Последняя из Серебряных. Зов Глубины

Последняя из Серебряных. Зов Глубины

Rayana Show

© Rayana Show, 2026

ISBN 978-5-0070-1651-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ГЛАВА 1

Июнь во Флориане — это время, когда город окончательно сходит с ума от жары и влажности. Океан, который плещется буквально в двух шагах от любого района, не спасает, а наоборот — добавляет в воздух столько соли и воды, что дышать становится тяжело, будто лёгкие заполняются тёплым сиропом. Асфальт на набережных плавится, оставляя следы от каблуков и шин, пальмы, высаженные вдоль главных проспектов, стоят поникшие, словно стесняются своей неуместной тропической пышности среди бетона и стекла, а местные жители передвигаются короткими перебежками от кондиционера к кондиционеру, проклиная тот день, когда их предки решили основать город именно здесь, а не где-нибудь на севере, где снег и прохлада.

Матвей любил эту жару. Любил её за то, что она делала мир честным и оголённым. В такую погоду невозможно притворяться кем-то, кем ты не являешься. Ты либо обливаешься потом, страдаешь и мечтаешь о холодном душе, либо принимаешь этот зной как часть себя, как ритм, в котором бьётся сердце города. Он шёл через образовательный городок Флорианского университета, огромного комплекса из стекла, бетона и зелени, раскинувшегося на холмах над океаном, и чувствовал, как футболка прилипает к спине, а солёный ветер с залива путается в волосах. В одной руке он держал потрёпанный рюкзак с ноутбуком и конспектами, в другой — пластиковую бутылку с водой, уже третью за сегодня.

Он учился на втором курсе исторического факультета, и тема его курсовой звучала так, будто её придумал какой-то романтик-неудачник, который слишком много читал сказок в детстве: «Образ водных духов в фольклоре прибрежных народов и его отражение в городской мифологии Флорианы XIX—XXI веков». Научный руководитель, профессор Аркадий Семёнович Воронов, сухонький старичок с бородой, на последней консультации заявил, поправляя очки в тонкой золотой оправе: «Матвей, голубчик, вы выбрали прекрасную тему. Вода вокруг нас повсюду. Океан, залив, каналы, фонтаны. Флориана стоит на воде, как Венеция, только с небоскрёбами. Ищите, наблюдайте, впитывайте. Мифы не умирают, они просто прячутся под слоем асфальта и хлорки. Умейте видеть».

Матвей тогда хмыкнул про себя, но совет запомнил. Он вообще много что запоминал из того, что говорил профессор, даже если это звучало как бред. И теперь, проходя мимо очередного фонтана — а их во Флориане было немерено, от мраморных чаш на центральных площадях до скромных питьевых фонтанчиков в парках, — он всматривался в воду с таким вниманием, будто ожидал, что оттуда вот-вот высунется русалка и помашет ему перепончатой рукой. Он, конечно, не верил в русалок. Ему было двадцать два, он был взрослым, рациональным человеком, который умел отличать научные факты от бабушкиных сказок. Но в том, что вода во Флориане обладала каким-то особым, почти мистическим характером, он уже убедился. Она была повсюду — в старых коллекторах под городом, куда не ступала нога человека десятилетиями, в тёмной глади залива, в подземных речушках, закованных в бетонные трубы, в бесконечных каналах, прорезающих старый город. Иногда, глядя на эту воду, Матвей ловил себя на странном, щекочущем нервы ощущении: она смотрит на него в ответ. Не угрожающе, нет — скорее с любопытством, как зверь, который ещё не решил, друг ты ему или добыча.

Университетская библиотека встретила его спасительной прохладой кондиционеров и запахом старой бумаги. Этот запах — терпкий, чуть сладковатый, с нотками пыли, времени и едва уловимого аромата морской соли, который проникал даже сюда, сквозь толстые стены и фильтры вентиляции, — был для Матвея лучшим на свете. Он прошёл через турникеты, показал студенческий билет и направился в читальный зал редких книг и рукописей. Это было особое место: высокие арочные окна выходили на старый порт, длинные дубовые столы хранили на себе следы тысяч локтей, чернильных пятен и, возможно, чьих-то пролитых слёз над дипломом, а воздух здесь был плотным от тишины и сосредоточенности.

