — начал он осторожно. — У меня странный вопрос. Можно я тебя сниму? Просто на камеру. Для эксперимента.

— Зачем? — спросила она.

— Ну… — Влад замялся. — Я тут проверял кое-что. Отражения, блики… И заметил странность. Когда ты стоишь перед зеркалом или экраном, изображение искажается. Будто тебя нет.

В комнате снова повисла тишина. Все замерли. Эда спокойно посмотрела на Влада.

— Ты очень наблюдательный, — сказала она. — Это опасно.

— Что опасно?

— Замечать то, что не замечают другие.

Влад сглотнул, но не отступил.

— Я просто хочу понять. Это какая-то аномалия? Ты вообще человек?

— Влад! — рявкнул Матвей, вскакивая. — Ты офигел?!

— Нет, подожди, — Эда подняла руку, останавливая его. — Он имеет право спрашивать. Вы все имеете. Вы — его друзья. Вы видели странные вещи сегодня: лопнувшие струны, холод, отсутствие отражения. Вы думаете, что я обычный человек. Но это не так.

Она встала, и все невольно подались назад. Даже Савва напрягся.

— Я не человек, — сказала Эда спокойно. — Я русалка. Последняя принцесса Кораллии, подводного королевства, которое было уничтожено два года назад. Я скрываюсь здесь, во Флориане, от того, кто убил моих родителей. И если вы боитесь меня — я пойму. Я уйду.

Тишина стала звенящей. Первым очнулся Савва. Он медленно поднялся с дивана и подошёл к Эде вплотную.

— В каком смысле русалка? — сказал он.

Эда подошла к большому аквариуму, который стоял в углу — Макар держал там каких-то экзотических рыбок для своих экспериментов. Опустила руку в воду. И Матвей увидел, как по её пальцам, от кончиков до запястья, начала расползаться чешуя — мелкая, серебристая, переливающаяся в свете гирлянд. Чешуя поползла выше, но Эда отдёрнула руку, и она исчезла, втянулась обратно под кожу.

Все молчали. Савва стоял неподвижно, переваривая увиденное.

— Охренеть, — выдохнул он наконец.

— Это ещё не всё, — тихо сказал Елисей.

Он повернул мольберт к остальным. На холсте был портрет Эды — безусловно, она. Тонкие черты, платиновые волосы, платье белого цвета. Но глаза. Глаза на портрете были другими. Не живыми, голубыми, а глубокими, чёрными, с сияющей голубизной в зрачках. И в этих глазах угадывалась бездна. Пугающая, затягивающая, бесконечная. Словно из них смотрело что-то древнее и непостижимое.

— Я такого не рисовал, — сказал Елисей растерянно. — Клянусь. Я хотел нарисовать её настоящую. А получилось это.

Эда подошла к портрету. Посмотрела на него долгим взглядом. На её лице мелькнуло странное выражение — не испуг, а скорее грустное узнавание.

— Это я, — сказала она тихо. — Это то, что внутри. То, что я пытаюсь скрыть. То, что осталось от моего мира.

Она протянула руку и коснулась холста. И в тот же миг в лофте погас свет. Все гирлянды, лампы, экран ноутбука — всё выключилось одновременно. Комната погрузилась в темноту, освещаемую только лунным светом, льющимся из окон.

— Авария? — предположил Влад дрожащим голосом.

— Нет, — ответил Гера. — Я слышу странный звук.

Из угла, где стояла виолончель, донёсся низкий, вибрирующий гул. Лопнувшие струны зазвенели, запели сами собой, создавая жутковатую, потустороннюю мелодию. Все замерли.

Эда отдёрнула руку от портрета. Свет замигал и зажёгся снова. Гул прекратился.

— Ничего себе, — выдохнул Влад, опускаясь на стул. — Девушка, у вас мощная магия. Или что это было?

Эда виновато улыбнулась.

— Простите. Я не хотела вас пугать. Просто иногда эмоции выходят из-под контроля.

Савва подошёл к Матвею и отвёл его в сторону, подальше от остальных.

— Твоя девушка — ходячая аномалия, — сказал он тихо, но жёстко. — Ты это понимаешь? У неё нет отражения, она гасит свет, рвёт струны, и от неё веет холодом, как из морозилки. И это только то, что мы увидели за полчаса. Ты уверен, что это безопасно?

— Савва, она не опасна, — попытался возразить Матвей.

— Откуда ты знаешь? — Савва схватил его за плечо. — Я не говорю, что она плохая. Я говорю, что мы не знаем, с чем имеем дело. Ты говорил, что она русалка. Ладно, допустим. Но что ещё она скрывает? И кто за ней охотится? Ты спрашивал?

Матвей сглотнул.

— Она расскажет. Когда будет готова.

Савва посмотрел на него долгим взглядом, потом отпустил плечо.

— Ладно. Твоя жизнь. Но если что — мы рядом. И мы будем наблюдать.

Он вернулся к остальным. Матвей подошёл к Эде и взял её за руку. Она посмотрела на него с благодарностью.

— Всё в порядке? — спросила она.