Он заказал по электронному каталогу не просто фольклорные сборники — это было бы слишком банально, — а кое-что особенное: древние карты подземных вод Флорианы, составленные ещё в восемнадцатом веке, когда город только начинал строиться и реки текли по поверхности, а не в трубах под мостовыми. На прошлой неделе, роясь в архивах, он наткнулся на странную пометку на полях одной из рукописей, посвящённой местным легендам. Кто-то аккуратным, почти каллиграфическим почерком вывел два слова: «Серебряный кланъ». Рядом был нарисован крошечный символ — круг с расходящимися лучами, похожий на стилизованное солнце или, может быть, глаз. Ни в одном справочнике, ни в одной энциклопедии, ни в одном поисковике Матвей не нашёл упоминаний о таком клане. Это могло быть ошибкой, чьей-то шуткой или чем-то, что заставило его сердце биться чаще при одной мысли. Он чувствовал: за этими двумя словами что-то скрывается. Что-то важное. Что-то, что может перевернуть его скучную студенческую жизнь.

Он устроился за столом у окна, раскрыл ноутбук с наклейкой в виде осьминога на крышке, которую он прилепил в шутку ещё на первом курсе, и приготовился ждать. Минут через двадцать к его столу бесшумно подошла библиотекарь, строгая женщина в очках с золотой оправой, с пучком седых волос на затылке, и с тихим, но весомым стуком положила перед ним тяжёлую картонную папку.

— Держите, молодой человек. Только в читальном зале. И, умоляю, не ставьте на документы стаканы с водой, — отчеканила она тоном, не терпящим возражений, и удалилась, цокая каблуками по паркету, оставляя за собой шлейф запаха старомодных духов.

Матвей кивнул, принимая папку как священную реликвию. Осторожно развязал верёвки, откинул картонную крышку и замер. Карты были потрясающие — старые, выцветшие, с нанесёнными от руки руслами рек и ручьёв, которых давно уже не существовало на поверхности. Они текли где-то там, внизу, под километрами асфальта, бетона и стекла, под фундаментами небоскрёбов и торговых центров, под шумными проспектами и тихими скверами.

Матвей провёл пальцем по тонкой синей линии, обозначавшей приток подземной реки, что когда-то впадала в залив прямо под тем местом, где сейчас стоял их университет, и вдруг почувствовал, как по коже пробежал холодок — странный, неуместный в этой прогретой кондиционированной тишине. Ему показалось, что линия под его пальцем на мгновение стала ярче, словно подсветилась изнутри голубоватым, пульсирующим светом. Он моргнул, отдёрнул руку, наваждение исчезло. И тут его ноутбук начал сходить с ума.

Экран покрылся рябью, как старый телевизор без сигнала. Изображение задрожало, пошло полосами, а потом по центру проступили странные символы — не кириллица, не латынь, нечто совершенно иное, угловатое и одновременно плавное, похожее на письменность, созданную для того, чтобы её читали под водой, при тусклом свете кораллов. Символы вспыхнули голубым и погасли. Ноутбук выключился. Полностью. Даже индикатор зарядки перестал гореть, хотя аккумулятор был заряжен на сто процентов. Матвей похлопал по клавиатуре, нажал кнопку включения — ноль реакции. Он снова нажал, уже с силой, готовый выругаться вслух, но библиотечная тишина, казалось, имела физический вес и давила на плечи, заставляя сдерживаться.

— Да что за… — прошептал он, с досадой глядя на чёрный экран.

Он поднял глаза, чтобы осмотреться — может, у кого-то ещё техника глючит? Может, это какая-то аномалия, вспышка на солнце или проблемы с электричеством? — и замер.

За соседним столом, у самого окна, выходящего на залитую солнцем площадь с фонтаном, сидела девушка. Матвей мог поклясться, что минуту назад, когда он садился и оглядывал зал, там никого не было. В это время дня читальный зал пустовал — только пара задремавших старичков в углу да он сам, студент, решивший провести летний день в пыльных архивах. Но теперь она сидела там, и солнечный свет, пробившийся сквозь облака, падал прямо на неё, высвечивая каждую деталь с фотографической, почти болезненной чёткостью. У Матвея перехватило дыхание. Девушка была не просто красива — красивых девушек во Флориане хватало, они гуляли по набережным в коротких юбках и топах, загорелые, улыбчивые, яркие. Она была другой. Совершенно, абсолютно, пугающе другой.

Длинные волосы цвета платины с холодным металлическим отливом, как у расплавленного серебра, свободно струились по её плечам и падали на спину, доставая почти до пояса. В солнечном свете они отливали лунным сиянием, создавая вокруг её головы едва заметный, мерцающий ореол, словно она была не человеком, а сошедшим со страниц фэнтези эльфийским созданием. Кожа — фарфоровая, почти прозрачная, с голубоватым оттенком, как у тех дорогих статуэток, что его бабушка держала в серванте и запрещала трогать руками. Ни грамма загара, ни намёка на летний румянец, ни одной веснушки, которые обычно щедро рассыпает по носам флорианское солнце. Тонкие, аристократичные черты лица: высокие скулы, чуть заострённый подбородок, пухлые губы бледно-розового оттенка, которые она слегка сжимала, читая, — всё это выглядело так, будто было выточено искусным скульптором из цельного куска мрамора, а затем оживлено.

Но главное — глаза. Глаза были невероятного, невозможного цвета. Небесно-голубые, но с такой глубиной и прозрачностью, что казалось, в них можно нырнуть и никогда не вынырнуть. Радужка переливалась оттенками льда и морской воды, а в зрачках мерцали крошечные искорки — голубоватые, едва заметные, как свет планктона в ночном океане. В этих глазах было что-то древнее. Что-то такое, что не вязалось с её юным лицом, с лёгким летним платьем цвета морской волны, с тонкой ниткой бледного голубого камня на шее, который, казалось, сам излучал слабый свет.

Она читала книгу. Матвей скосил глаза — по корешку он узнал трёхтомник «Поэтические воззрения славян на природу» Афанасьева, тот самый, который сам откладывал на завтра, планируя использовать для курсовой. Она сидела, подперев подбородок тонкой, изящной рукой, и читала с таким спокойным, невозмутимым выражением лица, будто всё происходящее вокруг — и библиотека, и Флориана, и сам этот мир — было для неё лишь декорацией.

Их взгляды встретились. На мгновение Матвею показалось, что мир вокруг исчез. Исчезли стеллажи с книгами, исчезли лампы, исчез солнечный свет за окном. Остались только её глаза — бездонные, сияющие, и тихий, едва слышный шум воды в ушах. Этот шум был похож на плеск волн о далёкий берег, на шёпот подводного течения, на зов, который он слышал когда-то в детстве, засыпая под шум прибоя. Странное ощущение, похожее на лёгкое головокружение, прокатилось по телу от макушки до пяток. Ему показалось, что он слышит чей-то далёкий голос — не слова, а мелодию, низкую и тягучую, как песня кита, которую он однажды слышал.

А потом за окном сверкнула молния. Матвей вздрогнул и обернулся. Небо, ещё минуту назад ясное и голубое, стремительно затягивало свинцовыми, тяжёлыми тучами. Они сгущались с невероятной, пугающей скоростью. Ветер ударил в окна, заставив стёкла задребезжать, и начался дождь. Но это был не просто дождь. Капли, размером с крупную горошину, обрушились на город отвесной, непроницаемой стеной. Они барабанили по крыше, по подоконникам, по стёклам с такой силой, что библиотечный зал наполнился гулом, похожим на рокот водопада. Люди за соседними столами заворочались, кто-то подошёл к окну, качая головой и глядя на внезапный потоп. Матвей снова повернулся к девушке. Она смотрела на дождь, и на её губах играла лёгкая, едва заметная улыбка. В этой улыбке было что-то тёплое, родное, почти интимное, как будто она встретила старого друга, с которым её разлучили на долгие годы. Капли стекали по стеклу за её спиной, создавая причудливые, извилистые узоры.

И в какой-то момент Матвей заметил странность: дождь за окном, казалось, подчинялся ей. Сначала одна капля застыла на стекле прямо напротив её лица. Потом вторая, третья. Они не падали, а висели, дрожа, и формировали вокруг её отражения сияющий ореол — идеальный круг из тысяч крошечных водяных линз. Свет, преломляясь в них, создавал радужные блики, и на секунду Матвею показалось, что он видит в этом круге не библиотеку и не залитую дождём площадь, а что-то другое — тёмную, бескрайнюю воду, светящиеся кораллы, чьи-то тени, плывущие в глубине, и огромный, мерцающий город из белого камня.