— Да, — ответил он. — Просто они привыкают. Ты была великолепна.

— Я была собой.

— Именно это и великолепно.

Остаток вечера прошёл в более спокойной обстановке. Эда рассказала друзьям немного о себе — без подробностей о Мороке и Сердце, но достаточно, чтобы они поняли: она не враг. Она жертва, беглянка, которая ищет убежище. Савва, хоть и оставался настороже, больше не задавал провокационных вопросов. Влад, преодолев шок, начал сыпать идеями, как можно использовать её способности для взлома систем. Макар сдержался и не попросил образец слюны повторно. Гера, починив струны, сыграл для неё короткую мелодию — нежную, как плеск волн. Эда слушала, закрыв глаза, и на её лице разливалось спокойствие. Елисей молча рисовал новый портрет, на этот раз акварелью, и на нём глаза Эды были просто голубыми — глубокими, но человеческими.

Когда часы показали полночь, Эда поднялась.

— Мне пора, — сказала она. — Спасибо за вечер. Вы все очень хорошие.

— Приходи ещё, — сказал Гера.

— Обязательно, — кивнула она.

Матвей проводил её до двери. Они вышли на крышу — отсюда открывался потрясающий вид на ночной океан, сверкающий в лунном свете.

Эда остановилась у парапета, глядя на воду.

— Твои друзья боятся меня, — сказала она тихо.

— Они просто не понимают, — ответил Матвей, вставая рядом.

— А ты понимаешь?

— Я хочу понять.

Она повернулась к нему, и лунный свет залил её лицо, делая его ещё более неземным. Кулон с каплей воды мерцал на её груди.

— Ты особенный, Матвей, — сказала она. — Ты даже не знаешь, насколько.

Она привстала на цыпочки и поцеловала его — нежно, почти невесомо. Её губы были прохладными, но в этом поцелуе было столько тепла, что у Матвея закружилась голова.

— До завтра? — спросил он, когда она отстранилась.

— До завтра.

Она пошла к лестнице, но на полпути обернулась.

— Матвей… будь осторожен. То, что я показала сегодня — это только начало. Мой мир опасен. И я не хочу, чтобы ты пострадал из-за меня.

— Я сам решу, из-за кого мне страдать, — улыбнулся он.

Эда покачала головой, но в её глазах мелькнула искорка нежности. Она скрылась в темноте лестницы, и Матвей остался один на крыше, глядя на океан. Он чувствовал, что его жизнь окончательно и бесповоротно изменилась. И он был готов к тому, что будет дальше. Даже если это дальше — война с древним богом из морских глубин.

Когда он вернулся в лофт, друзья сидели молча, переваривая увиденное. Савва подошёл к нему и хлопнул по плечу.

— Если она тебя обидит, я её утоплю, — сказал он.

— Если она тебя спасёт, я её расцелую. Но пока — я просто буду рядом. Идёт?

— Идёт, — улыбнулся Матвей.

Они все уселись на диван и долго ещё обсуждали произошедшее, строя теории и планы.

ГЛАВА 4

После того вечера в лофте прошло ещё два дня. Два дня, в течение которых Матвей чувствовал себя так, будто балансирует на канате, натянутом над пропастью. С одной стороны — привычный мир: университет, лекции, друзья, которые теперь смотрели на него с новой смесью любопытства и беспокойства. С другой — Эда, которая с каждым часом становилась всё более реальной и всё более невероятной.

Они переписывались — точнее, он писал ей сообщения, а она отвечала коротко, но всегда тепло, — и пару раз пересекались в парке, но всё это было мимолётно, на бегу. Матвею нужно было больше. Ему нужно было остаться с ней наедине, без посторонних глаз, без вопросов и недоверчивых взглядов. Он хотел понять, что между ними происходит. И, если честно, он просто хотел быть рядом с ней — дышать с ней одним воздухом, чувствовать холод её кожи, смотреть в эти бездонные глаза.

Он позвонил ей вечером в пятницу, когда солнце уже начало клониться к горизонту, окрашивая небо над Флорианой в умопомрачительные оттенки оранжевого, розового и фиолетового. В такое время город становился особенно красивым — океан сверкал, как расплавленное золото, пальмы отбрасывали длинные тени, а воздух наполнялся прохладой и запахом соли.

— Эда, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя сердце колотилось как бешеное. — Ты свободна сегодня? Я хочу тебе кое-что показать.

— Что именно? — её голос, как всегда, был мягким и чуть вибрирующим.

— Сюрприз. Встретимся на старом пирсе? Там, где мы были в первый раз? В восемь?

Пауза.

— Хорошо. Я приду.

Матвей положил трубку и выдохнул. Он сам не знал, зачем позвал её именно туда. Старый пирс на окраине Флорианы, заброшенный ещё лет двадцать назад, был местом странным и немного жутким. Деревянные брёвна, покрытые ракушками и водорослями, уходили далеко в океан, а на конце пирса стоял полуразрушенный маяк, который уже давно не работал. Днём там иногда гуляли туристы, но к вечеру место пустело, и оставались только чайки да шум волн. Матвей любил приходить туда, когда нужно было подумать. Там, на краю пирса, где под ногами плескалась тёмная вода, он чувствовал себя одновременно маленьким и бесконечно свободным. И сегодня он хотел разделить это чувство с ней.