Наваждение длилось мгновение. Девушка моргнула, и капли сорвались вниз, продолжив свой обычный путь по стеклу, сливаясь в ручейки и исчезая в раме. Матвей протёр глаза. Ноутбук рядом с ним внезапно ожил — экран загорелся, показывая рабочий стол, как ни в чём не бывало. Индикатор зарядки мирно горел зелёным. Матвей тупо уставился на экран, потом снова на девушку. Она закрыла книгу. Мягко, почти беззвучно. Поднялась из-за стола, и её движение было плавным, текучим — она не шла, а словно плыла по воздуху, едва касаясь пола. Она направилась к выходу из читального зала, проходя мимо его стола. Матвей снова поднял глаза и встретился с ней взглядом. На этот раз её глаза были ближе, и он смог разглядеть то, что ускользало от него на расстоянии: в самой глубине её зрачков горел крошечный голубоватый огонёк. Он мерцал, пульсировал, как живой, и в этом мерцании было что-то гипнотическое, манящее и одновременно пугающее. Она прошла мимо, и Матвей почувствовал запах — свежий, чистый, прохладный. От неё пахло водой. Не духами, не мылом, а именно водой — речной, озёрной, с лёгким оттенком влажного камня и далёкого морского бриза. Странный, невозможный запах для душной библиотеки, пропитанной ароматом старой бумаги и пыли. Матвей сидел, не в силах пошевелиться. А потом его словно ударило током.

— Чёрт! — выдохнул он, вскакивая с места.

Он судорожно захлопнул папку с картами, даже не завязав верёвки, схватил рюкзак и бросился к выходу, на ходу бросив библиотекарше:

— Я завтра продлю! Извините, срочно!

Он выбежал в холл, потом на широкую лестницу, потом на улицу и замер на пороге. Ливень не просто шёл — он бушевал. Тёплый, почти парной, он обрушился на город сплошной стеной, превращая улицы в реки, а площади — в озёра. Капли барабанили по асфальту, по листве пальм, по крышам машин. Воздух наполнился озоном и влагой, дышать стало легко, как после грозы в горах. Люди с визгом прятались под козырьки, под навесы. Асфальт парил, поднимая клубы тумана, и весь мир вокруг превратился в размытую, акварельную картину.

Матвей оглядывался по сторонам, промокший за секунду до нитки, и уже отчаялся, когда увидел её. Она шла через площадь к набережной, в сторону старого порта. Не бежала, не пряталась, не искала укрытия, а шла медленно, подставив лицо дождю. И на этом лице застыло выражение такого чистого, незамутнённого блаженства, почти экстаза, что у Матвея перехватило дыхание. Она улыбалась дождю. И тут он заметил кое-что ещё. Дождь обтекал её. Капли, падая на её плечи, на волосы, на тонкую ткань платья, словно замедлялись в последний момент, скользили по коже, не впитываясь, а скатываясь вниз крупными, сверкающими жемчужинами. Её платье оставалось сухим — настолько сухим, насколько это вообще возможно в такой ливень. Она сияла в этом потоке воды, как маяк в шторм, как существо, для которого дождь был родной стихией. Матвей догнал её в несколько широких шагов.

— Извините! — выпалил он, поравнявшись с ней и чувствуя себя полным идиотом. Вода стекала с его волос прямо в глаза, футболка прилипла к телу, а он стоял и пытался заговорить с самой красивой и странной девушкой, которую когда-либо видел. — Простите, пожалуйста, я понимаю, что это выглядит безумно… даже очень безумно… но я…

Она остановилась и повернулась к нему. Дождь стекал по её лицу — по лбу, по щекам, по подбородку, — но она не жмурилась, а смотрела на него с лёгким, чуть насмешливым любопытством. Глаза сияли ярче обычного, в них отражались вспышки молний, полыхающие где-то над океаном. Она была прекрасна. Нереально, пугающе прекрасна.

— Я Матвей, — выпалил он, пытаясь перекричать шум дождя. — Мы в библиотеке рядом сидели. Я видел, вы «Поэтические воззрения» читали. Я тоже… я курсовую пишу. Про водных духов. Про русалок, про водяных, про всю эту мифологию. И я подумал — может, вы тоже этим интересуетесь? Может, нам по пути?

Он замолчал, чувствуя, как румянец заливает лицо, хотя из-за дождя это было незаметно. Стоять под проливным дождём, в промокшей насквозь одежде, и нести эту чушь незнакомой девушке, которая смотрит на тебя с лёгкой, чуть насмешливой улыбкой, — это было дно. Абсолютное дно его социальных навыков. Она смотрела на него — секунду, две, три. Ливень хлестал по ним, но, кажется, никого из них это не волновало. А потом она улыбнулась — не той лёгкой улыбкой, что в библиотеке, а настоящей, тёплой, открытой, от которой у Матвея внутри что-то перевернулось и растаяло.

— Эдвена, — сказала она. Голос у неё оказался таким же, как глаза, — глубоким, текучим, с лёгкой, едва уловимой вибрацией, от которой по коже бежали мурашки, несмотря на тёплый дождь. — Можно просто Эда.

— Эда, — повторил Матвей. — Красивое. Необычное. Никогда такого не слышал.

— Родители назвали, — ответила она просто. — Там, откуда я родом, такие имена — обычное дело.

— А откуда ты родом? — спросил Матвей, чувствуя, что разговор наконец-то уходит в правильное, безопасное русло. Ну, насколько вообще можно говорить о безопасности, стоя под ливнем с девушкой, которая не мокнет.

Эда посмотрела на небо. Молния сверкнула совсем рядом, где-то над маяком в старом порту, и гром грянул так, что заложило уши.

— Оттуда, где много воды, — сказала она, и в её голосе послышалась грусть. — Очень много воды. Больше, чем земли. Больше, чем неба.

— Север? Где-то у океана? — предположил Матвей, перебирая в уме все известные ему прибрежные города и страны. — Может, Норвегия? Или Канада?

Эда усмехнулась, но ничего не ответила. Вместо этого она развернулась и пошла дальше, и Матвей, повинуясь какому-то древнему, почти животному инстинкту, пошёл рядом. Он не знал, куда они идут, и ему было всё равно. В этой стене воды они были вдвоём, отрезанные от остального мира, и это чувство изоляции было странно уютным, почти интимным. Ливень превратился из врага в союзника. Он скрывал их от посторонних глаз, создавал кокон из шума и влаги, в котором существовали только они двое.

Они вышли на набережную, к парапету, за которым плескался океан. Внизу, в серой пелене дождя, вода казалась чёрной, тяжёлой, покрытой рябью от миллионов ударов капель. На горизонте смутно угадывались силуэты кораблей, маяк мигал красным огнём, а небо над океаном было таким же свинцовым, как и над городом. Всё расплывалось, теряло очертания, становилось похожим на подводный мир, на затонувшую Атлантиду, на мираж.

— Красиво, — тихо сказала Эда, останавливаясь у гранитного парапета и глядя на воду. — Иногда я смотрю на всё это и не верю, что живу здесь.

— А где ты жила раньше? — осторожно спросил Матвей, вставая рядом.

Она помолчала. Ветер трепал её платиновые волосы, которые, несмотря на ливень, уже начинали высыхать — или, может быть, они никогда и не были по-настоящему мокрыми. Она повернулась к нему, и в её глазах плескалась такая тоска, такая бездонная глубина, что Матвею стало не по себе. Ему захотелось отвести взгляд, но он не мог — её глаза держали его, как магнитом.

— Там, где вода была живой, — сказала она тихо, почти шёпотом. — Где она дышала, текла, помнила. Где каждое течение имело имя, а каждая капля знала своё место. Где можно было плыть бесконечно долго и никогда не увидеть берега, но при этом чувствовать себя дома. А здесь… здесь вода заперта в камне. В реках с бетонными берегами, в прудах с решётками, в фонтанах, которые работают по расписанию. Здесь вода мёртвая. Она не помнит ничего, кроме хлорки и фильтров.

— Вода бывает мёртвой? — переспросил Матвей, и в его голове тут же всплыли русские народные сказки с живой и мёртвой водой, которые он читал для курсовой.

— Ещё как, — Эда усмехнулась, но в её усмешке не было веселья, только горечь. — Живая вода течёт, движется, помнит всё, что происходило на её берегах и в её глубинах. Она несёт в себе жизнь и историю. Она может исцелять и давать силу. Мёртвая — стоит на месте. Как в чашке. Или в бассейне. Её можно пить, но она не даёт ничего, кроме утоления жажды. Она пустая.