Он пришёл за полчаса до назначенного времени. Океан сегодня был неспокойным — с утра дул сильный ветер, и волны с грохотом разбивались о брёвна, вздымая тучи брызг. Небо затягивало тучами, идущими с горизонта, и Матвей подумал, что, возможно, снова будет дождь. Эта мысль его не испугала, а наоборот — обрадовала. В дожде Эда была особенно прекрасна.

Он прошёл по скрипучим доскам до самого конца пирса, туда, где маяк возвышался над водой, и сел на край, свесив ноги. В руках он держал небольшой букет — не розы, это было бы слишком пошло, а полевые цветы, которые он нарвал по дороге: ромашки, васильки, какие-то жёлтые пушистые шарики, названия которых он не знал. Ему казалось, что Эде понравится что-то простое, живое, пахнущее солнцем и землёй.

Она появилась ровно в восемь. Матвей услышал её шаги по доскам — лёгкие, почти неслышные, — и обернулся. Эда шла к нему, и ветер трепал её платиновые волосы, развевая их за спиной, как флаг. На ней было платье белого цвета. В ушах поблёскивали жемчужные серьги, на шее висел кулон, который он подарил. Она улыбалась, но в её глазах Матвей заметил тень — лёгкую, едва уловимую, но он уже научился её различать. Что-то её тревожило.

— Привет, — сказал он, поднимаясь и протягивая ей букет.

Эда остановилась, глядя на цветы. На её лице отразилось сложное чувство — удивление, радость и что-то ещё, похожее на испуг.

— Это мне? — спросила она.

— Тебе. Ты говорила, что там, откуда ты родом, цветы не дарят. Я решил исправить.

Она взяла букет осторожно, как величайшую драгоценность. Поднесла к лицу, вдохнула запах. И вдруг чихнула — звонко, по-детски.

— Будь здорова! — улыбнулся Матвей.

Эда чихнула ещё раз, потом ещё. Глаза её заслезились, она прижала букет к груди и рассмеялась — искренне, открыто.

— Прости, — сказала она, вытирая глаза. — Я совсем забыла, как сильно пахнут ваши цветы. Там, у нас, водоросли пахнут иначе. А здесь… здесь всё такое яркое. Я не привыкла.

— Может, убрать их? — встревожился Матвей.

— Нет! — она прижала букет крепче. — Это самое прекрасное, что мне дарили. Я просто… адаптируюсь.

Она снова вдохнула аромат, на этот раз осторожно, и улыбнулась.

— Спасибо, Матвей. Ты даже не представляешь, что для меня значат эти маленькие жесты.

Они сели на край пирса, свесив ноги над водой. Волны внизу пенились и бились о брёвна, обдавая их солёными брызгами. Небо окончательно затянуло тучами, и первые капли дождя упали на доски. Эда подставила лицо дождю и закрыла глаза.

— Я люблю дождь, — сказала она тихо. — Он напоминает мне о доме.

— Расскажи о доме, — попросил Матвей. — Не о легендах и не о войне. О том, что ты любила. О простых вещах.

Эда открыла глаза и посмотрела на горизонт, где океан сливался с тёмным небом.

— Я любила плавать в коралловых садах, — начала она, и голос её стал мягким, мечтательным. — Там росли светящиеся анемоны — они переливались всеми цветами: синим, зелёным, розовым. Если провести рукой, они закрывались и снова открывались, как цветы на суше. Я любила играть с дельфинами — они очень умные, почти как люди, только добрее. У них есть имена, и они помнят всех, кого встречали. Ещё я любила слушать песни китов. Это не просто звуки, это целые истории — о прошлом, о будущем, о том, что скрыто в глубинах. Моя мама… — её голос дрогнул. — Мама научила меня понимать их. Она говорила, что в песнях китов спрятана вся мудрость океана.

Матвей слушал, затаив дыхание. Он пытался представить этот мир — яркий, живой, полный чудес, — и у него не получалось. Это было слишком далеко от всего, что он знал. Но он видел, как светлеет лицо Эды, когда она говорит об этом, и понимал: вот оно, её настоящее я. Не изгнанница, не беглянка, а принцесса волшебного подводного королевства, которая потеряла всё.

— Ты скучаешь, — сказал он, не спрашивая, а утверждая.

— Каждую секунду, — ответила она. — Но я не могу вернуться. Пока не могу. Морок всё ещё там, в Бездне. Он затаился, но он жив. Я чувствую его. И если я вернусь без Сердца, без силы, он уничтожит меня.

— А где Сердце? — осторожно спросил Матвей.

Эда покачала головой.

— Не здесь. Не сейчас. Это слишком опасно — даже говорить об этом. Морок чувствует, когда произносят его имя, когда думают о Сердце. Он как паук в центре паутины. Любая вибрация — и он узнает.