— Ты очень странно говоришь, Эда, — сказал Матвей честно. — Но мне нравится. Ты как будто из другого мира. Не с севера, не из Норвегии, а именно из другого мира. Из сказки. Или из мифа.

Она вздрогнула. Едва заметно, но Матвей — со своей обострённой после сотен прочитанных книг наблюдательностью — увидел, как дрогнули её ресницы, как на мгновение сжались пальцы на парапете.

— Спасибо, Матвей, — сказала она тихо. — Ты тоже не такой, как все. Ты смотришь и видишь. Это редкое качество. Опасное, но редкое.

— Что в нём опасного? — не понял он.

— Опасность в том, что, увидев однажды то, что скрыто от других, ты уже не сможешь закрыть глаза. Ты будешь искать правду, даже если она окажется страшной. Даже если она разрушит твой привычный мир. Даже если она убьёт тебя.

Матвей хотел возразить, сказать что-то остроумное, но слова застряли в горле. Потому что она была права. Он чувствовал это каждой клеточкой своего тела. Стоя здесь, под ливнем, рядом с этой странной, невероятной девушкой, он уже не мог представить, что вернётся к своей обычной жизни — к лекциям, к курсовой, к посиделкам с друзьями в их лофте. Что-то изменилось. Что-то сдвинулось в самой основе его мира. И он не хотел возвращаться обратно.

Они стояли молча, глядя на океан. Молчание было уютным, почти родным, несмотря на то, что они знали друг друга от силы полчаса. Матвей чувствовал, как между ними протягивается невидимая нить — тонкая, но прочная, как паутина. Он боялся пошевелиться, чтобы не порвать её.

— Слушай, — он набрался смелости и повернулся к ней. — Я понимаю, что мы только познакомились, и это, наверное, слишком нагло с моей стороны. Но, может, выпьем чего-нибудь? Не здесь, конечно, а в кафе где-нибудь? Я просто… я хочу поговорить с тобой ещё. О воде, о русалках, о живых реках, о чём угодно. Просто поговорить. Ты очень интересный собеседник.

Эда посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. В её глазах снова плескалась та самая бездна, в которой, казалось, можно было разглядеть целый океан — с его штормами, течениями, коралловыми рифами и тёмными впадинами. Она словно взвешивала что-то, принимала решение — можно ли ему доверять, стоит ли продолжать эту игру. А потом кивнула.

— Хорошо, — сказала она просто. — Но только не кофе. Я не пью кофе.

— А что ты пьёшь? — улыбнулся Матвей, чувствуя, как внутри разливается тепло, несмотря на промокшую одежду.

— Воду, — ответила Эда, и в её голосе послышалась лёгкая, чуть грустная насмешка над самой собой. — Только воду. И ещё… — она запнулась, бросила взгляд на океан. — Мне нужно быть ближе к воде. К океану. Можно мы пойдём туда, вниз? К самой кромке?

Матвей посмотрел на неё, потом на крутой спуск к пляжу, который находился прямо под набережной, потом снова на неё.

— Там мокро, — сказал он глупо. — Ну, в смысле, там вообще воды по щиколотку после такого ливня.

— Я люблю, когда мокро, — улыбнулась Эда, и в этой улыбке было столько искренней, детской радости, что Матвей невольно улыбнулся в ответ. — Я вообще всё это люблю. — Она обвела рукой ливень, океан, свинцовое небо, сверкающие молнии. — Это напоминает мне о доме.

— О доме, — повторил Матвей. — Ты часто говоришь о доме. Ты скучаешь?

Эда отвела взгляд. Её лицо на мгновение стало таким беззащитным, таким уязвимым, что Матвей почувствовал острую, почти физическую боль в груди. Когда она снова посмотрела на него, в её глазах стояли слёзы — или, может быть, это просто были капли дождя, но ему хотелось верить, что она всё-таки человек и умеет плакать.

— Очень, — сказала она тихо, и её голос дрогнул. — Так сильно, что иногда не могу дышать. Просыпаюсь по ночам и чувствую, как вода зовёт меня обратно. Но дом… дом нельзя вернуть. Можно только помнить. И иногда — видеть во сне.